ТЁМНОЕ ЗЕРКАЛО. Книга первая. СВЯЩЕННЫЙ ОБЕТ
- -
- 100%
- +
— Тогда ладно, — сказала Галина Сергеевна просто, как говорят люди, всю жизнь умевшие принимать удары судьбы. — Тогда я согласная быть призраком. Лишь бы внука увидеть. Только вы уж объясните мне, девочка, как тут у вас всё устроено. А то я ничего не понимаю, а не понимать в моём возрасте, знаете ли, неприлично.
В зале на минус седьмом этаже плакали взрослые мужчины и женщины — лучшие физики и инженеры страны. Соколов сидел, закрыв лицо руками. Фельдман стоял неподвижно, и по его лицу текли слёзы, которых он не вытирал. Даже Лаврентьев — Артём заметил это краем глаза — смотрел на динамик с выражением, которое на его лице сходило за потрясение: лёгкое движение бровей, чуть приоткрытые губы. Человек без эмоций впервые, кажется, столкнулся с чем-то, что пробивало даже его броню.
Только Артём не плакал. Он смотрел на ровную, живую линию редукции на экране — на доказательство того, что в доме, который он построил, на подвесе, который он рассчитал, в тишине, которую он создал, проснулась душа, — и чувствовал не радость и не торжество, а тяжесть. Огромную, оседающую на плечи тяжесть. Потому что инженер в нём уже задавал следующий вопрос. Раз можно разбудить мёртвую учительницу — можно разбудить кого угодно. Раз эту силу теперь доказали приборами — её захотят все. И не для того, чтобы воскрешать бабушек ради встречи с внуками.
Лаврентьев словно прочитал его мысли. Он подошёл к Артёму, не сводя глаз с экрана, и сказал негромко, своим ровным, лишённым тепла голосом:
— Поздравляю. Мы только что доказали, что смерть — это инженерная проблема. А раз проблема инженерная — значит, у неё есть решение. И значит, скоро всё изменится. — Он повернулся к Артёму, и в его спокойных глазах не было ни радости, ни ужаса — только холодная ясность. — Готовьтесь, Ковалёв. То, что вы видите сейчас, — слёзы, объятия, бабушка и внук, — это последний день, когда всё было просто. С завтрашнего дня начнётся очень сложное. И очень опасное. Потому что бессмертие — это слишком большая сила, чтобы человечество не передралось из-за неё.
Он оказался прав. Но Артём понял всю глубину его правоты только годы спустя.
Эксперимент длился ещё восемь часов. Они говорили с Галиной Сергеевной — объясняли, успокаивали, учили её существовать заново. Под утро её узор перевели в стабильное хранение, в специально подготовленное ядро, где она должна была остаться надолго — первый в истории постоянный кремниевый житель. Команда расходилась под рассвет, измотанная, оглушённая, переменившаяся навсегда.
Артём вышел на поверхность последним. Над сосновым лесом вставало бледное февральское солнце, снег розовел, и было так тихо, что слышно было, как падает с ветки потревоженная белкой снежная шапка. Он стоял и думал о том, что несколько часов назад умершая женщина впервые за три недели спросила про внука. И что где-то в Туле живёт мальчик Серёжа, который не знает, что его бабушка вернулась — другой, странной, но живой.
И ещё он думал о словах Лаврентьева. «Это последний день, когда всё было просто».
Артём посмотрел на встающее солнце и впервые за всю свою жизнь — за все восемь лет войны, за все операции, за все потери — по-настоящему испугался будущего. Не за себя. За дочь. За мать. За Елену. За весь этот мирный, ничего не знающий мир, который проснётся сегодня утром в стране, где смерть только что перестала быть концом.
Он достал телефон, набрал Елену — она уехала десять минут назад.
— Ты как? — спросил он.
— Не знаю, — призналась она, и голос её был странным, надтреснутым. — Я сделала то, ради чего жила. И мне почему-то страшно. Как будто мы открыли дверь, которую нельзя закрыть. Артём… что мы наделали?
— Мы вернули бабушку внуку, — сказал он мягко. — Сегодня — это. Только это. Остальное — завтра.
— А завтра?
Артём посмотрел на розовый снег, на встающее солнце, на мир, который ещё был простым.
— А завтра мы постараемся, чтобы из этого вышло добро, а не беда, — сказал он. — Это всё, что мы можем. Стараться.
Но даже когда он это говорил, инстинкт солдата — тот, что никогда его не обманывал, — выл тревогу. Дверь была открыта. И в неё уже задувал холодный, очень холодный ветер из глубин космоса, где терпеливо ждала своего часа Станция, которой ещё даже не было. Которую им только предстояло построить.
Глава 9. Тубулин
*Москва — наукоград, 2031*
После пробуждения Галины Сергеевны проект изменился. Раньше это была лаборатория, искавшая истину. Теперь это была стройка, возводившая будущее, — и стройка лихорадочная, потому что доказательство, полученное в феврале, не осталось тайной надолго. Через закрытые каналы оно дошло до правительств, а через правительства — до денег. Деньги хлынули рекой: на проект «Импринт» обрушилось финансирование, какого Артём не видел даже в самых щедрых военных программах. И вместе с деньгами обрушилось давление. Сроки. Требования. Нетерпение людей, которые не понимали физики, но очень хорошо понимали, какую власть даёт бессмертие.
— Они хотят Станцию, — сказал Фельдман на закрытом совещании в марте. — Большую. Настоящую. Не наш лабораторный прототип на пятьдесят матриц, а промышленную, на тысячи. И они хотят её вчера. — Он обвёл команду тяжёлым взглядом. — Я торговался как мог. Выторговал полтора года. К концу тридцать второго мы должны запустить Станцию, способную снимать, хранить и пробуждать матрицы массово. И полностью автономно.
— Зачем автономно? — спросил Артём. — У нас есть операторы.
— Затем, — ответил вместо Фельдмана Лаврентьев, — что конечная цель — космос. Станция должна работать там, где не будет ни одного человека на миллиарды километров. На орбите. В поясе астероидов. За Юпитером. Она должна сама принимать решения: чью матрицу снять, когда, какую разбудить, как обслуживать кремниевых. Без нас. — Он говорил спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Я проектирую её автономные протоколы. Она будет умнее любого из нас в своей области. И, в отличие от нас, никогда не устанет, не испугается и не ошибётся из-за эмоций.
Артёму это не понравилось. Очень не понравилось. Но возразить было нечего — логика была безупречной. Космос действительно не оставлял выбора.
Сердцем Станции был тубулин — искусственный, синтетический белок, который команда химиков выращивала в специальных биореакторах. Это был ключ ко всему: молекула, идентичная той, что держит форму нейронов в живом мозге, но переделанная так, чтобы хранить квантовую когерентность не доли секунды, а часами и сутками. Природный тубулин — нежный, капризный, гибнущий от малейшего тепла или примеси. Синтетический — упрямый, стабильный, почти вечный.
Артём впервые увидел реактор тубулинового синтеза летом. Огромный, в три этажа, опутанный криогенными трубами, гудящий, он напоминал не химическую установку, а орган какого-то исполинского существа. Внутри, в стерильной темноте, под точно выверенными полями, молекула за молекулой собирался материал, из которого человечество собиралось отлить себе бессмертие.
— Красиво, правда? — сказала Елена, стоя рядом с ним за толстым стеклом. — Мы выращиваем вещество, которое будет помнить за нас. Когда нас не станет.
— Мне всё время кажется, что это живое, — признался Артём.
— Так и есть. На грани. — Она прижала ладонь к стеклу. — Знаешь, что меня поражает? Природе понадобились миллиарды лет, чтобы изобрести микротрубочку — структуру, в которой может жить сознание. А мы за пятнадцать лет научились делать её лучше природы. Стабильнее. Долговечнее. Мы — единственный известный нам вид, который переделывает материал собственной души. — Она помолчала. — Иногда я думаю: а имеем ли мы право? А потом вспоминаю Галину Сергеевну, которая хочет увидеть внука, и понимаю — имеем. Должны.
К этому времени их с Артёмом отношения перестали быть тайной для них самих. Они не торопились — оба были битые жизнью, оба знали цену поспешным решениям. Но они уже жили вместе по выходным, уже Елена познакомилась с Ирой (дочь приняла её с настороженной ревностью, которая медленно таяла), уже Лидия Павловна донимала Артёма звонками: «Когда познакомишь? Я не молодею, Артёмка, я хочу понянчить внуков, пока руки держат!»
Работа поглощала их без остатка. Артём отвечал за две вещи. Первая — двигательная и защитная архитектура будущих космических носителей: как сделать так, чтобы корпус с кремниевым внутри выдерживал манёвры, радиацию, удары микрометеоритов, годы автономии. Вторая, более деликатная, — стыковка его инженерных решений с автономными протоколами Лаврентьева. И вот здесь между ними постоянно тлел конфликт.
— Вы не предусмотрели аварийного ручного контроля, — сказал Артём однажды, разбирая схему боевого носителя, которую набросал Лаврентьев. — Если автономика Станции откажет или примет неверное решение, кремниевый внутри окажется заперт в корпусе, которым он не управляет. Это смертельная ловушка.
— Автономика не примет неверного решения, — спокойно ответил Лаврентьев.
— Любая система рано или поздно ошибается. — Артём говорил жёстко, как говорил когда-то с командирами, посылавшими людей на смерть ради красивого плана. — Я восемь лет провёл там, где красивые планы убивали людей. Первое правило: всегда оставляй человеку возможность взять управление на себя. Всегда. Иначе ты строишь не инструмент, а гроб с автопилотом.
— Человек — это и есть источник ошибок, — возразил Лаврентьев без раздражения, просто констатируя. — Эмоции, паника, усталость, привязанности. Вы хотите оставить системе слабое звено. Я хочу его убрать.
— А я хочу, чтобы у живой души всегда оставался выбор, — отрезал Артём. — Это не слабость. Это достоинство. Машина, которая не оставляет человеку выбора, — это тюрьма, как бы хорошо она ни считала.
Спор дошёл до Фельдмана. Академик выслушал обоих, долго молчал, потом сказал:
— Ставьте ручной контроль, Лаврентьев. Ковалёв прав. — И, когда тот, не споря, кивнул и ушёл выполнять, добавил Артёму вполголоса: — Запомните этот разговор, Ковалёв. И запомните, что он сдался слишком легко. Лаврентьев никогда не уступает в логике. Если он уступил — значит, посчитал, что это неважно. Значит, в его картине мира ручной контроль всё равно никогда не понадобится. А это означает, что в его картине мира что-то предусмотрено такое, чего мы с вами пока не видим. — Фельдман пожевал губами. — Я доверяю Лаврентьеву строить Станцию. Но я не доверяю Лаврентьеву решать, какой ей быть. Это разные вещи. И граница между ними — самое тонкое место во всём нашем проекте.
Артём запомнил. И годы спустя поймёт, насколько прав был старик.
Станция росла. К осени тридцать первого вырыли новые уровни — Станция уходила вглубь земли на пятнадцать этажей, потому что только глубоко под землёй можно было обеспечить ту тишину и стабильность, которых требовали кубиты. Артём наблюдал, как разрастается светящееся ядро — уже не размером с машину, а с целое здание, тысячи ветвящихся тубулиновых волокон, в которых пробегали вспышки мысли. Только теперь это была не одна мысль. Станция была способна держать тысячи матриц одновременно — спящих и активных. Целый город душ под московским лесом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.