Берег, которого больше нет

Глава 1. Пока есть свет

Варвара велела сыну придержать раму, а сама полезла на табурет с ножом и полосой старого полотна. Из окна выдувало прямо на постель. До настоящего холода оставалось ещё время, но вчера Яков принёс первую вязанку дров под навес, и с этого дня всё, чего не сделали летом, стало недоделанным к зиме.

— Не на себя, Павлик. К стене прижимай.

— Я прижимаю.

— Так держи крепче, она шевелится.

Павлик стоял на коленях на широком подоконнике, лицом к окну, и ладонями прижимал раму к стене. Ступни в залатанных чулках свисали в комнату. Варвара устроилась правее на табурете, отодвинула его ступню и поддела ножом засохшую замазку; кусочек отскочил Павлику за ворот.

Он задёргался.

— Не отпускай!

— Кусается!

Варвара зажала раму плечом, вытащила за воротник кусочек и показала ему на ладони.

— Зверь какой. С пальцем.

Павлик засмеялся, но колени у него уже болели. Мать это видела; оставалось закончить одну щель, и тогда можно было бы отпустить его со спокойной совестью. Она затолкала ткань глубже, провела вдоль неё тупой стороной ножа. Получилось ровно, только внизу торчал синий кончик. Когда-то из этого полотна было сшито её платье, потом передник, потом нижняя часть рукава на Павликовой рубашке. Последний лоскут должен был уберечь ребёнка от сквозняка.

— Всё. Слезай.

Мальчик спустился на пол и придержал мать за локоть, пока она сходила с табурета. Варвара положила нож возле тряпок и посмотрела на окно со стороны: синий кончик почти не виден.

За спиной открылась дверь. Нина вошла с платьем на вытянутых руках, словно несла поднос с полной посудой.

— Мама, ты не видела катушку? Зелёную.

— Где положила, там и лежит.

— Если бы там лежала, я бы у тебя не спрашивала.

Павлик метнулся к двери, пока мать не вспомнила другую работу. Нина пропустила его, обернув платье вокруг собственной руки, но он всё-таки задел подол. На ситце остался серый след.

— Ах ты поросёнок!

— Отряхни, — посоветовала Варвара. — Ничего ему не будет.

— Павлику точно ничего не будет.

Она вынесла вещь в сени. Ей было девятнадцать, она шила уже лучше матери, а за работу всё ещё получала столько, сколько заказчица считала нужным дать дочке знакомой женщины. Платье принесла учительница из Павликовой школы: в талии тесно, на плечах свободно, и нужно как-нибудь переделать к воскресенью, только материала больше нет. Нина вчера до полуночи выпарывала боковые швы, а утром объявила, что учительница хочет вырасти сразу в двух направлениях и требует от платья верности прежнему размеру.

Варвара тогда смеялась. Теперь она собирала крошки замазки с подоконника и думала о муке: вечером ждали Мишу, он приезжал из Рыбинска не каждую неделю, и к его приезду хотелось испечь пирог. Со щавелем было поздно, капуста ещё не дошла. Оставалась картошка. Миша ел любую начинку, но Нина наверняка скажет, что картошка и так в доме каждый день.

— Зелёная в чашке с пуговицами, — крикнула Варвара в сени. — Я её убрала, кот катал.

— Так что же ты сразу не сказала?

— А ты сразу не спросила, не убирала ли я.

Из сеней донеслось выразительное молчание. Варвара улыбнулась и пошла к печи.

Сентябрь в Мологе в тот год долго не решался стать осенью. Утром на траве стояла холодная роса, а днём солнце грело плечи через кофту. В кухонное окно летели мухи, одуревшие от своего долголетия. Варвара выгнала двух полотенцем, третью оставила: села высоко, не достанешь. На плите доходил чугунок с картофелем, в миске под полотном поднималось тесто. Ей нравился этот час перед возвращением домашних, когда работа уже была начата и ещё не пришлось подавать на стол. Можно было верить, что все придут вовремя.

Яков задерживался. Он с утра поработал, потом ушёл на собрание, хотя обычно старался на такие собрания не попадать. Варвара сама напомнила: сходи, говорят, будут толковать о переселении. С прошлого года про большую воду знали, пересказывали друг другу, сколько дадут за дома, куда поедут, кого оставят до последнего. Соседка Матрёна уверяла, что сперва насыплют вокруг города вал; другой сосед смеялся над ней и спрашивал, не захочет ли она жить на дне кастрюли. Варвара не спорила ни с тем, ни с другой. Про воду говорили много, а хлеб пока следовало вынимать из печи вовремя.

Она накрыла стол для раскатки, высыпала немного муки. Нина вернулась с платьем и села у окна. Зелёная нитка наконец нашлась; оказалась на оттенок темнее, чем нужно. Девушка поднесла её к ткани, прищурилась и вздохнула.

— Под руками не видно будет, — сказала Варвара.

— Под руками у неё как раз всё видно. Она ими машет.

— За что же тебе платят.

— За то, что я с ней не машу.

Варвара оторвала от теста кусочек и бросила дочери. Нина поймала, сунула в рот и тут же поморщилась.

— Сырое!

— Ты же раньше любила.

— Мне раньше шесть лет было.

— Вот и не рассуждай. Дай соль.

Соль стояла у самой Варвариной руки. Нина посмотрела на неё, на мать и, ничего не сказав, передала солонку через стол. Потом улыбнулась: рассердиться не получилось.

Михаил вошёл со двора, прежде чем кто-нибудь услышал калитку. Он был без шапки, с мокрыми волосами, и нёс под мышкой длинный свёрток. На пороге остановился, втянул носом воздух и сказал:

— А я вовремя.

Варвара сразу вытерла ладони о передник.

— Мокрый откуда? Дождя нет.

— Умылся.

— Где ты умылся?

— У колонки. Мам, да я не из реки вылез.

Она всё равно тронула его волосы. Миша наклонился, чтобы поцеловать её, и свёрток ударил Варвару в локоть.

— Ты хоть свою палку убери.

— Это бумага.

— Тем более.

Он прислонил свёрток к стене, снял пиджак. На локте было светлое пятно. Варвара провела по нему пальцем, Миша отвёл руку.

— Известь. Сам вычищу.

— Ты ел?

— Ел.

— Что?

— С утра.

Нина засмеялась, не поднимая головы. Варвара поставила перед сыном миску с картофелем, велела взять хлеб и только тогда дала ему поздороваться с сестрой. Он наклонился к ней через спинку стула, ткнулся носом в волосы. Нина увернулась.

— Не лезь. У меня иголка.

— Я соскучился.

— А я ещё нет. Отойди к обеду, там посмотрим.

Михаил сел, разломил горячую картофелину. По тому, как он взялся за еду, Варвара поняла: с утра было только питьё. Лицо стало худее, возле виска белела полоска кожи, не тронутая солнцем. На работе Миша теперь снимал шапку, как человек, уже не боявшийся показаться мальчишкой. Она хотела спросить про эту работу первой, до Якова: муж умеет так поставить вопрос, что любой ответ покажется оправданием. Но сын сам сказал:

— Меня взяли.

Нина перестала шить.

— Куда?

— На измерения. К группе, которая на стройке. Я вам писал.

— Ты писал, что подал, — сказала Варвара.

— Теперь взяли. Пока помощником, там посмотрим. Зря, что ли, учился.

Он потянулся за хлебом, обнаружил, что пальцы в земле, и огляделся, ища тряпку. Варвара подала полотенце. Работал он в Рыбинске уже второй год, но до сих пор называл прежнее место «пока». Техническая учёба обещала ему совсем другое будущее; какое именно, Варвара не всегда понимала. Важно было, чтобы платили, чтобы не простудился и чтобы сам был доволен. Сейчас он был доволен до неловкости: даже ел торопливо, будто картошка задерживала новость.

— Это на той самой? — спросила она.

— На той самой, мам.

— Значит, далеко теперь?

— По-разному. Зимой, может, буду ближе. Мне ещё не сказали.

— А ты уже согласился.

Миша прожевал. На лице у него появилось терпеливое выражение, которое Варвара с некоторых пор не любила: так взрослые выслушивают ребёнка, задавшего слишком простой вопрос.

— Согласился.

— Ну и слава богу, — сказала она. — Картошку ешь, остынет.

В сенях застучали сапоги Якова. Он вошёл, долго отмывал руки над ведром, плеснул себе на шею, потом распрямился и увидел сына. Радость у него сперва показывалась в глазах и только потом на лице; Варвара ещё не успела улыбнуться в ответ, а Яков уже спрятал всё за обычным прищуром.

— Начальство приехало.

— Здравствуй, пап.

Они обнялись, стукнув друг друга по спине. Яков отстранил сына за плечи, посмотрел, не вырос ли тот ещё за месяц. Михаил был выше его на полголовы, и это каждый раз будто требовало новой проверки.

— Ну, рассказывай.

— Ты сам рассказывай, — сказала Варвара. — Что у вас там решили?

Муж снял сапоги, отставил их к стене. На его носке торчал большой палец. Утром она дала целые, значит, протёр по дороге. Неужели опять ноготь не обрезал.

— Воду будут поднимать, — ответил он.

— Это мы и так знаем.

— Будем знать ещё раз.

— Яков.

Он сел к столу, взял предложенную миску, но есть не начал.

— Переселять начнут. Не всё сразу. Кому куда, ещё будут разбирать. Говорили, приезжие будут смотреть дома, хозяйство. Объявят.

Из передней появился Павлик. Никто не заметил, когда он вернулся со двора. На щеке у него тянулась чистая полоса, будто он недавно размазывал грязь мокрым пальцем.

— А школу тоже?

— Что школу?

— Переселят?

Яков посмотрел на младшего.

— И школу.

— Со стёклами?

Нина прыснула. Павлик обиделся раньше, чем она объяснила:

— Да тебя в другую запишут, глупый. В каком городе будешь, там и пойдёшь.

— Я не про себя. У нас второе стекло новое. В пятом окне.

— Новое тоже возьмут, — сказал Яков.

Мальчик придвинулся к столу. Михаил посадил его рядом, но Павлик, занятый окнами школы, ещё не обрадовался брату как следует.

Варвара принесла Якову хлеб. Известие было ровно таким, какого ждали, и всё-таки ей захотелось придраться к мужу: неужели там не сказали ничего более вразумительного? Сколько ждать, когда начинать разбирать, откуда взять подводы, как жить зимой? В комнате, где сидели её дети, каждый предмет стоял на своём месте. Даже горшок с геранью повернулся за лето к свету так привычно, что белая трещина на боку стала совсем незаметна. Варвара подняла горшок и развернула трещиной в комнату.

— Куда же нам?

— В Рыбинске места будут, — сказал Михаил. — Строить надо, людей нужно много.

Яков наконец взялся за ложку.

— Тебя спросили, где людей нужно?

— Я и про место говорю.

— Говоришь.

Нина положила платье на колени.

— А я бы поехала.

Мать посмотрела на неё.

— Куда бы ты поехала?

— В Рыбинск. Ты сама спросила.

— Я спросила про нас.

— Так я с вами.

Девушка произнесла это легко, но на щеках у неё появился цвет. Варвара узнала то же выражение, с каким Нина в четырнадцать лет упросила купить туфли на каблуке, а потом неделю ходила в них только по комнате, потому что на улице было больно.

— На что ты там жить станешь?

— Здесь же живу.

— Здесь дом.

Михаил отодвинул миску. Варвара собралась добавить, что в чужом городе одно жильё чего стоит, но сын уже потянулся к своему свёртку. Вытащил из бечёвки несколько листов, расправил самый большой. На бумаге были линии, цифры и широкая синяя полоса. Миша оглядел стол; перед ним оставались крошки, картофельная кожура и солонка.

— Дайте я покажу.

— Только не на тесто, — сказала Варвара.

Яков придержал край листа тяжёлой ладонью. Павлик полез на скамью, чтобы видеть сверху. Нина поднялась и встала за братом. Варвара осталась на своём месте, у печи, с мучным полотенцем в руках.

— Это не настоящий план, я перерисовал, — пояснил Михаил. — Чтобы вам понятно было. Вот Волга. Здесь Молога. Здесь будет подпор.

Яков наклонился ближе.

— А высота где?

— Я же говорю, схема. По ней мерить нельзя.

— Тогда чего нам по ней смотреть?

— Где будет вода.

Миша провёл пальцем. Палец прошёл по бумаге легко, как по чистой доске. Варвара смотрела на маленькие условные квадратики, обозначавшие город. На один из них капнул жир с Яковой ложки. Муж быстро отнял ложку, но пятно уже расползалось по бумаге.

— Ничего, — сказал Михаил. — Это мой.

Павлик прижал к столу противоположный угол, который заворачивался сам собой.

— А наш дом где?

— Здесь только город. Домов нет.

— Квадратики же есть.

— Это так нарисовано.

Павлик не понял, зачем рисовать квадратики, если по ним нельзя найти свой дом. Он искал ещё немного, потом спросил:

— А после обратно выпустят?

Михаил повернул к нему голову.

— Воду?

— Ну. Если надо будет.

— Для чего?

Мальчик замолчал. Вопрос был слишком большой, а ответ очень простой: чтобы выйти на прежнюю улицу, пройти к своему окну и посмотреть, осталась ли синяя тряпка в раме. Павлик тронул бумагу ногтем.

— Может, не всё надо.

Яков убрал ладонь, и лист свернулся от края до середины. Миша придержал его локтем.

— Паш, это станция. Свет будет. Много света, на целые города. Заводы, машины. Если сделать, как положено, это надолго.

Он говорил уже не мальчику, Варвара слышала. Яков тоже слышал; снова взял ложку и стал есть. Нина смотрела на синюю полосу, прикусив нижнюю губу. Она представляла себе что-то своё, и матери вдруг захотелось сказать, чтобы все перестали толпиться над столом. Пирог не будет готов к вечеру сам.

— И нам дадут? — спросила Варвара.

Михаил поднял глаза.

— Свет-то твой. Чтобы в доме.

— Дадут, наверное. Я откуда знаю, мам.

— Вот я и спрашиваю.

Она отодвинула солонку, забрала у сына бумагу осторожнее, чем собиралась. По середине тянулось жирное пятно. Из-за него схема сделалась обычной домашней вещью: уже лежала за этим столом, уже нуждалась в том, чтобы её сохранили до следующего раза.

— Убирай. Давайте мне картошку чистить.

Нина ушла за миской, Павлик взял нож. Михаил засучил рукава и сел рядом с братом. Яков не стал спорить: разделил последнюю картофелину на четыре части, словно её так легче было съесть, и подвинул опустевшую миску жене.

Пока начинку мяли, разговор свернул к работе. Миша рассказывал о старшем в группе, человеке, который мог целый день сердиться из-за одной отметки, а вечером забыть собственную шапку. Павлик смешил брата, передразнивая учительницу. Нина напомнила ему, что сама собирается нести этой учительнице платье, и потребовала уважения к заказчице. Яков засмеялся первым, негромко, почти беззвучно; за ним начали остальные. Варвара слушала, раскатывая тесто. Оно получилось мягким, податливым, под скалкой проступали мелкие пузырьки.

Поздно вечером Миша лёг в передней на своей прежней кровати. Павлик норовил забраться к нему, хотя уже не умещался поперёк. Братья возились, пока Яков не стукнул в стену.

— Угомонитесь, люди работают с утра.

— Мы тоже работаем, — отозвался Михаил.

— Так выспитесь.

Варвара погасила лампу на кухне. Из комнаты ещё немного доносился шёпот, потом стало тихо. Она постояла у двери: младший лежал у края, положив голые ступни на одеяло, старший во сне уже отнял себе половину подушки. На столе, куда Михаил убрал бумагу, жирное пятно просвечивало сквозь свёрнутый верхний лист.

В спальне Яков сидел на краю постели и обрезал ноготь. Варвара молча показала ему дырявый носок.

— Вижу, — сказал он. — Завтра заштопаю.

— Ты мне ещё чулки начни штопать.

Она села рядом и сняла платок. Кожа под волосами ныла: слишком туго завязала с утра. Яков опустил ножницы.

— В Рыбинске можно дом поставить.

Варвара провела ногтями по затылку, освобождая волосы.

— Заново?

— Этот разобрать. Перевезти.

Она посмотрела на него. Слова прозвучали так буднично, будто речь шла о шкафе. Яков ждал; сам он давно уже перебрал эту возможность, только не начал с неё за столом.

— А печь?

— Печь новую.

— И погреб?

— Выроем.

— И всё потом на свои места?

Яков наклонился за носком.

— Что сможем.

Варвара взяла у него носок, расправила дырку на кулаке. Белый палец мужа торчал из-под штанины, и она вдруг рассердилась на него за эту беспомощную смешную ногу.

— Смочь-то должны, — сказала она. — Детей в разные углы не разгонишь.

Яков ничего не ответил. Подвинулся, освобождая ей место на постели. Варвара осталась сидеть, пока не услышала из передней сонный голос Павлика:

— Миш, ты к стенке. Я упаду.

Старший что-то пробормотал и послушно передвинулся. Пружина скрипнула, потом ещё раз. Варвара сложила носок и положила его поверх своей кофты, чтобы утром не искать.

Глава 2. Не по мерке

Клавдия Семёновна встретила Нину в нижней юбке и сразу, ещё до примерки, сказала, что в прошлый раз платье сидело лучше.

— Вы его в прошлый раз в расстёгнутом виде носили, — напомнила Нина.

— Потому к вам и пришла. Надо было в боках чуть-чуть выпустить, а вы всё распустили.

Учительница держала платье перед собой и смотрела на него поверх очков. Лицо у неё было круглое и строгое, с мягким подбородком. В школе Павлик её боялся. Нина знала, потому что дома он изображал её с большой любовью к подробностям: прижимал локти, выпячивал губы и спрашивал у пустого стула, не утомило ли того собственное молчание.

— Давайте наденем, — сказала она.

В комнате работала печь. На стуле перед ней лежали сухари, на другом — связка ученических тетрадей. Клавдия Семёновна освобождала место для примерки так, словно Нина явилась без предупреждения. Переложила тетради на стол, подхватила сухарь, упавший на пол, бросила в печь и только потом позволила помочь ей с платьем.

Нина стояла сзади, сводила края застёжки. Крючки сошлись легко. В талии теперь было свободнее; лишняя ткань на спине ушла, складки легли как нужно. Учительница покрутилась перед зеркалом, подняла руки.

Нина вздохнула.

— А вы без этого попробуйте.

— Как — без этого? Я руками пользуюсь.

— Я знаю. У Павлика спрошу — он мне покажет.

Клавдия Семёновна повернулась так быстро, что Нина испугалась: лишнее сказала. Потом на лице учительницы появилась улыбка.

— Показывает?

— Ну что вы. Я так.

— Вижу я ваше «так». Весь в отца. Тот тоже слушал и точно заранее знал, что я неправильно скажу.

Она снова посмотрела в зеркало. На секунду стала моложе и будто прислушалась к собственному старому голосу. Нина не знала, что учительница успела учить Якова. Хотелось расспросить, каким он был, когда ещё можно было жаловаться его родителям, но разговор уже вернулся к воротнику.

— А тут не тянет?

— Тут только кажется. Повернитесь.

Нина поправила ткань на плечах. Клавдия Семёновна втянула живот, и вся посадка изменилась.

— Дышите вы, пожалуйста.

— Я дышу.

— Тогда чуть глубже. Платье не угадает, какой вы до обеда будете, а какой после.

Учительница посмотрела на неё в зеркало. Нина уже приготовилась извиняться, но та рассмеялась, громко, некрасиво, запрокинув голову. У неё оказались мелкие неровные зубы. Смех шёл ей больше, чем новая вытачка.

— Хорошо, — сказала она. — Не обидели. Теперь хорошо.

Нина расправила пояс и отошла. Работу можно было считать законченной. Но пока Клавдия Семёновна переодевалась, пока искала деньги в коробочке, а потом в другой коробочке, зашла соседка. Соседке непременно нужно было посмотреть, как получилось. Учительница снова надела платье. Нина села на край свободного стула и заметила под зеркалом длинную тёмную расчёску. На зубьях оставались седые волосы; она отвела глаза, будто увидела что-то неприличное.

— И куда теперь, Клавушка? — спросила соседка. — Дом вам будут возить?

— Мне хозяева не докладывают.

— Я думала, это ваше.

— Было бы моё, я бы знала, как с крышей быть. Течёт вторую осень.

Соседка покачала головой, потом обратилась к Нине:

— А вы куда, Соколовы?

— Мы ещё не знаем.

— Вы отец-то держите поближе. Такой мастер везде пригодится. А то нынче люди всякие. Придёт — и начнёт тебе из трухи дом складывать.

Нина открыла рот, но Клавдия Семёновна опередила:

— Катерина, она деньги ждёт. Дай мне до них добраться.

Она вытолкала соседку в коридор, положила платье на стул и отсчитала Нине плату. Получилось меньше, чем договаривались. Нина посмотрела на деньги, потом на учительницу.

— Тут ещё надо.

Клавдия Семёновна расправила на столе один мятый рубль.

— Я за простой ремонт платила. А ты сколько на него сидела, мне откуда знать.

— Вы же видели, что я делала.

— Видела. Но ведь материал мой.

Нина почувствовала, как разгораются уши. Обычно в такой момент она говорила, что всё равно, а дома плакала от злости или срывалась на Павлике. Мать велела назначать цену до работы. Цену она назначила, получила согласие, только сейчас это согласие почему-то перестало существовать.

— Материал ваш, — сказала Нина. — И платье ваше. А швы мои. Три вечера мои.

— Ты же дома сидишь. Не с чужой работы пришла.

— С чужой мне было бы не до вашего платья.

Учительница замерла, всё ещё держа мятый рубль между пальцами. Через стену было слышно, как Катерина рассказывает кому-то о крыше. Нина испугалась уже не за плату, а за то, что Клавдия Семёновна пожалуется матери: такая грубая выросла, совсем отбилась от рук.

— Я прибавлю, — сказала учительница. — Но ты в другой раз сразу говори, что дорого выйдет.

Она достала недостающие деньги. Нина взяла их, поблагодарила так, словно благодарность могла вернуть им обеим утраченную любезность. На улице пересчитала ещё раз. Сошлось. Довольной она себя не чувствовала.

День был яркий, прохладный. Поднявшийся ветер погнал по улице сухую шелуху. Нина прижала к груди пустой свёрток и пошла длинной дорогой, мимо пристани. До дома можно было вернуться короче, но там ждали ложки, чулки, мама с вопросом, сколько заплатили. Ей нужно было побыть взрослой хотя бы по дороге.

Накануне вечером она не сказала, для чего ей Рыбинск. Миша заговорил о работе, отец — о доме; её желание снова показалось самым необязательным. Учиться она захотела не вчера. После семилетки собиралась поступать, потом мать простудилась, потом уехал Миша, потом Якову задержали расчёт за работу и стало понятно, что Нинины заказы полезнее любой будущей учёбы. Никто не запрещал. Каждый раз нужно было подождать ещё немного.

У пристани грузчики катили бочку. Один пятился, ругался на товарища, второй смеялся и толкал сильнее. От воды шёл запах сырого дерева, рыбы и угля. Пароход стоял далеко, чёрный бок возвышался над низкими судами. Нина остановилась посмотреть, как женщина в клетчатом платке пытается спустить с подводы корзину. Корзина застряла под лавкой, её ручка упёрлась в доску.

— Снизу, снизу возьмите, — посоветовала Нина.

— Так снизу и беру. Ничего я в вашем мужском деле не понимаю.

Платок у женщины сполз на лоб, закрывая глаза. Нина сунула свой свёрток под мышку, взяла корзину за бок. Вместе они потянули; корзина освободилась так внезапно, что женщина едва не села прямо на неё.

— Господи! — выдохнула она. — А вот и мужское дело кончилось.

Снизу донёсся голос:

— Тёть Капа, вы без меня не начинайте. Я же просил.

Молодой мужчина поднялся со сходней, вытирая руки тряпкой. Рабочая куртка расстёгнута, рубашка у ворота потемнела от пота. Волосы лежали мокрой тёмной полосой. Увидев корзину уже на земле, он посмотрел на Нину.