Продано под чужим именем

Глава 3. Хорошая биография

В мастерской было холодно. Марта включила маленький обогреватель под столом и сняла вчерашнее платье, которое успело превратиться из покупки в улику. На сумке белел след клея. Платье она повесила за шкаф, чтобы не видеть.

За ночь на телефон пришло сорок одно уведомление. Семь сообщений от Ады. Остальные — фотографии открытия, отметки галереи, вопросы знакомых. Подруга из училища написала: «Ты там работаешь? Познакомишь?»

Марта закрыла сообщение.

У окна стояла восемнадцатая картина. Пока без подписи. Длинная стойка за стеклом, на ней выцветшие квадраты от снятых ценников. Марта собиралась оставить справа резкий красный участок. Ада просила смягчить его: на предыдущих работах так резко не было.

Она взяла кисть и добавила ещё красного.

Через минуту стало очевидно: вышло хуже.

Марта вытерла кисть. Перечеркнуть Адино решение на холсте оказалось проще, чем написать что-нибудь взамен.

Новая мастерская обходилась в семьдесят четыре тысячи в месяц с отоплением. Здесь были высокий потолок, отдельный туалет и раковина, в которую помещалось ведро. Из окна открывался вид на стену, но стена была достаточно далеко. Марта впервые могла отойти от большой работы на четыре метра и не упереться в кровать.

За полтора года она привыкла к этой возможности так сильно, что считала её почти частью своих рук.

Ада позвонила, когда обогреватель наконец начал пахнуть горячей пылью.

— Ты дома?

— В мастерской.

— Можно приехать?

— Одной.

— Конечно.

Марта убрала чашки со второго стула, потом остановилась и вернула одну. Не из желания наказать. Просто подумала, что Ада сама способна передвинуть чашку.

До её приезда она достала папку с договором. Не тайник, не забытый конверт. Папка стояла на полке между чеками на материалы и инструкцией к осушителю.

На первой странице значилось её полное имя. Галерея принимала произведения на реализацию, указывала согласованный псевдоним, перечисляла вознаграждение. В приложениях были фотографии, размеры и названия. Марта полтора года раздражалась, когда Ада требовала подписывать каждый новый лист, и сейчас испытала к этим листам благодарность.

Она положила рядом телефон с перепиской.

Февраль прошлого года. Синий кружок Адиного профиля. «Ты точно хочешь мужское имя?»

«Оно хорошо звучит».

«Хорошо. Тогда нужна биография».

Ни давления, ни приказа, ни угрозы не заплатить. Марта сама написала про семью переводчиков и театральную мастерскую. В училище их учили делать декорации; этого оказалось достаточно, чтобы дать вымышленному мужчине тридцать лет профессионального прошлого.

Первоначально она выбрала имя для трёх работ. Они стояли у Ады в кладовой почти год. Покупатели отмечали, что у Марты интересное чувство цвета, и покупали другое.

Однажды Ада принесла домой к постоянному клиенту «Светлый коридор», не успев прикрепить старую карточку. Клиент спросил, кто автор. Ада ответила: новый художник, с которым они пока мало работают.

Он спросил цену.

Сто двадцать тысяч.

Не восемнадцать, за которые они пытались продать её на ярмарке, и не тридцать пять с рамой. Сто двадцать.

— Он бы купил и у Марты Кленовой, — сказала тогда Ада.

— Но не купил.

— Мы не проверили.

— Давай и не будем.

Эту последнюю фразу Марта помнила без переписки.

Тогда она ждала Аду в цеху. На полу лежал большой лист упаковочной бумаги: Марта вырезала окно для живописи, а вокруг записывала, кому должна. Оставалось отдать Климу за электричество, купить разбавитель и оплатить зуб, который пока не болел, если жевать справа.

Ада вошла с пустыми руками.

— Оставила, — сказала она.

Марта сначала обрадовалась, потом спросила:

— На примерку?

Они уже оставляли картины в чужих домах. Неделя, две; однажды целое лето. Хозяева привыкали к работе и удивлялись, когда за неё всё-таки просили деньги. Ада тогда ещё соглашалась на такое, говорила, что нужно дать человеку пожить с искусством. Марта видела, как возвращались холсты: у одного по кромке шли капли кухонного жира, другой пах сигаретами. Ни с одним человеком, который пожил с её картиной, она не познакомилась.

Ада вытащила телефон и показала поступление.

— Купил.

— За сколько в итоге?

— Я же сказала.

Марта взяла телефон. Посмотрела дату. Будто подтверждение могло относиться к другому году, к другой вещи.

— Мне нужно выписать ему документы, — сказала Ада. — Пока он не передумал насчёт подарка брату. Как тебя указывать?

— Как мы придумали.

— Ещё можно сказать, что имя рабочее. Он не видел карточку.

Марта вернула телефон.

— Значит, пусть увидит сейчас.

Ада стояла перед ней в расстёгнутом пальто. На сером свитере осталась нитка от упаковки. Она не выглядела человеком, который только что открыл надёжный способ зарабатывать. Скорее женщиной, удачно перебежавшей улицу и ещё не вполне верившей, что оказалась на другой стороне.

— Ты потом не говори, что я тебя заставила, — произнесла она.

— Не буду.

В тот вечер они пошли в магазин и купили сыр, который обычно рассматривали сквозь стекло. Продавец спросил, сколько отрезать, и Марта сказала: весь оставшийся кусок. Он весил чуть больше трёхсот граммов; поступок не был расточительным. Именно это ей и понравилось. Можно захотеть вещь, взять её, и ничего не случится.

Они ели в цеху, положив сыр на ту самую бумагу. Ада провела ладонью по краю стола и спросила, когда Марта напишет что-нибудь ещё. Не «что у тебя есть готового», как прежде, а когда будет следующее.

Марта повернула к ней маленький этюд: дверь подсобного помещения, жёлтый свет, тряпка на батарее.

— Это?

— Да, — сказала Ада. — Только не делай нарочно похожим. Он купил картину. У нас ещё нет фабрики.

Тряпку Марта потом убрала. Дверь осталась. Спустя несколько месяцев большой «Жёлтый выход» занял место на стене у Льва Астахова, а этот этюд так и лежал между двумя кусками картона, без подписи и без рамы. Его никуда не передавали.

К тому времени фраза о театральной мастерской обросла подробностями. Покупателю нравилась мысль о человеке, который много лет делал временные пространства для других, а теперь наконец позволил себе собственную живопись. Марта понимала эту мысль. Она сама так жила. Нужно было изменить только несколько местоимений и удлинить прошлое.

Первое интервью оказалось труднее биографии. Ада прислала вопросы, Марта отвечала ночью. На вопрос «Почему вы почти не выставлялись?» она сначала написала правду: работы не брали туда, куда хотелось попасть. Удалила. Написала: «Долго не видел в этом необходимости».

Утром перечитала и испытала зависть к человеку, который мог себе позволить такой ответ.

Потом были хорошие месяцы. Она не хотела сейчас превращать их в непрерывное унижение. Они с Адой ездили за холстом, промокали, спорили о свете, выбирали белую стену для первой нормальной съёмки. Однажды посреди ночи сняли слишком тяжёлую раму, потому что из-за неё картина становилась похожа на дорогой календарь. Ада сидела на полу, обнимала раму коленями и держала отвёртку так неловко, что Марта отняла её.

— Всё ты должна испортить, — сказала Ада. — Я уже почти стала полезной.

Тогда они смеялись. Отвёртку Марта ей вернула.

Она отодвинула нынешнюю папку. Нижний угол зацепился за пустую чашку. Из чашки высыпалась засохшая крошка.

В старом телефоне ещё должна была оставаться фотография той ночи: Ада внутри рамы, лицо наполовину закрыто волосами. Марта помнила, что хотела отправить её в день рождения и забыла. Сейчас фотография оказалась бы одним из сотен файлов, подтверждающих совместную работу. От этой полезности захотелось убрать всё обратно на полку.

* * *

Ада приехала с кофе и бумажным пакетом булочек. Увидев папку, остановилась.

— Я не отбираю у тебя картины.

— Вчера выглядело иначе.

— Вчера всё пошло ужасно.

— Как его зовут?

Ада поставила пакет.

— Виктор.

— Дальше?

— Лосс. Он занимается озвучиванием. Выступает. Очень способный человек.

— Это я заметила.

Ада села, передвинув чашку.

— Его нельзя было выпускать без разговора с тобой. Это моя ошибка.

Марта села напротив. Она хотела услышать именно эти слова, но после них не почувствовала облегчения.

— Сколько времени ты его знаешь?

— Несколько месяцев.

— Сколько?

— Четыре.

Марта посмотрела на папку.

Четыре месяца назад Ада помогала ей выбирать новый стол. Они спорили, нужен ли колёсикам тормоз, ели на полу суши и смеялись над тем, что у художницы наконец появилась нормальная мебель. Ада уже знала Виктора Лосса.

— Зачем?

— Был покупатель. Он хотел поговорить. Одного письма ему оказалось мало.

— И ты…

— Я не могла дать ему тебя.

— Могла сказать, что у Роэна псевдоним.

— Марта, ты сама написала ему: «Когда я работал над этим в своей старой театральной мастерской…»

Она не договорила.

Марта действительно написала. Покупатель тогда рассказал о своём отце, который был театральным художником. Ей захотелось ответить чем-то близким. Она взяла воспоминание о практике в училище и переставила его в чужую жизнь.

— Ты могла спросить меня.

— Ты бы отказалась.

— Возможно.

— А потом попросила бы найти другой способ продать.

В комнате щёлкнул обогреватель.

Ада сняла крышку с кофе.

— Он поговорил хорошо. Человек успокоился. Потом понадобилось ещё два звонка. Я платила за работу. Всё.

— До вчерашнего вечера.

— Да.

— А картины?

Ада поставила чашку.

— Для выставки нужно было больше материала.

— Ты могла перенести её.

— Мы уже переносили дважды.

— Или сделать маленькую.

— Кирилл Аркадьевич согласился на другую.

Марта вспомнила лицо Бархатова: человек, не торопившийся кивать.

— Он платит?

— Частично.

— И выбирает художников?

— Он хочет понимать, что будет с проектом.

— Не называй меня проектом.

— Я не тебя называю.

Ада сказала это слишком быстро.

Некоторое время они сидели молча. Из коридора донёсся стук: соседняя мастерская выгружала мебель. Кто-то громко объяснял, что стол нужно сначала перевернуть, а уже потом выносить.

Марта положила ладонь на папку.

— Вот мой договор. Здесь моё имя. Вот приложения. Вот эскизы. Вот письма, в которых мы придумываем Роэна. Что ты собираешься говорить?

— Правду.

— Какую из?

Ада поморщилась.

— Ты пишешь картины. Это никто не отрицает.

— Вчера отрицали.

— Вчера Виктор защищался.

— От чего?

— От твоего вопроса.

Марта медленно убрала ладонь с папки.

— Ада, я не собираюсь его жалеть.

— Я не прошу.

— Просишь.

Ада откинулась на спинку стула. Впервые за утро она выглядела не усталой, а злой.

— Хорошо. Давай всё разрушим. Напишем: художника нет, биография выдумана, письма писала женщина, которая в зале делала вид, что просто помогает. Пусть все принесут картины назад. Ты вернёшь свою часть?

Марта посмотрела на окно.

Деньги не лежали в отдельной коробке. Они превратились в эту комнату, в материалы, в оплаченные долги, в полгода, когда не приходилось брать заказы на упаковку косметики. Часть ещё оставалась на счёте. Далеко не всё.

— Они покупали картины, — сказала она.

— Да. И человека, про которого ты им рассказывала.

— Ты тоже рассказывала.

— Конечно, я тоже.

Ада перестала спорить. Это прозвучало хуже обвинений.

Она придвинула к Марте пакет с булочками.

— Я прошу неделю. Не молчание навсегда. Неделю, чтобы исправить форму. Сделать это понятным.

— «Мастерская Роэна»?

— Почему нет?

— Потому что не было никакой мастерской Роэна.

— Теперь есть.

Марта посмотрела на свою неоконченную картину. Красное пятно успело потускнеть.

— Другие художники знают про меня?

— Знают, что есть ведущий автор.

— Кто?

Ада не ответила.

Марта взяла телефон.

— Я хочу их имена и список всех картин. Не только моих.

— Зачем?

— Чтобы понимать, чему именно ты предлагаешь дать неделю.

— Хорошо.

— Сегодня.

Ада кивнула, но Марта теперь смотрела на неё, пока та не произнесла:

— Сегодня.

* * *

После её ухода Марта открыла публикацию галереи.

На первой фотографии стоял Виктор Лосс. Рядом Ада. На второй — он перед «Ночной примеркой». На третьей — она сама, видимая сбоку: поднятый подбородок, телефон в руке, некрасивое напряжение рта.

Подпись к третьей фотографии была нейтральной: «Обсуждение творческого процесса».

В комментариях кто-то спрашивал, что за женщина пристаёт к художнику. Кто-то отвечал, что это, кажется, ассистентка. Другой писал: «Сам был, неприятная сцена».

Она начала ответ.

«Эти картины написала я».

Остановилась.

Не все.

«Девять представленных на выставке работ написала я».

Получалось, будто остальные четыре действительно написал Виктор.

«Стефан Роэн — мой псевдоним».

Тогда зачем письма от мужчины, история театральной мастерской и слова о долгих годах одиночества? Под любым коротким ответом открывался следующий вопрос.

Марта скопировала три предложения в заметки и закрыла страницу.

Она не хотела дать Аде неделю. Но ещё меньше хотела публиковать объяснение, которое сама не могла выдержать до конца.

Вместо этого Марта отсканировала договор и приложения, сохранила переписку отдельно от телефона, собрала фотографии работ по датам. На снимке прошлого декабря «Ночная примерка» стояла у окна без рамы. В зеркале ещё была ручка двери.

Она увеличила фотографию. На полу лежал обрезок голубой ленты, которой Инга закрывала край подрамника перед примеркой рамы. Марта помнила, как ругалась, наступив на него босой ногой.

Телефон зазвонил. Номер был незнакомый.

— Марта Кленова?

— Да.

— Валентина Хольм. Ада дала ваш телефон ещё тогда, на случай доставки. Я хотела спросить о вчерашнем.

Марта присела на край стола.

— Спрашивайте.

— У моей картины есть ещё одна такая же?

Она ожидала другого вопроса.

— С чего вы взяли?

— Я спросила не с чего. Есть?

Марта посмотрела на фотографию.

— Я второй не писала.

В трубке помолчали.

— Это очень странный ответ.

— Другого у меня пока нет.

— Тогда найдите, пожалуйста. Потому что мне недавно предлагали «авторский повтор». И я почему-то решила, что должна радоваться.

Глава 4. Чужая кисть

Валентина назначила встречу в кафе через дорогу от галереи. Марта пришла раньше и выбрала стол у стены. Когда покупательница вошла, выяснилось, что она зарезервировала другой, у окна.

— Там темно, — объяснила Валентина.

Марта пересела.

В дневном свете женщина выглядела иначе. На открытии зелёный жакет казался частью тщательно выбранного образа; сегодня он был просто добротной одеждой с чуть вытянутыми локтями. Валентина сняла очки, протёрла их салфеткой и заказала суп.

— Не возражаете, если поем? У меня дальше склад.

— Конечно.

— Вы будете?

Марта покачала головой.

— Тогда кофе. На голодный желудок неприятные разговоры хуже получаются.

Она сказала это без заботливой интонации, как сообщила бы, что возле окна дует.

Из сумки Валентина достала телефон и открыла переписку.

«Для большого зала может быть выполнен авторский повтор в увеличенном формате».

Сообщение пришло от галереи три недели назад.

— Я спросила, можно ли купить что-то похожее для переговорной, — сказала Валентина. — Не такую же. Похожую по настроению. Ада предложила это. Я отказалась. Решила, что будет странно ходить из одной комнаты в другую и видеть одно и то же.

— Мне ничего не говорили.

— Вы должны знать всё, что предлагает галерея?

Марта подалась вперёд.

— Если речь о моей работе — да.

Валентина положила телефон экраном вниз.

— Вот теперь мы дошли.

Официант принёс воду. Обе дождались, пока он отойдёт.

— Что значит «моей»?

Марта сжала под столом пальцы.

— Я написала «Ночную примерку».

— По чьему эскизу?

— По своему.

— Вы видели эту комнату?

— Я её придумала. Частично. В старом универмаге была примерочная, которую я фотографировала. Зеркало и проход — оттуда. Остальное другое.

— А Роэн что делал?

Марта посмотрела на людей за стеклом. Мужчина тянул собаку мимо уличного столика, собака старалась дочитать интересное место у ножки.

— Стефана Роэна придумали мы с Адой.

Валентина не переспросила. Только опустила руки на колени.

— А человек вчера?

— Нанятый актёр. Я узнала о нём вчера. Имя сегодня.

— Он писал мне?

— Письма писала я.

— Все?

— Не знаю, что вам приходило от галереи. От самого Роэна — вероятно, я. Нужно посмотреть.

Валентина долго молчала. Потом отодвинула стакан с водой на край стола.

— Вероятно.

— Я не хочу сейчас соврать ещё раз.

— Спасибо за позднее усердие.

Марта опустила глаза.

Принесли суп. Валентина не стала его есть.

— Вы написали, что долго не могли вернуться к работе после смерти жены.

Марта вспомнила.

Было короткое письмо. Валентина рассказала, что после смерти мужа полгода не могла переставить его кресло. Ада переслала сообщение с просьбой ответить тепло. Марта сидела в мастерской, усталая и голодная, и решила дать человеку то, чего тот ждёт.

— Да, — сказала она.

— У вас кто-то умер?

— Нет.

Валентина кивнула.

— Вот это хуже, чем подпись.

Марта хотела сказать, что картина всё равно настоящая. Что четыре дня стояла перед белым отражением, что ей пришлось переписать стену, что она сама смотрела на полотно и чувствовала в нём чужое отсутствие.

Она представила, как эти объяснения прозвучат за столом.

— Простите.

— Пока не знаю.

Валентина взяла ложку. Первые несколько ложек съела, глядя мимо Марты.

Потом спросила:

— Вы можете показать мне, как это писали?

Марта достала телефон.

На фотографиях была видна мастерская, окно, холст на разной стадии. Валентина увеличивала снимки, но не комментировала. Задержалась на раннем наброске.

— Тут ещё дверь.

— Ручка. Я убрала.

— Почему?

— Всё становилось слишком понятным. Получалось: здесь кто-то сейчас войдёт. А мне хотелось, чтобы никто не входил.

Валентина подняла на неё глаза.

— Я бы всё равно купила, — сказала она. — Наверное. Не знаю, за те ли деньги.

Вместо благодарности Марта почувствовала почти физическое желание узнать: за какие.

Ей стало стыдно.

* * *

В галерее было пусто. Девушка за стойкой узнала Марту и сразу посмотрела на телефон.

— Ада пока не приехала.

— Я к своей картине, — сказала Валентина. — И к тому, кто отвечает за выдачу.

Девушка выпрямилась.

— Вы хотите забрать раньше?

— Пока хочу посмотреть.

Их пропустили в зал.

«Ночная примерка» висела на прежнем месте. Без вечерней толпы она казалась меньше. Валентина постояла перед ней, потом приблизилась к самому краю.

— Она та?

Марта посмотрела сначала на отражение, потом на верхний левый угол, где под тонкой краской просвечивала тёплая подкладка. У неё не возникло сомнений.

— Да.

— Уверены?

— В том, что вижу спереди, — да. Хотите, можно сверить фотографии состояния.

— У меня Инга всё сняла при упаковке.

Валентина показала экран. На одном снимке был оборот холста. Снизу, возле поперечины, виднелась небольшая прямоугольная заплата.

— Это вы порвали?

— Я задела угол стола, ещё до окончания. Инга помогла укрепить. Ада вам говорила?

— Говорила. И скидку я просила.

— Получили?

— Нет.

Марта неожиданно улыбнулась. Валентина не улыбнулась в ответ.

— Я хочу увидеть оборот, — сказала она подошедшей девушке.

— Мне нужно спросить.