- -
- 100%
- +
— Ты слышишь? — сказал он Лине, которая подошла сзади.
— Гул. Он стал выше тоном.
— Потому что он заполнил почти все пустоты в своём объёме. Теперь ему тесно. Ему нужно наружу.
Арслан обошел блок кругом. С нижней стороны, там, где материал соприкасался со столом, он заметил тончайшие нити — они тянулись от блока к металлической поверхности, пытаясь прорасти в стол. Некоторые уже вросли на глубину миллиметра.
— Если мы не остановим его в ближайшие сутки, — сказал Арслан, — он проест стол, бетонный пол и уйдёт в грунт. А в грунте есть песок, вода и бесконечные пустоты.
— Тогда давайте работать, — сказала Лина.
К четырём часам дня они синтезировали три кандидата. В маленьких пробирках — бесцветные порошки, пахнущие чем-то кислым. Арслан развёл каждый в буферном растворе и нанёс на три маленьких образца-клона, которые заранее вырастили из фрагментов 23.
— Запускай секундомер, — сказал он Лине.
Первый кандидат не дал ничего. Фаги продолжали строить, как ни в чём не бывало. Второй вызвал замедление — скорость роста упала на 30%, но через час восстановилась. Третий...
— Смотри, — прошептала Лина.
На экране микроскопа кристаллические нити перестали удлиняться. Фаги замерли. Бактерии тоже остановились. Всё поле зрения выглядело как застывший стоп-кадр.
— Сработало, — выдохнул Арслан. — Он замёрз.
— Не замёрз. Просто перестал расти.
Они ждали десять минут, двадцать, час. Образец оставался неизменным. Скорость роста — ноль. Арслан потряс пробирку, добавил ещё раствора — эффект усилился. Он повернулся к Лине, и на его лице впервые за двое суток появилось подобие улыбки.
— Мы сделали это. Первая программа. Мы заставили его слушаться.
— Подожди радоваться, — сказала Лина. — Давай проверим, не обратимо ли это.
Они попробовали отмыть образец от сигнальной молекулы, поместив в чистую среду. Сначала ничего. Потом, через тридцать минут, одна нить дрогнула. Потом вторая. Через час образец снова рос — медленно, но неуклонно.
— Обратимо, — констатировал Арслан. — Это хорошо. Значит, мы можем включать и выключать рост как тумблер.
Окрылённые успехом, они решили повторить эксперимент на основном блоке 23. Арслан приготовил дозу кандидата 3, рассчитав концентрацию на объём материала. Лина с сомнением смотрела, как он вводит раствор через шприц в одну из трещин.
— Слишком мало, — сказала она. — Нужно распределить равномерно.
— Это тест. Посмотрим, как отреагирует.
В первые минуты ничего не изменилось. Гул продолжался, пар выходил из трещин. Но потом, минут через пять, частота дыхания начала падать. Гул становился тише, ниже. Трещины, из которых шёл пар, постепенно смыкались — материал начал заполнять их изнутри. И вдруг...
— Он остановился, — сказал Арслан.
Блок затих. Полностью. Ни гула, ни пара, ни вибрации. Он стоял на столе как обычный кусок бетона — тяжёлый, холодный, мёртвый. Арслан подошёл, постучал костяшками. Твёрдый.
— Красота, — прошептал он. — Мы сделали это.
— Не спеши, — Лина всё ещё смотрела на спектрофотометр. — Я замерила pH раствора, которым мы его обработали. Он довольно кислый. Не могло ли это просто... растворить часть связей?
— Но рост же остановился.
— Рост остановился, да. Но давай проверим прочность.
Они взяли образец-клон из первой серии, обработанный кандидатом 3, и поместили его под пресс. Арслан включил нагрузку. Обычный образец выдерживал до 45 МПа. Этот...
Он рассыпался при 12. Мелкая серая пыль высыпалась из пресс-форм.
Лина посмотрела на Арслана. Тот смотрел на пыль.
— Он не остановился, — медленно сказала Лина. — Он распался. Кандидат 3 не заблокировал рост. Он разрушил кристаллическую решётку.
— Но мы видели, что нити перестали расти.
— Они перестали расти, потому что разрушались одновременно со строительством. Динамическое равновесие.
Арслан закрыл глаза. Он представил: десятки миллионов кристаллических связей, которые они разорвали кислотой, замаскированной под сигнальную молекулу. Иммортель не заснул. Он умер. Прямо на их глазах.
А через пять минут пыль на столе начала шевелиться.
— Что это? — спросила Лина, отступая на шаг.
Из серого порошка прорастали новые нити — тонкие, бледные, но живые. Не все фаги погибли. Достаточно, чтобы начать заново.
— Они эволюционируют, — сказал Арслан, глядя на возрождающуюся структуру. — Мы дали им химическую атаку. А они... выработали устойчивость. Прямо на месте.
Лина взяла образец пыли под микроскоп. Фаги изменились. Белковые капсиды стали толще, а на поверхности появились шипы, которые блокировали проникновение сигнальной молекулы.
— Мы создали не программу, — тихо сказал Арслан. — Мы создали тренировку. Они теперь знают нашего врага.
Он отступил от стола, на котором серый порошок уже срастался в крошечный блок. В лаборатории снова загудело — слабо, но уверенно.
— Первая программа провалена, — сказал он. — Нужно другое решение.
Лина посмотрела на него с ужасом и восхищением.
— Какое?
Арслан взял маркер и написал на доске, поверх вчерашних формул:
Эксперимент 2 (новая версия): не химия. Физика. Ультразвук? Магнитное поле? Температурный шок?
И главное — мы не должны их убивать. Мы должны научиться с ними договариваться.
За стеной, на металлическом столе, маленькая пылинка превратилась в комочек размером с горошину. Иммортель не злился. Он просто рос. Он всегда рос.
Глава 5. Эффект стекла
После провала первой программы Арслан не спал ещё двенадцать часов. Он сидел на полу лаборатории, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на доску, где маркером были нацарапаны обрывки идей. Лина принесла ему термос с супом, но он отставил его в сторону.
— Ты так загнёшься, — сказала она.
— Я не могу думать о еде, пока эта штука пожирает мой мозг.
Он показал на стол, где стоял восстановленный образец-клон. Тот, что рассыпался в пыль, а потом сросся заново. Теперь он выглядел иначе — поверхность стала гладкой, почти зеркальной. Фаги изменили структуру, сделав её более плотной и упорядоченной.
— Они учатся, — сказал Арслан. — Каждая неудачная атака делает их сильнее. Если мы продолжим бомбить их химией, они станут неуязвимыми.
— Тогда что? — Лина села напротив. — Сдаться?
— Нет. Поменять парадигму. Мы пытались их убить или заморозить. Но природа не любит пустоту. Если мы убираем один механизм, эволюция находит другой. Нужно не мешать им работать, а... переключить их на другую работу.
Он поднялся и подошёл к доске. Мелком нарисовал два круга.
— Смотри. У муравьёв есть касты: рабочие строят гнездо, солдаты защищают. У нас сейчас все фаги — и строители, и цементировщики одновременно. Они и кристаллы растят, и связи укрепляют. А что, если разделить функции? Создать две фазы: сначала одни фаги строят каркас, а потом другие — по команде — заливают его сверхпрочным составом.
— Как двухкомпонентный клей, — поняла Лина. — Сначала наносишь основу, потом отвердитель.
— Именно. Только клей химический, а у нас — биологический. Мы встраиваем в геном фагов генетический переключатель. При нормальных условиях они работают в режиме «строитель»: растят кристаллические нити, создают поры, формируют объём. А когда мы подаём внешний сигнал — например, температуру или ультразвук — они переключаются в режим «стабилизатор»: начинают вырабатывать особый полимер, который заполняет пустоты и делает структуру монолитной.
— И как мы заставим их переключиться?
— Температурным шоком, — сказал Арслан. — Я заметил: исходная активация фагов произошла при +4 °C. Холод разбудил их. Значит, у них есть термочувствительные белки. Если мы подберём другую температуру — скажем, +42 °C — они могут переключить программу.
— А почему не ультразвук? — спросила Лина. — Температура сложнее в управлении, инерционность большая.
— Ультразвук — план Б. Сначала проверим тепло.
Они подготовили новый образец — чистая культура, без мутаций. Вырастили его до размера спичечного коробка. Поместили в термокамеру.
— Начинаем, — сказал Арслан. — Первый цикл: нагрев до 42 °C, выдержка 15 минут.
Он включил нагреватель. Образец лежал на подложке, покрытый тонкой сетью кристаллических нитей. Прибор показывал, что внутри материала температура растёт медленно — структура была пористой и плохо проводила тепло.
— Жди, — сказал он.
Через пятнадцать минут температура достигла 42 °C. Арслан отключил нагрев, и они стали наблюдать.
Сначала ничего. Потом Лина заметила: нити, которые росли по краям, изменили цвет. Стали более тёмными, почти чёрными. А через час поверхность образца покрылась тонкой коркой, похожей на глазурь.
— Это то, что надо? — спросила она.
— Не знаю. Давай проверим прочность.
Они положили образец под микроскоп с наноиндентором — устройством, которое вдавливает алмазную иглу в материал и измеряет сопротивление. На обычном образце игла входила на глубину 200 нанометров. На этом — всего на 30. Игла скользила по поверхности, как по стеклу.
— Твёрдость выросла в семь раз, — сказала Лина, не веря своим глазам. — Это уже не бетон. Это...
— Живое стекло, — закончил Арслан. — Иммортель в фазе стабилизации становится аморфным. Кристаллическая решётка перестраивается в стеклоподобную структуру.
Он провёл пальцем по поверхности. Она была гладкой, холодной, идеально ровной. Ни одной трещины, ни одной поры.
— А эластичность? — спросила Лина. — Стекло хрупкое.
— Проверим.
Они взяли тонкую пластинку образца и попытались согнуть. Обычное стекло треснуло бы. Это... прогнулось. На целых 5% от длины, а потом вернулось в исходную форму.
— Это невозможно, — сказала Лина. — Аморфные материалы не бывают эластичными.
— Бывают, если в них есть нановолокна, — возразил Арслан. — Фаги не просто создали стекло. Они создали композит: аморфная матрица, армированная кристаллическими нитями. Как фиберглас, только на молекулярном уровне.
Они повторили эксперимент ещё три раза. Каждый раз — один и тот же результат. При нагреве до 42 °C фаги переключались, и материал превращался в сверхпрочное эластичное стекло. При охлаждении до комнатной температуры они возвращались в режим строительства — но уже не могли разрушить созданную структуру. Она оставалась навсегда.
— Это идеально, — сказала Лина. — Мы можем сначала вырастить здание любой формы, а потом одним нажатием кнопки превратить его в монолит, который не берёт ни сварка, ни кувалда.
— Не кнопкой, — поправил Арслан. — Температурой. Нагреть весь объём до 42 °C — это не тривиально для больших конструкций. Но... можно встроить в материал нагревательные элементы или использовать ультразвук, как я и говорил. Ультразвук прогревает равномернее.
— Значит, ультразвук — основное, а температура — резерв?
— Да. Но сначала мы должны убедиться, что переключение не вызывает мутаций.
Лина вздохнула. Мутации — их главный враг. Каждый раз, когда они вмешивались, фаги находили способ обойти ограничения.
— Давай проведём стресс-тест, — предложил Арслан. — Десять циклов переключения туда-обратно. Посмотрим, как поведёт себя культура.
Они запустили программу. Нагрев до 42 °C — стабилизация. Охлаждение до 20 °C — возврат в строительный режим. Снова нагрев. Снова охлаждение.
На пятом цикле образец вёл себя нормально. На седьмом — тоже. На девятом Лина воскликнула:
— Смотри!
Под микроскопом было видно, как фаги после очередного охлаждения не стали строить хаотично. Они начали создавать структуру, в точности повторяющую ту, что была до первого нагрева. Как будто у них появилась память.
— Они запомнили форму, — прошептал Арслан. — Это не просто переключение режимов. Это... обучение. Они знают, какой должна быть идеальная структура, и возвращаются к ней.
Он откинулся на спулом и засмеялся — устало, но искренне.
— Мы хотели создать программируемый материал, а создали нечто большее. Самовосстанавливающуюся, самообучающуюся структуру. Иммортель — это не просто живой бетон. Это материал, который помнит.
Лина посмотрела на него с тревогой.
— Ты понимаешь, что это опасно? Память означает, что он может накапливать опыт. А опыт — это способность адаптироваться к нашим командам. Что, если однажды он решит, что наши команды ему не нужны?
— Тогда, — сказал Арслан, — мы должны научиться договариваться с ним, а не приказывать. Но это уже философия. А сейчас — у нас есть рабочий протокол. Двухфазный цикл: строительство при низкой температуре, стабилизация при высокой. Эффект стекла.
Он взял маркер и написал на доске:
Протокол 5: Термоиндуцированная стабилизация Иммортеля. Режим 1 (строительство): T = 20–25 °C. Режим 2 (стабилизация): T = 42 °C, 15 мин. Результат: твёрдость 7×, эластичность 5%, память формы.
— Теперь надо испытать на крупном образце, — сказала Лина. — На том самом, 23. Он уже мутировал, но протокол должен сработать.
— Согласен. Но давай сначала протестируем ультразвук. Меньше риска перегреть материал.
Они сконструировали простой излучатель из старых динамиков и генератора частот. Поместили образец-клон внутрь катушки и включили частоту 40 кГц — ту, что использовалась для очистки лабораторной посуды.
Ничего не произошло. Образец продолжал расти.
— Меняй частоту, — сказал Арслан.
Они перебрали диапазон от 20 кГц до 100 кГц. Никакой реакции.
— А если не непрерывный сигнал, а импульсный? — предположила Лина.
Она настроила генератор на пачки импульсов: 0.1 секунды сигнала, 0.5 секунды паузы.
На третьей пачке образец вздрогнул. Кристаллические нити замедлили рост, а затем остановились. Поверхность начала темнеть — точно так же, как при нагреве.
— Сработало, — сказал Арслан. — Ультразвук в импульсном режиме имитирует тепловой шок. Частота 70 кГц, длительность импульса 100 миллисекунд.
Он записал параметры и повернулся к Лине.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.