ГородоВой

Логично было закончить и разговор.

– Как думаете, рассказать моему оболтусу, кто включал Вивальди?

Старик не знал, он пожал плечами и улыбнулся, они расстались если не друзьями, так сообщниками на один вечер, поэтому он улыбался – у него это было больше сродни ухмылке – когда шёл домой.

У подъезда пара парней перекрикивалась с парой проституток, скорей всего, только пришедших на работу, потому что вечер, но ещё не заходивших в подъезд – так считал старик. Хотя с чего бы им не работать и днём? Тогда они пришли отчитаться перед работодательницей. Хотя с чего бы ему обо всём этом думать? Перекрикивались – это тоже было на слух старика – если точнее, то парень, бросавший слова в погоду и во двор, делал это так, словно его слишком много, чтоб просто говорить, просто адресно – говоря кому-то, он заодно говорил всему миру, неосознанно, ясен пень, но как со сцены, трибуны, ринга или из центра круга для танцев, собраний и прочей херни. Слова были вроде:

– Ну, прогуляешь ты разок свою, блядь, работу, – а ещё ему – тоже, кажется, неосознанно – кажется, было весело – или, по крайней мере, задорно, хоть это и устаревшее слово, что он молодой, его много и он вообще может орать из центра круга, ему это дано – так описывают всё молодое, сказал бы старик, если б порылся в формулировках внутри себя и в памяти: животных, людей, режимы, эпохи, направленья в искусстве и мысли, разве что механизмы чуток по-другому, и то не всегда, – и чё? Те в падлу, что ли, не за деньги? Это грех, между прочим, ты знала?

– Спасибо, падре, – что касается проститутки, она усмехнулась довольно тихо и адресно, через дым и расслабленность жестов и поз – эталонное исполнение роли, разве что в католическом варианте почему-то, – не за деньги тоже грех без брака, не слышали?

– Всё в мире грех, любовь не грех! – было похоже на цитату откуда-то, старик оказался в подъезде и больше не прислушивался, навстречу спускалась работодательница проституток с вопросом:

– Привет, старый, там как, пора вмешиваться?

Почему-то вопрос поставил его в тупик.

– Не знаю…

– Ну, значит, нет. Ты это, скажи внучке, чтоб не боялась гулять мимо нас или чё там, я ж понимаю, я присмотрю, чтоб никто не лез, но только ради Христа потише с бомбёжкой, меня ж терпят тут тока пока у меня тишь да гладь, кто-то насрал в подъезде – эт мы, лично я корячилась, кто-то орал полночи – тоже я, мне ж больше всех надо, чтобы позвали ментов, мы вчера взяли вину на себя, между прочим, эти оболтусы у нас тут оставили все родительские, теперь будут, небось, клянчить в долг. И вообще, они ж думают, это мы… Так что, родной, твоей внучке, серьёзно, спасибо за прибыль, но, если кто вызовет мусоров, эти идиоты напротив, – она любила показывать носом, – чуть-чуть поплачут, а мне будет горько, тяжко и слякотно. Затяжная депрессия ждёт меня, понимаешь?

– Там этот урод подруливает, который шантажист, я к нему не пойду, – одна из проституток зашла в подъезд.

– Представляешь, – проститутка пошла в квартиру, а начальница её вновь обращалась к старику, – вот так вот и узнаёшь своих, сука, соседей ближе, чем хотелось бы. Тоже бесплатник-развратник, с пятого. Давай, мол, за так, а то настучу. Вот я, вроде, могу организовать, чтоб и стучать, и дрочить ему было нечем, – женщина поскучнела, – а жалко, ты прикинь. Это значит, завязывать скоро пора будет. Ещё хорошо, что женщин в подъезде, кроме моих, не осталось. Ну, и твоя внучка теперь. Ладно, давай, пойду почешу им там нервы и яйца, а ты, я тя очень прошу, всё-тки будь другом, скажи ей. Я, кстати, могу ей чего-нибудь подарить, у меня от Иры осталось… Прости, такое, наверное, не подойдёт… Ладно, – она перешла за подъездную дверь и закрыла её, отрезав внешний мир от внутреннего. Внутриподъездного. Внутристарикового. Внутриейного. Не важно.

На следующем этаже старика нагнал первый флэшбэк за много его месяцев, а то и лет. Окно. На окне и вокруг окна Ира и проститутки, они смеялись, смотрели что-то в ноутбуке, красились, болтали и вообще дружили. Насколько могли.

Старик отошёл от них, а в конце лестничного пролёта его встретил следующий – аудио.

– Это кто у нас тут такой свеженький? Чё, в школе скучно, да? На работу уже хочется?

– Так, отвали от неё. Она не с нами.

– В смысле не с вами? Тут есть ещё кто-то, кто не с вами? Эй! Ну, удачного дня! Хороших оценок!

В этот раз Ира и квартирантка сидели на полу под диваном и под какой-то фильм красили волосы марганцовкой и зелёнкой. Зачем, если вода смоет это, как только Ира отправится восвояси, а квартирантка ляжет в воду спать, можно было гадать, но старик гадать не любил. Когда его заметили, он сказал:

– Привет. Так, Ир, подожди смываться, – внутри него заскрипело, поскольку слова, редко употребляемые, как обычно, вывинчивались из-под его молчанья с трудом. – Во-первых, меня попросили сказать, чтобы вы включали музыку тише… Во-вторых, просила твоя мать, Ира, – это он зря, вдруг теперь она будет нарочно… – Слушай, может, те стоит, как бы это, показаться ей тоже? Не, я понимаю, может, конечно, и нет. Но… но, если она не умрёт от страха, а она же, ты знаешь, крепкая, то, наверно, ей бы хотелось тебя увидеть. Ну, т.е. если б она знала, что тебя видит кто-то ещё. Ты, тебе самой разве не странно, что ты тут, у меня, а она… как бы рядом… а ты не… ходишь к ней. Ты разве не хочешь с ней… повидаться?

Это был разговор с котом. С тем, кто смотрит, но не отвечает.

Он рассмотрел свою квартиру в подробностях, особенно потолок и люстру, пока подбирал слова, они рассмотрели его, друг друга, ковёр и диван. На диване и на ковре обнаружились брызги марганца и зелёного.

– Она не плохой человек, – внезапно начал старик опять, хотя не ожидал от себя. – Ты бы видела… хотя, может, ты и видела – чё тут было, когда ты… Она сама чуть не умерла, мы её снимали с крыши, правда. …Сейчас по ней, может, не скажешь. …Ну, ты знаешь, по ней никогда ничего не скажешь. …Ты, может, обиделась или как-то так… ну, что тебе постоянно надо было всем говорить и доказывать, что ты не проститутка, – и, хотя Ира отвернулась и покачала головой, её полуухмылка, пожалуй, голосовала бы за стариковскую версию. – Но на твоём месте я бы… не знаю, я бы попробовал… посмотреть её глазами. Ладно, это дело, может, и ваше, но… Я могу её пригласить, ты только как-то дай знать, хорошо, что ли?

У Иры тёмные волосы, ни марганцовка, ни зелёнка их особо не проймут, их занятия лишены смысла, как и их существование мёртвыми, как-то так? Есть ли смысл им говорить?

– Там такая погода… Как насчёт ночью попробовать выйти на чердак? Всё-тки прогулка…

Ночью с крыши можно докурить до звёзд, дерева, антенны с крыши напротив – любого объекта, который достаёшь глазами. Во-первых, тупо потому, что можно отключить перспективу, и тогда твой дым и твой объект (не твой вообще-то) касаются друг друга, во-вторых, если её не отключать, ты дышишь в общий воздух и, значит, часть тебя может добраться до твоего (не твоего, а общего) объекта и осесть на нём. Ночью всё ближе. Может, поскольку днём курить с крыши старик не пробовал.

Тёмно-черничное небо, облака скорее как голубика, отражаемый ими свет, огоньки и огни, этот свет издающие, всё это можно превратить в дым. Нет, не в смысле кровожадности или тщетности, в смысле игры в превращения. Может, в смысле: мир постоянно меняется, из дыма – твёрдое, с чёткой формой, его опять в дым, старик не то чтобы чётко думал об этом, какая-то его часть, заставлявшая его играть, возможно, об этом думала, пока он не думал ни о чём особенном.

Его взяли, чтобы открыл чердак или поскольку он не мешал?

Они были сзади, с другой стороны крыши, ходили по ней, сидели, его квартирантка – по крайней мере, один раз, насколько он видел, когда увидел – зажгла фонарик на телефоне и плавно махала им, передавая привет звёздам и фонарям, как на концерте или как много столетий назад в дозоре. Может, они слушали музыку через наушники, может, они не могли умереть по-нормальному, потому что у них остались сплошные привычки живых – но таких мертвецов, по идее, должна быть прорва. Может, самоубийцы, может, незаконченные дела – такое он слышал о привидениях – может, это зависело не от них, а от кого-то, кто их удерживал – это всё было дымом, конечно, старик не смотрел и не спрашивал, может, за это его и выбрали, если вообще выбирали.

Он успел спросить, где живёт Ира, и кажется, за этим вопросом слегка клубился вопрос, может ли и его квартирантка жить там же – или хоть в гости ходить.

Потом спросил, как его квартирантка попала внутрь его квартиры, чтоб стать квартиранткой… И если выходит, что он не нужен, чтоб открывать и закрыть чердак, то он, пожалуй, пойдёт, завтра всё-таки на работу.

Слышали ли они или слушали музыку, он не трудился говорить громко. Если что, он дома, сказал он, задул сигарету и двинулся обратно во внутренности их дома.

На утро девчонка спала под окрасившейся её волосами водой в его ванне, как выведенное им существо в каком-то растворе или как существо, обитавшее в водоёме с неидеально прозрачной водой, только в этой воде и могущее содержаться. Над ней плавала так и не вскрытая упаковка с зубной щёткой, которую она попросила в их первый день, под ней окрашивались его матрас, подушка и стенки ванны, её мёртвая детская кожа, ресницы и веки, пальцы и ногти, его шмотьё – всё внешнее на ней, а о внутреннем он как не знал, так и продолжал не знать, впервые, в общем, и заинтересовавшийся… Смотрят ли мёртвые сны? Какие сны в том смертном сне приснятся? – это откуда?

В общем, он умывался на кухне, посомневавшись, вылил свою «утку» в раковину и залил туда же Фэйри, надеясь, что так не будет вонять, завтракал один, выходил из дома один, шёл по двору один и работал потом один, как ему и должно бы было быть привычно. На следующее утро ему в спину, бредущую по двору, отправили бумажный самолётик, но он не заметил его. Проститутки пробовали вечером сами включать дискотеку, но мать Иры быстро, надо думать, объяснила им, что почём. Бумажных самолётиков во дворе стало много. Ну, т.е. старик вечером заметил несколько: в ветвях, на скамейке, в траве. На следующий вечер он подобрал один с тротуара, от нечего делать или по причинам, когда управляет тобой какое-нибудь метафизическое чёрт-те что, на крыле самолёта было написано ручкой: «Вам сегодня повезёт». На крыле другого, из куста, – «Вас кто-то любит». «Это что, блядь, было?! Я тут больше не работаю» – волновалась проститутка в подъезде. «Тихо». «Что тихо?! Что тихо?! Они дохлые были, я же не обдолбалась, все видели: дохлые! Те нормально с мертвецами в одном доме работать, ты работай, я валю!» «Ток не ори об этом, а? И так голова пухнет». При старике они замолчали, поздоровавшись вскользь, а он посмотрел на них и пошёл к себе, продолжая слушать спиной и затылком. На утро он то ли от раздражения, то ли из хулиганства – чувства стали не только глуховаты, но и спутаны в общий колтун – вылил «утку» из окна, как в досантехнические эпохи. По вечерам девчонка и, видимо, Ира теперь, как он думал, тусили на чердаке.

Был вечер пятницы перед каким-то праздником, когда их отпустили с работы раньше, и он опасался входить в квартиру в не своё время. Но это было глупо, поэтому он вошёл и оказался в знакомой и не знакомой музыке. Уже не оравшей на весь двор и потому не могущей быть застигнутой раньше, чем попадёшь к ней внутрь. Света не было, а музыка была, и был ещё какой-то смутный, может, знакомый, а может, и нет, звук.

Голая спина и затылок этого парня вообще-то ему не могли быть знакомы, никак, не было таких условий для этого, но он их узнал, всех четверых, ну, и своих квартиранток он знал и так, разумеется. Интуиция – это логика с одним пропущенным звеном, говорил один его преподаватель в институте. Спина и затылок были молодые, чуть влажные, движущиеся – на этом особенности заканчивались. Голая рука его квартирантки где-то под ними, в воздухе у дивана, оставалась мёртвой.

Никто не разговаривал, надо думать, это всё-таки был экстремальный опыт, он сосредотачивал. А может, просто ему избирательно заложило уши – от его чувств всего теперь можно было ждать. Ира и трое других спаривались на полу, и тела живых, в целом, заслоняли мёртвую.

Под какой-то плотной, тяжёлой, хоть и прозрачной, анестезией, радиусом где-то так в метр вокруг него, сквозь которую туго проходили мысли и почти не проталкивались чувства, старик стоял, незамечаемый, как обычно, потом попятился, не скрипя или скрипя, но не слыша себя, потом оделся обратно в уличное, если он что-то вообще успел снять, и вышел, закрыв квартиру на ключ.

Куда идти, из-за анестезии он не мог подумать, поэтому просто шёл вниз, потом по горизонтали, траве, самолётикам, веткам, асфальту, к реке или нет, на чердак. На чердаке или крыше начала отходить анестезия, но это было медленно. Сейчас здесь не было ни его квартирантки, ни Иры. И на утро их здесь тоже не было, здесь были старик и дождь.

Погода была не для стариков, её было слышно на жести и на городе внизу. Не для него – но он так и не смог подумать, куда идти. К хозяйке Вивальди? Не ночью же. Уже не ночь. К хозяйке борделя? Это вероятнее. Почему-то в мозгу плавало: «стукач» – возможно, из-за дождя по жести… Даже на чердак, в тепло, его не тянуло.

Потом что-то дотронулось до его плеча, и это оказалась мёртвая девчонка. Её лицо, оно было обеспокоено, реально обеспокоено, если он считывал чувства правильно, ведь кто знает, вдруг с этим тоже проблемы. Она показала жестами что-то невнятное, но активное, то ли, что надо укутаться, то ли, что надо вставать и идти, с ней или просто вставать и идти. У неё было нежно-растерянное лицо, серьёзное, чуть испуганное, но уже знающее, что стоит делать. Ему. Ну, и ей, наверно, тоже. Приятно, наверное, знать, что стоит делать.

– Опа, а тут уже занято.

– Карлсон?

Парни вываливали на крышу из чердака, девчонка взглянула на них, а потом на него. Ей, должно быть, должно было быть хорошо под дождём.

Он почувствовал свою старую, в смысле прежнюю, а может, и старую, мрачность, и это его подняло. Он побрёл навстречу парням и Ире, к выходу с крыши в чердак, и, кажется, парни могли быть пьяные. Девчонка шла рядом, у чердака он сказал:

– Вы не простудитесь? И не поскользнётесь, вы же пьяные?

Ему что-то ответили, в духе «спасибо, дед», и он перешёл во Внутрь. Девчонка шла с ним, он, пожалуй, хотел взяться за руки, но это бы было детство…

Девчонка шла с ним до его этажа, а потом показала, чтоб он потеплее закутался и чего-нибудь выпил, судя по жесту, не алкоголь, а чай, кофе, бульон из кружки, горячее. Умела ли, верней, нет, разрешалось ли ей писать? Это были её самолётики?

Он не хотел отворачиваться первым, и, не дождавшись, она показала ещё раз, чтоб утеплялся снаружи и внутри, а она хочет опять наверх. Не дождавшись, чтоб он ушёл первым, она начала подниматься и показала ещё раз, сверху, с другой ступеньки, с другой лестничной площадки, совсем с других позиций, своих.

Дождавшись, когда её след высохнет, а её самой не будет ни видно, ни слышно, он развернулся и ушёл в квартиру.

Ему не читалось, не елось, не убиралось и существовалось с трудом.

Диван и пол в определённом месте вызывали какое-то шебуршанье мурашек под рёбрами.

Погода стучалась в окно, как серая, ударная, но сквозь вату, музыка, и он вспомнил хозяйку Вивальди. Заявиться без повода, может, и странно, но если попробовать подобрать монолог… «Погода не для стариков. В такую можно жить только когда тебя много. Когда тебя мало, к ней надо что-то добавлять. Горячую воду к холодной, в смысле чай к дождю, или… так, нет, вычёркиваем. Какие-то ещё инструменты, кроме ударных. Вы про Вивальди что-нибудь знаете? Как его слушать, чтоб нравилось? Тьфу, т.е. чтоб понимать. Вычёркиваем. Сначала». Он пошёл в магазин и купил сливочный торт. Когда он подходил ко двору, своему и хозяйки Вивальди, то монолог уже был где-то около: «Погода для стариков. В такую погоду становятся стариками. Большинство сидит по норам и греется. Равноправие, ёжкин дрын».

В погоде у подъезда, рябой от мороси, толпились люди и лежали четыре трупа, которые он опять узнал ещё до того, как смог увидеть их близко. Погода вошла в их кровь, вытекавшую на асфальт и перестававшую быть их частью – поэтому им не грозило заразиться от погоды старостью. Хозяйка Вивальди дрожала и выла в голос, как будто была матерью, а не тёткой. Впрочем, когда приехала мать, их стало не отличить. Хозяйка борделя обзванивала подопечных с инструкциями сначала с крыльца, а потом, наверно, из квартиры, где должна была затаиться, как будто её совсем не существовало на свете. Соседи, среди прочих обсуждений, пообещали, конечно, её сдать. Старик сочувствовал обеим женщинам и был бы не прочь стать им сейчас хоть немного полезным, но помочь не мог ничем и ни одной. Он попытался быть бесполезным по-максимуму для следствия, когда оно приехало и началось, – это было легко: формально он даже ничего не видел, придя позже прочих.