- -
- 100%
- +
Вместо предисловия
Зорю бьют… из рук моих
Ветхий Данте выпадает,
На устах начатый стих
Недочитанный затих –
Дух далече улетает.
А. С. Пушкин
Задумывая издать книгу маминых стихов, я очень опасалась по неумению вылепить памятник. Мне хотелось прежде всего сохранить её живой голос, дать ей договорить.
Алла Павловна Халилеева – учитель русского языка и литературы, и это, без преувеличения, было её призванием. А ещё она была человеком пишущим и совсем не мыслящим себя в отдалении от языка, от слова. Она взаимодействовала с ним на всех возможных уровнях – поэтическом, преподавательском, литературном.
О чем этот сборник? О простом и вечном – о доме, дороге, надежде. О жизни и смерти. Собственно, о всём том, о чём и есть настоящая поэзия. Её голос – спокойный и точный, временами сорванный и клокочущий, но без всякой позы. Только правда и тонкое чувство слова. И чуткий, почти музыкальный слух.
К сожалению (хотя, быть может, так было задумано судьбой), многие десятилетия всё, что было написано Аллой Павловной, лежало в столе. Я хотела, чтобы те, для кого диалог с ней был особенно важен, – смогли продолжить его через эту книжку. Хоть чуть-чуть.
Время не ушло, время безвременно, оно среди каждого из тех, кто знал и любил маму. Среди многочисленных учеников, во мне и в её сыне, в близких ей людях.
Эта книга составлена из разрозненных фрагментов (стихов, воспоминаний, дневников). И если встретится какая-то неровность, она будет честной.
Я свидетель её жизни, голоса, её преподавательского, женского и человеческого таланта. А еще – болезни, ранимости, нежности и улыбки.
Поэтому... Мама, речь, реченька… и спокойная, и клокочущая. Утоляющая жажду. Обращенная лично к каждому, анфас.
Твою речь нельзя умереть, мама. Она должна звучать.
Твоя Маша.
2026 г.
***
Тёмно к утру. Тучи стоят.
Очи утру – что это я?
Что это я – слёз не собрать…
Тучи стоят. Тёмно с утра.
Чем я тебе не ко двору…
Плохо-то как я говорю.
Сохнут уста. Глохнут слова.
Дождь перестал. Год миновал.
Город пройду, глаз не подняв.
Не отличу ночь ото дня.
Не заблужусь, не упаду,
глаз не подняв, город пройду.
Долго иду. Нехорошо.
Ветер подул. Вечер пришёл.
Надо терпеть. Надо домой.
Мне бы запеть, да голос не мой…
Горло прикрыть голой рукой.
Холодно как. Ветер какой.
Мне бы сыграть, да не до игры…
Голой рукой горло прикрыть.
Сохнут уста. Глохнут слова.
Дождь перестал. Год миновал…
июнь 1965 г. – июнь 1985 г.
Твоему одиночеству
Что у тебя стряслось?
Больно, как от огня.
Трудно поверить? Брось,
это сильней меня.
Это уже не я –
вещая, как любовь,
мудрая, как змея,
заговорила кровь.
Не до стихов теперь,
не до изящных рифм, –
вслушиваюсь, как зверь,
в звуки шагов твоих.
Найдены без труда
слово, размер и ритм:
где у тебя беда?
Что у тебя болит?
Некого мне молить,
чтобы тебе помог.
Нету таких молитв,
чтоб отозвался бог.
Я у тебя одна.
Сдайся и разреши
чашу мою до дна
медленно осушить:
видеть тебя во сне.
Слышать твою беду.
С миром я не уйду.
Разве что только смерть…
1970 г.
Старому дому
Сухая графика ветвей
на рыжем пламени заката.
Я здесь жила. И эта дверь –
на первом плане, а за кадром,
а за кирпичною стеной,
в пролётах лестниц, в клетке лифта –
там существо совсем иной
породы: будто бы молитва
в далёком детстве перед сном,
хотя – я в детстве не молилась…
Отталкиваюсь, как веслом
от берега, сдаюсь на милость
воспоминаний и примет:
закат, кирпич, деревья, вечер…
Летит, звеня, велосипед
на запад, вверх, туда, где свечи
перед иконою земли
зажёг господь на сон грядущий…
О вера детская, замри!
Чем меньше верится, тем пуще
охота. Кто во что горазд:
в отца, в друзей, в чертей, в приметы –
и в дом. Священная игра:
играем в дом. И верим в это.
Сыграть бы снова да ладом!
В любовь. Чтоб принц, чтоб заколдован…
И в дом. И в дом. И в дом. И в дом.
…Проще простого…
Где ты живёшь? Где ты теперь?
Я верила. Я виновата.
Сухая графика ветвей
на рыжем пламени заката.
1970 г.
***
Прости меня: над этим не смеются,
ты прав, прости. Как мне легки слова
небрежные! Как тяжело даются
единственные. Глупая сова,
ночная страсть ослепнет на рассвете,
а мой совёнок зряч. Я не смеюсь.
Но я совсем озябла, я боюсь, –
он улетит – и я одна на свете,
одна зимой, в заснеженном лесу
твоих ресниц, на берегу зелёных,
живых, незамерзающих, солёных
озёр твоих лесных. И занесут
меня твои весенние метели,
и я услышу в дрёме, во хмелю
смолистый вздох: оттаивают ели.
И ты во мне. И я тебя люблю.
Как глубоко. Какие остаются
глубокие следы в твоём снегу.
Я не смеюсь: над этим не смеются.
Ах, отчего я плакать не могу…
1970 г.
Городу и снегу
Оттаиваю потихоньку: оттепель.
Иду домой по оттепели снов
сбывающихся, как по тёплой отмели,
на свет твоих ещё далёких слов.
Идём со снегом. Как он нынче вовремя,
как мы и назначали: ровно в пять.
Знакомый город, разговор оборванный
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.