Подвиг заводов Том 38. Измайловская мануфактура 1851-1951

Что касалось поступка Э. Мейера, вероятно, очень предусмотрительного, то свою долю он передал фирме барона в то время, когда общий экономический кризис в России грозил перерасти в политический. Рабочие коллективы становились все более непослушными, а, порой, и неуправляемыми. Коллектив Измайловской хлопчатобумажной прядильно-ткацкой фабрики в этом смысле оказался не хуже других. Причин для этого вполне хватало и здесь.

Условия труда на фабрике оставались в духе своего времени, когда каждый хозяин предприятия предлагал свой устав и платил работнику столько, сколько считал для себя необходимым.

Поэтому неудивительно, что тяжкая повинность приводила к недовольству и находила выход в различных протестах и даже массовых выступлениях.

Несмотря на самую жесткую эксплуатацию малоправного населения, небольшие заработки, на Измайловской мануфактуре уже выросли поколения ткачей; вокруг образовались фабричные кварталы; малолетних детей приучали к мысли, что им предстоит работать на фабрике. И, конечно, все мечтали, чтобы в Измайлово пришла нормальная жизнь.

Правда, хозяева фабрики, надо отдать им справедливость, заботились о том, чтобы работники «были верными, послушными и почтительными к хозяину и его семье», чтобы старались «добрыми поступками и поведением сохранять тишину и согласие»; рабочие же, «чтобы не потерять своего христианского облика, должные в воскресенье и праздничные дни исправно посещать церковь» и так далее.

Однако в случае нарушения подобных инструкций виновный подвергался штрафу в размере пятнадцати копеек серебром, из коих одна треть отчислялась в пользу того, кто на эти нарушения указал. Из проживающего в общежитии, если он являлся туда слишком поздно, удержание производилось в размере всего дневного заработка. С несовершеннолетних, в случае возвращения позднее шести часов вечера, взыскивали десять копеек. Если у работника в общежитии переночевали родственники без разрешения хозяина, с него удерживалось за три рабочих дня. Не менее жестким штрафам подвергались допустившие брак в работе, позволившие себе курение в неположенном месте, неповиновение мастеру, грубость в адрес начальства.

Штрафы эти вызывали, пожалуй, больше всего недовольства простых рабочих. Не привык еще русский человек к четкой дисциплине, ему бы побольше вольности, а если работы — то с песнопением. Но если, возможно, когда-то оно так и было, то появление большого количества машин в производстве так или иначе должно было привести к появлению строго фабричного Устава, где за каждым нарушением следовали либо штраф, либо увольнение, а то и суд.

Технический прогресс шагал, однако, быстрее, чем менялось сознание работников. Основная масса фабричного люда оставалась мало образованной или же совсем неграмотной. Поэтому неудивительно, что очень быстро увеличивалось расстояние между накапливаемым хозяевами фабрики богатством и нищенским положением тех, кто, чтобы жить, должен был положиться только на свои рабочие руки и терпение.

Великолепие особняков хозяев и бедняцкие кварталы работного населения уже не могли соседствовать мирно. Постоянно раздавались просьбы о повышении заработной платы, и когда она долго не повышалась, недовольство находило выход в различных протестах и даже массовых выступлениях. Особенно крупное, отмеченное в исторических источниках, вспыхнуло в Измайлово в августе 1879 года, спустя почти тридцать лет после организации фабрики. Но в это время по одной только Московской губернии забастовало еще пять крупных предприятий.

В Измайлово рабочие были недовольны не только крайне низкой заработной платой, но также плохими жилищными условиями и дороговизной в магазинах. Уйдя от крестьянского труда, многие не имели своих земельных участков и были вправе рассчитывать на то, что хозяева позаботятся об их прокормлении, хотя бы завозом доступных продуктов.

Хозяин фабрики Р. Гилль, не давая разогреться недовольству, пообещал удовлетворить эти требования.

Все дальнейшие события, вся история Измайловской фабрики вплоть до революционных событий 1917 года, была тесно вплетена в политическую нестабильность страны. И она достойна того, чтобы привести следующие строки из исторических источников:

«В этом году (1879 г.) было много безработных. У фабричной конторы с каждым днем росла очередь изможденных людей, прибывавших из разных губерний в поисках работы.

Учтя небывалый прилив дешевой рабочей силы, Гилль не только не выполнил обещания, но и решил перейти к наступлению. Утром 31 октября ткачи узнали о снижении двух копеек с каждого сработанного куска: вместо сорока копеек они должны теперь получать только тридцать восемь.

Новость словно удар набата встревожила всю ткацкую часть фабрики. Ткачи прибегали один к другому. Станки останавливались, и приводные ремни замирали. Когда в ткацкой шум оборвался, чей-то голос прогремел:

— «Бросайте, братцы, работу! Дружно постоим за себя».

Молодежь разбежалась по корпусам с боевым криком:

— «Эй, вы, мюльщики и чесальщики, бастуем вместе!»

— «Наша хата с краю, нас не трогают», — отвечал осторожный голос мюльщика.

— «Как не трогают?.. Нынче нас, а завтра ведь вас».

— «Все это так, но как говорится, с сильным не борись — духу не хватит, сломит...»

— «Это у нас-то духу не хватит? Да где же найти тогда такую силу, как наша рабочая силушка, она ведь все сломит, все вверх дном перевернет... Уговаривать больше не будем. Только, чур, нам не мешайте...»

Вот такие разговоры, как об этом вспоминали в далекие годы, шли по цехам. Действительно, ткачи взялись за дело дружно. Часов около девяти утра человек 400 подошли к конторе. Возбужденная толпа окружила помещение и потребовала к себе хозяина. Гилль перетрусил, побоялся показаться. Вышел помощник с приказанием ткачам немедленно вернуться к своим станкам.

Но нет! Не такие люди были ткачи, чтоб разойтись ни с чем: для чего тогда нужно было и кашу заваривать.

— «Мы против ткачей соседних фабрик и так меньше получаем, а тут еще скидку выдумал, кровопивец!..»

— «Последние портки задумал стащить!» — кипели и возмущением, и уже и злобою голоса.

Забастовка грозила затянуться. Дело заключалось не только

в двух копейках. Претензий у ткачей нашлось много. Мало того, что продукты из фабричной лавки рабочие вынуждены были брать по дорогой цене, так еще часто недоброкачественные. За тесные и грязные общежития Гилль удерживал из заработка десять процентов. Вода питьевая и та мутная, вредная для здоровья. За баню вычитается по четвертаку в месяц из заработка каждого, а бывают в ней из-за нерегулярного отопления и тесноты далеко не все. Даже возьми штрафы да вычеты разные... всего и не перечтешь, за что бы хозяину ответ держать.

Прошло три дня. На четвертый день ткачи устроили совещание. Выбрали боевую восьмерку ходоков и послали их с бумагой в Москву, к губернатору. Накануне прибыли две роты вооруженных солдат Нарвского полка, расквартированного в селе Измайлово.

Ткачи, конечно, тут уж держались мирно. Но на выстроившихся во дворе солдат они смотрели насмешливо. Когда исправник приступил к разбору конфликта, ткачи предъявили свои требования. Исправник стал совещаться с Гиллем.

Предприниматель почувствовал силу ткачей, не испугавшихся ни угроз, ни войска, ощетинившегося штыками, и решил уступить. Снова вышел исправник и объявил ткачам обещание Гилля: расценки не снижать, цены на продукты сбавить, баню топить два раза в неделю, а общежития после осмотра врачом — отремонтировать. Предложения были приняты, только сто семьдесят ткачей все же потребовали расчета. И все же это была большая победа рабочих Измайловки.

Даже начальник Московского жандармского управления генерал-лейтенант Слезкин не нашел оправдания предпринимателю.

Ревнивый защитник и охранитель интересов фабрикантов, он вынужден был признать Гилля главным виновником. Извещая Третье отделение о стачке на Измайловской фабрике, Слезкин в конце своего донесения писал: «Имею честь присовокупить, что, как видно из негласных сведений, посторонних подстрекательств рабочих к произведению беспорядков не было, что претензия их совершенно справедлива и что слишком недобросовестное отношение фабриканта Гилля к положению своих рабочих постоянно замечалось и прежде».

Но матерый жандарм не мог простить дерзости тем восьмерым ходокам, которые осмелились предстать перед самим губернатором с жалобой на притеснителя. Их задержали «впредь до выяснения дела», иными словами, — арестовали.

* * *

Разразившийся промышленный кризис в стране еще более ухудшил положение простых текстильщиков. Заработок резко упал. Среди рабочих и их семей участились случаи тяжелых заболеваний. Проводивший обследование фабрик врач Богословский записал в своем заключении, что «рабочее население вымирает».

Доведенные до нищеты и голода, орехово-зуевские рабочие в начале января 1885 года всей своей восьмитысячной массой забастовали. Эта грандиозная «морозовская» стачка, руководимая Петром Моисеенко, явилась грозным предупреждением хозяевам. Для ее подавления и расправы с забастовщиками прибыл владимирский губернатор с прокурором и вооруженной силой в составе двух батальонов пехоты и полка казаков.

Тринадцатого января, когда стачка была на исходе, забастовали измайловские. Было воскресенье, но рабочие не отдыхали, а по заведенному обычаю чистили станки и убирали помещения. Это делалось бесплатно, но на этот раз настроение ткачей с утра было приподнятым. В полдень две сотни ткачей объявили администрации, что вследствие дорогих и плохих харчей, многочисленных удержаний, штрафов и притеснений они могут вовсе бросить работу.

Среди ткачей выдвинулся энергичный вожак Александр Савельевич Смирнов, уроженец Калужской губернии. Вечером он обошел общежития и агитацией добился того, что все ткачи, 350 человек, стали участниками забастовки. Он пытался втянуть в борьбу и прядильщиков, но те на этот раз не согласились.

В понедельник в четыре часа утра, как обычно, прогудел фабричный гудок, но ни один ткач на работу не вышел. Днем ткачи составили прошение, выбрали пятнадцать человек и отправили их к губернатору. Вскоре приехал уездный исправник. После коротких переговоров исправника с Гиллем было объявлено, что с января ни за квартиру, ни за баню, ни за больницу удержаний не будет. Гилль обещал снизить цены на продукты и, кроме того, накинул несколько копеек за каждый сработанный кусок. Ткачи, казалось, были удовлетворены, но они решили дождаться возвращения своих парламентеров к губернатору. Губернатор представителей рабочих, оказывается, не принял. Уязвленные этим, с условиями Гилля рабочие не согласились. «Продолжить стачку! Выдвинуть новые требования! Вернуть все вычеты, удержанные со дня летнего найма!» — звучали новые призывы.

На следующий день помимо ткачей не вышли на работу 70 человек прядильщиков и присучальщиков. Остальные рабочие после этого были распущены по домам, и фабрика остановилась полностью. Такого в Измайлово не случалось никогда.

Все начальство — уездный исправник, становой пристав, урядник, прокурор окружного суда, жандармский ротмистр — собрались в Измайлово у фабрики.

— «Почему не работаете? Чего еще ждете?»

— «Пусть вернут нам зря удержанные с нас деньги!»

После этого собравшиеся еще повыкрикивали свои требования и вновь разошлись по домам.

Тогда начальство решило принять другие меры, чтобы навести «порядок». На третий день по распоряжению губернатора прибыл на фабрику батальон солдат Астраханского полка. Положение осложнялось.

В стороне от фабрики возвышались два каменных здания — общежития, когда-то бывшие корпусами фабрики. Рабочие находились в этих двух корпусах, отделенных один от другого овражком и небольшим прудом. Батальона хватило, чтобы оцепить все рабочие казармы. В одной из них было триста человек, в другой собралось семьдесят. Исправник посетил оба корпуса, предлагая рабочим выйти на работу.

В корпусе с меньшим числом бастующих заявили:

— «Мы не дадим ответа без согласия остальных».

В другом люди, находившиеся с главным зачинщиком, Смирновым, ответили, как и прежде, категорично:

— «До тех пор к работе не приступим, пока не будут выполнены все требования».

Видя такое упорство, исправник приказал начать «штурм» первой казармы. Становой пристав с подручными ворвался в помещение и вытолкнул рабочих на двор. Там их окружили солдаты. Некоторых зачинщиков тут же арестовали.

— «Берите всех нас! — кричала толпа. — Все мы как один!»

По сигналу офицера, солдаты вбежали в спальни второй казармы и вытеснили всех и оттуда. В центре толпы находился Александр Смирнов. Урядник не сводил с него глаз. Солдаты хотели добраться до него, но рабочие, понимая это, тут же бросились на солдат и произошла свалка. Солдаты пустили в ход ружейные приклады; ткачи дрались кто чем мог. Снег окрасился кровью. Смирнова все же схватили, бросили в подъехавшие сани и увезли.

Когда арестовали вожаков, рабочих загнали обратно в помещение, а к дверям поставили караул. Семьдесят человек, находившиеся в первом корпусе, отдавая должное упорному сопротивлению товарищей, решительно отказались работать. Их по несколько человек под конвоем отводили в контору за расчетом.

Рабочие второй казармы всю ночь просидели под охраной, а как только наступил день, их тоже всех рассчитали. Двадцать два рабочих фабрики были арестованы и отправлены в пересыльную тюрьму.

В конце концов, Р. Р. Гилль вынужден был уступить работникам и согласиться на удовлетворение отдельных требований».

Эти факты, в общем, довольно правдиво отображают жизнь измайловских ткачей накануне XX века. Жизнь рядовых работников продолжалась для кого-то в посильном и терпимом, а для кого-то тяжком труде и оттого неизбывной надежде на скорейшее лучшее будущее.

Но до него, все еще, казалось, не рукой подать. Да и где оно пряталось, это светлое будущее, по большому счету, никто не знал. На него, правда, указывали активисты различных антиправительственных кружков, но они, опять же, призывали к стачкам, бунтам, к какой-то революции. Но терпеливые русские люди хотели одного: чтобы добрые хозяева повернулись лицом к их нуждам.

На смену прежнему хозяину фабрики в то время пришел новый, хороший организатор производства, желающий всей душой облегчить участь простых людей. Но, вложив деньги на приобретение фабрики, он, однако, вынужден был расширить дело, усилить эксплуатацию оборудования, а, значит, и работников.

Поэтому до светлого времени людям вновь оказалось не близко. Улучшения жизни для простых рабочих не происходило. Интересно отметить, что за тринадцать лет — до 1896 года — заработок рабочих на Измайловке, кроме присучальщиков и прядильщиков, оставался все на том же уровне, что и до первого массового выступления, а у ткачей даже упал на пятьдесят копеек.

«Работала же фабрика круглые сутки. Мужчины две трети своего времени работали ночью, остальную треть они дорабатывали днем между женскими сменами. Подростки с восьмилетнего возраста работали в женской смене. Была еще одна дневная смена — продолжительность ее равнялась 13—14 часам.

Тяжело жилось особенно семейным, которые не выходили из долгов хозяина. Должнику и уйти-то было некуда: если он сбежит, то беглеца найдет полиция и отдаст под суд. В получку на руки рабочий нередко получал гроши».

Россия перешла рубеж XX века. Мало что изменилось в Измайлово. Разве что и та и другая сторона — рабочие и хозяева — стали злее.

Правда, надо было отдать должное тем, кто фабрику непрестанно развивал, строил новые цеха, а в первую очередь управляющему — владельцу Г. И. Никитину.

Он очень много сил и средств положил на то, чтобы Измайловская фабрика вписалась по своей технической оснащенности, по своему облику в когорту не только вполне благополучных, но и современных. Работа в этом направлении закончится постройкой в 1911 году трехэтажного железобетонного корпуса и современным ее техническим вооружением.

Народ стал более грамотным, но и боевого характера у него не убавилось. В результате, грянула первая революция 1905 года. Увы, измайловцами она была поддержана не в последнюю очередь. Следовательно, при работе и в новых цехах жилось им не сладко.

В архивах полицейского управления было сохранено письмо за подписью одного из недовольных хозяевами фабрики, подписавшегося, как «Ткач». Он писал о фабрике и о той жизни, от которой до сих пор никак не могли уйти малоквалифицированные рабочие.

«Наша фабрика находится в селе Измайлово. Издали видишь красивую мануфактуру, но внутри она похожа на тюрьму. Рабочие трудятся почти даром, за какие-нибудь несчастные 16 рублей в месяц. Все это жалованье проедается рабочей семьей, ничего не остается на одежду для себя, для детей, для жены. А что можно оставить на черный день?

Летом еще ничего, ну а зимой так и жди, что наступит голод. Как только ты заболел, так тебе и харчей не дают из лавки, и семья твоя должна голодать. Простуду получил — иди в больницу, где доктор может и осрамить тебя, лентяем назвать, или же положить на жесткую койку, на которой и здоровому-то с трудом вылежать. И притом, чем бы ты ни хворал, все равно поят одной и той же микстурой, как будто ты ненужная тварь. А кто живет у нас на фабричной квартире, так тот всегда болен, и как ему быть здоровым, когда на стенах помещения сырость и от сырости даже мох растет, как в лесу.

Есть не спрашивай, а работу давай, иначе директор фабрики наградит тебя черным словом и скажет: «Я тебя прогоню, ты мне

больше не нужен. Я на твое место другого поставлю, ты, вот, видишь, заелся (мол, такой-рассякой, а то и совсем обидно – «свинья ты этакая»). А табельщику прикажет: «Подпиши-ка ему расчет».

И вот приходится директору в ноги кланяться, как Богу: стоишь целый час, а он и не смотрит на тебя. Постоишь, постоишь, да и зальешься слезами, как ребенок. Приходишь домой, все надеешься, а там уже урядник: «Тебе хозяин велит очистить квартиру». И должен ты исполнить приказание, все равно выкинут тебя, как котенка, со всей твоей семьей. И останется просить милостыню? Потому, что не из чего сохранить копейку на черный день... Той цены, которая выставлена в правилах, рабочие не зарабатывают, потому что от каждого пуда, что сработал прядильщик, фабрика берет по 10 фунтов. Кроме того, не все чисто в номерах пряжи, если работаешь 37-й размер, то могут засчитать 36-й. Так и приходится надеяться только на себя и на то, что в нашей борьбе с хозяевами победит правда, а с нею и мы, ткачи.

Рабочие очень хотели верить в победу этой правды. И очень поверили, когда Николай II издал манифест, в котором обещались «незыблемые основы гражданской свободы», созыв новой законодательной Думы. Происходили многолюдные демонстрации.

Измайловцы в эти исторические дни составили шестнадцать требований и предъявили их 21 октября своей администрации: 1. Восьмичасовой рабочий день. 2. Прибавка на заработанный рубль 35 копеек. 3. Женщинам, которые остаются родить, чтобы получали до родов 4 недели полное жалованье и после родов за 6 недель тоже полное жалованье, и чтобы поступали на свои станки. 4. За самовольный прогул свыше трех дней взыскивать с выработки... 5. Рабочий, который заболеет и не сможет работать, должен получить за две недели сполна, а сверх двух недель до месяца — половину жалованья, покамест выздоровеет — третья часть его личной выработки. 6. Каждый работник должен иметь шестинедельный отпуск, когда бы ему ни потребовалось, объявив об этом за две недели. 7. Чтобы давали помещение как рабочим, так и нерабочим детям. 8. Рабочие, живущие на вольной квартире, чтобы получали по два рубля в месяц на квартиру. 9. За простои паровой машины чтобы платили половину жалованья, а за простой частной машины — сполна. 10. Отмена мужчинам носить основу, а чтобы носили таскаль-щики. 11. Чтобы расценок был одинаков как мужчине, так и женщине. 12. Улучшить медицинскую помощь. 13. Чтобы была библиотека и читальня. 14. Приют для детей и богадельня. 15. Чтобы работал куб с кипятком от трех часов утра и до одиннадцати часов вечера. 16. Взыскивание с рабочих за порчу товара — от 3,7 и не свыше 10 копеек. Требования по мере возможностей фабрикантами удовлетворялись.

К 1912 году Измайловская прядильно-ткацкая фабрика перешла в руки нового предпринимателя Полунина.

Этот владелец предприятия недолго похозяйничал. Как говорили, играя с профессиональным картежником Терентьевым, однажды вошел в такой азарт, что проиграл фабрику со всем движимым и недвижимым имуществом. У Терентьева фабрику купил Хабарин. В ткацкой появились станки системы «Нортроп». Один ткач с двумя помощниками должен был работать на двенадцати станках. На старых «платтовских» станках порядок также менялся: ткач должен был работать на четырех станках вместо трех.

В ответ — новые требования: «ввести восьмичасовой рабочий день; каждому ткачу установить работу не более как на шести «нортроповских» станках; порядок работы на «платтовских» станках оставить прежний; снять за грубость и мордобой мастеров Виноградова и Смирнова; отменить штрафы; улучшить качество отпускаемых из лавки продуктов».

Хабарин размышлял. Тем временем, организаторы стачки — ткач Семен Федорович Мочалов, друг известного бунтовщика Никитина, и некий Урусов (бывший орехово-зуевский рабочий) обратились за помощью к главному инспектору по труду Московской губернии.

Тут уж Хабаров поспешил ликвидировать конфликт: относительно работ как на новых, так и на старых станках с требованиями согласился. Но от увольнения своих мастеров отказался категорически; о введении восьмичасового рабочего дня даже и говорить не стал. Мочалова и Урусова велел к воротам фабрики больше не допускать. Потом по настоянию рабочих был вынужден принять их обратно.

«Весной, как обычно, шло увольнение лишних рабочих. В эти дни у каждого, а у семейного человека, в особенности, ныло сердце от страха быть уволенным. Часто увольняемые даже и не знали, за что их рассчитывали. Случалось, что в день получки рабочий неожиданно получал расчет, паспорт и указание: немедленно освободить квартиру.

Организаторы стачки первыми поплатились. Мочалову даже... запретили посещать мать и невесту, которые работали ткачихами и жили в казармах фабрики.

Зачинщикам революционных выступлений стали выдавать позорные «волчьи» паспорта и включать в «черные» списки. При приеме человека на работу предприниматель требовал паспорт и, заметив клеймо, возвращал паспорт не разговаривая.

Что до Мочалова, то долго пришлось ему бродяжничать. Стоило только раз заглянуть на квартиру своей матери, жившей вместе с его невестой, как обе женщины немедленно были выселены из казармы...» Вот такой печальный штрих из множества в те годы, составлявших огромную повесть бед и страданий.

История революционной борьбы работников фабрики за свои права покуда умалчивает о тех бедах и переживаниях, которые испытали и владельцы Измайловской фабрики. А им тоже, надо думать, приходилось совсем непросто, удержать в русле повиновения ту великую работную силу, которая, поверив в светлое будущее, уже не хотела жить при старых порядках. Тем более, что однажды вдруг Россия оказалась без царя, и заправлять всем и всюду начала очень решительная и, возможно, менее сговорчивая, чем прежнее царское правительство, Советская власть.