- -
- 100%
- +
Он начинает с потрепанной тетради в клетку.
Зелёная обложка, жёлтые листы. Синие разводы ручки на коже. Ему девять, и он старательно выводит слово «однажды», не заботясь о том, какое избитое это начало.
Критик родится позже.
Без пальцев, отбивающих партитуру по клавиатуре, без образов, играющих в голове ноктюрны, без сюжетов, устраивающих меж собою полифонию, он спустя годы себя уже не видит.
Андрей, Дрюша, Дрель. Сломанный Перфоратор – интернет-псевдоним нравится ему больше, чем собственное имя. Жизнь как аккомпанемент к тому, что он может написать, заурядный процесс сбора матчасти. Самое интересное прячется за word-овским файлом, самое откровенное публикуется на сайтах. По ту сторону экрана люди живые, что самое главное – понимающие. Читатели видят текст, а в переводе – его душу.
Главное не забыть прикрепить словарь.
Он не хотел поступать в университет. Истинному таланту не нужно образование и балльная система оценивания. Истинный талант расцветает вопреки всему логичному и стройному таково его предназначение.
Но документы на улицу Вильгельма Пика все же отнести приходится. Талант талантом, а имя нужно где-то заработать.
Андрей идёт на учёбу как на войну. Сражаться с «правильным» и высекать «своё». Только это «свое» еще не найдено, поэтому впопыхах он рубит все подряд. Его замыслы грандиозны – он пишет сценарий о герое нашего времени. Ему хочется достичь такого же эффекта как у Лермонтова – рассказать через одного персонажа сразу обо всех и обо всем.
Его герою – сорок. Писать всегда проще о сверстниках, и Андрею в душе именно столько – он глубоко познавшая бытие личность. Да и печоринские двадцать шесть уже давно не актуальны. Сегодняшний век немолод. Это в девятнадцатом поездки тянулись неделями, а люди жили и умирали быстро. В двадцать первом – все наоборот.
«Лермонтов? – думает Андрей. – У меня не выйдет на него равняться. Правильно все говорят: не пытайся прыгнуть выше головы».
«Лермонтов? – звучит в его голове с усмешкой, когда он потратил полчаса на редактуру текста. – И ему когда-то было девятнадцать! Над его стихами смеялись девчонки, а он мечтал сочинять как Байрон. Тогда он был человеком, а не скучной страницей в учебнике. Теперь он умер, а я – жив».
Пару месяцев он пишет взахлеб. Когда проясняется первый костяк, дает почитать другу – тот советует отдохнуть. Упорядочить хаос в голове. Не писать так много, чтобы не выгореть. Рано или поздно все выгорают, если писать каждый день – это как таскать тяжеленые гири. Польза пользой, но ведь если не в меру – надорвешься.
«Куда тебя черти гонят?», – спрашивают в окошке мессенджера.
Сломанный Перфоратор читает это с интонацией трагизма: ты исписался. Вали на перекур.
Он чувствует, что у текста свой путь и своя жизнь. Но его рождение не кажется чем-то приятным, пока первый встречный, в сущности, посторонний, не похвалит сценарий.
«Это у меня хаос в голове? Да я и есть хаос! Как мне запретить писать?! Как можно представить, чтобы я – и остановился…».
С октября по ноябрь в университете ставят спектакль. Он отказывается работать с текстом и просится отвечать за реквизит. В углу шкафа появляются две медный трубы – одна для кадуцея, другая на случай, если первый вариант кадуцея ему не понравится. Он замеряет плечи всех участников хора и закупается тканью. Обрабатывает в сумме двадцать метров жёлтой вуали. Находит человека, который умеет шить. Находит ещё одного, у которого есть швейная машинка. Стыкует их вместе.
В последний момент выясняется, что хор не может обеспечить себя даже коготками и чешками – за ними тоже приходят к нему. К Андрею все за чем-нибудь приходят. Девчонки-богини хотят по короне, Зевс не может обойтись без молнии, Аиду кажется: его образ неполноценен без плаща. Дата премьеры приближается, а дел у Андрея становится с каждым днём только больше.
Он не успевает. Ничего не успевает.
Просьбы переходят в требования, а те – в возмущения. Преподаватель, руководящий подготовкой, теперь говорит с ним исключительно снисходительно. Он чувствует, что всех подводит. Он ненавидит оправдываться.
В день премьеры его на сцене нет.
Он не приходит. Телефон лопнул бы от сообщений и входящих звонков, но Андрей его предусмотрительно выключает. Он остается в кровати. За окном темно и холодно, редкое солнце сменяется редким снегом. Природа замерзает, коченеет, и он замерзает вместе с ней.
Из дома Андрей не выбирается всю следующую неделю.
Потом понемногу начинает писать – там, у его героя, тоже зима. «Трава пожухла. Серые панельки за серыми жалюзи».
Слова – его жизнь. Сам себе временами он кажется одержимым, но эту зависимость от текста осознает и почитает, как нечто особенное. Что-то, чем, кажется, обладает только он. Когда его текст отвергают, он не ощущает себя живым. Кажется – его самого, Дрюху, кто-то придумывает, кто-то небрежно набрасывает события жизни.
Отвержение – смерть. Последняя точка в тексте – тоже маленькая смерть, даже если сценарий кому-то чертовски понравится. Каждый автор в душе суицидник.
Тот же Лермонтов не дотянул до двадцати восьми.
///
«ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ» – ПЬЕСА БЕЗ ДЕЙСТВИЯ
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.