Феноменология русской идеи и американской мечты. Россия между Дао и Логосом
- -
- 100%
- +
Переход к классовому обществу сопровождается метаморфозой социальных отношений: все виды связей системы «человек-природа» опосредуются противоречием «человек-человек», а субъектом исторического процесса начинают выступать антагонистические противоречия.
Новые социальные «страсти» человека представляют собой «жгучее желание» управления другими людьми и их подчинения. С другой стороны, у эксплуатируемых классов появляется непреодолимое стремление к социально-преобразующей деятельности по преодолению социальной несправедливости и всякого рода эксплуатации (насилия), страсть испытания и утверждения себя в материальном, научном и художественном творчестве.
Можно сказать, что в любом классовом обществе происходит своеобразное «раздвоение мира» – разделение на мир реальный, действительно существующий и иррациональный мир мечты и идеала, существующий в сознании индивидуума. Идеал может реализовываться не только в искусстве, но и в социально-преобразовательной деятельности. Это приводит к раздвоению целей и самих субъектов деятельности.
Обычно человек есть нечто большее, чем его несчастный и страдательный образ жизни. Снятие двойственного и противоречивого отношения к миру и решение проблемы «несчастного сознания» происходит, согласно Гегелю, в процессе «труда» («образования») – деятельности, посредством которой человек «утверждает себя в стихии постоянства и становится для «самого себя некоторым для-себя-сущим». Иными словами, «несчастное сознание» должно обрести подлинную, объективную свободу и целостность существования в формах внешней деятельности: семье, частной собственности, месте в государственной системе.
Тотальная зависимость человека от тягот жизни формирует рабское сознание, а полная независимость от нечеловеческих условий существования превращает его в сознание стоика[8]. Рабское сознание есть цепь, сковывающая личность. Стоическое сознание делает человека свободным, однако эта свобода во многом иллюзорна, ибо, абстрагируясь от реальных проблем, личность становится бессильной перед жестокой действительностью. Не преобразовывая действительность, человек не самоизменяется и впадает в некое подобие сомнамбулизма. Так сознание оказывается на пороге скептицизма.
Стоицизм является антиподом гедонизму. Основной целью стоика является обретение душевного спокойствия для «адаптации» к жизненным трудностям. Благодаря своему самообладанию он является господином самому себе, но этот же процесс делает его рабом самого себя, ибо мыслящее самосознание есть господин, а его чувственность есть подавленный раб. В конечном итоге стоики начинают раздваиваться между своими мысленными конструкциями и реальной жизнью.
Высочайшим из экзистенциальных искусств, даваемых человеку, является достоинство как искусство распознавания того момента, когда терпение и стоицизм превращаются в порок раболепия. Испытывать свою фортуну важнее, нежели хранить невозмутимость духа. Выход из конфликтной ситуации может быть только один: от созерцания и наслаждения миром человек должен перейти к его улучшению. Однако волевая тяга одного человека еще не есть всеобщая воля. Это своеволие Гегель называет «законом сердца».
Противоположность между законом сердца и законами действительности – новая антиномия, которую человек должен преодолеть. Закон сердца требует практически реализовать добрые намерения в реальной и жестокой среде. Не желая признавать свое поражение, такой «преобразователь» мира начинает во всем обвинять окружающих людей.
Гегель говорил: «противоречие разрешается, на противоречии нельзя остановиться, противоречие само по себе невыносимо». Но великий немецкий философ ничего не говорит о том, что собственно означает «разрешение» противоречия.
Основоположник теории бесклассового общества К. Маркс интеллектуальные средства для обоснования возможности преобразовательного начала в жизненной борьбе первоначально увидел в анализе воззрений передовых античных мыслителей. В докторской диссертации «Различие между натурфилософией Демокрита и Эпикура» Маркс показал, что Эпикур по существу выдвинул идею диалектического самодвижения, трактуя ее как принцип деятельности и активности. Был сделан вывод, что эпикурейцы, стоики и скептики являются философами самосознания.
Маркс еще в период ранних философских исканий глубоко прочувствовал гуманизм фейербаховских идей, в которых было предложено гуманистическое и атеистическое истолкование сути человека и «человеческого» как такового. Кроме того, представитель немецкой классической философии реабилитировал «чувственность», возвысил природное начало в человеке до статуса сущностного, объединяющего тем самым человека с внешней природой.
В отличие от Фейербаха, Маркс принимает положение о глубоком конфликте между человеческой сущностью и существованием. Жизненная реальность людей, их отношения друг к другу, самим себе во многом противоречат критериям человечности, предложенным Фейербахом.
По мнению Маркса, человек на протяжении многих веков создал такую культуру, освоить которую он сможет лишь после освобождения от гнета экономической бедности и преодоления духовного обнищания в мире отчужденного труда. Всеобъемлющая система Маркса имела отчетливую этическую компоненту, предназначенную для обращения не только к разуму человека, но и к чувству сострадания.
Как отмечается в «Тезисах о Фейербахе», «не обстоятельства действуют на людей, а сами люди изучают и осваивают обстоятельства как предмет в его собственной логике и осуществляют именно деятельность». И далее: «совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика»[9].
В принципе, взаимосвязь между изменением условий жизни и самоизменением самих людей достаточно очевидна и понятна любому человеку. Однако практически во всех катехизисах по «философии успеха» рефреном звучит мысль о том, что если невозможно изменить реальность, то надо изменить отношение к ней. В. Зеланд глубокомысленно замечает: «Если вы настроены враждебно по отношению к миру, он будет отвечать вам тем же. Если в вашем отношении к действительности преобладает негатив, тогда мир будет поворачиваться к вам своей худшей стороной. И, напротив, позитивное отношение будет самым натуральным образом изменять вашу жизнь к лучшему. Человек получает то, что выбирает»[10].
В философии Маркса концепция действия стала центральной; эта новая философия имеет претензию на то, чтобы превзойти метафизическое мышление и стать способом преобразования объективной реальности. Другими словами, философия является не просто увлекательным игровым занятием для ума и средством познания мира, а средством его преобразования.
Идеи и идеалы не могут вывести за пределы старого мирового порядка. Сами по себе идеи вообще ничего не могут осуществить. Они могут выводить только за пределы идей старого мирового порядка. Для материализации идей требуются люди, которые должны употребить практическую силу. По Марксу, основным «рычагом» социальных преобразований является пролетариат[11], превращающийся в класс-избранник. Марксизм переводит утопию в практику и предвосхищает должное, потенциально способное воплотиться в жизнь.
Маркс впервые указывает на пролетариат как на реальную политическую силу в работе «К критике гегелевской философии права». В сущности, пролетариат понимается как гегелевское «ничто». Это «ничто» должно стать «всем», то есть «бытием». Сама же «идеологическая деятельность» сводится, по Марксу, к просвещению и образованию пролетариата, пробуждая его сознание в направлении определенных идей. Основоположник теории бесклассового общества предполагает при этом наличие у пролетариата самосознания на уровне философской рефлексии.
Взаимовлияние марксизма и любого национального общественного идеала является противоречивым и во многом антиномичным. Но данные идеи не распространились бы достаточно широко без положительных составляющих в их содержании. Много позитивного марксисты позаимствовали из других социально-политических, философских учений, взяли у христианской религии и русской идеи. Маркс не создал своей концепции происхождения религий. Христианство, открывшее человеческой совести и давшее миру недосягаемо высокий идеал, было объявлено якобы монопольным откровением марксизма и социализма.
Христианство и русская идея возникли до марксизма и морального кодекса строителя коммунизма. Факт заимствования части идей очевиден. Каждая утопия в какой-то степени религиозна.
Можно отметить, что первое гимназическое сочинение, написанное в 1835 году философским учеником Гегеля и «атеистом» К. Марксом, имело странное с точки зрения современных атеизированных марксистов название: «Единение верующих с Христом по Евангелию от Иоанна, гл. 15, ст. 1-14, его причина и суть, безусловная необходимость и оказанное им влияние». Центральный вопрос данного сочинения формулируется юным автором следующим образом: в состоянии ли человек самостоятельно, без единения с Христом, «достигнуть той цели, для которой Бог создал его из ничего?»[12].
И ответ, к которому приходит Маркс, однозначен: без единения с Христом мы «не можем достигнуть свой цели»[13].
«В единении с Христом, – пишет Маркс в своем сочинении, – мы прежде всего обращаем любящие взоры к богу, чувствуем к нему самую горячую благодарность, с радостью падаем перед ним на колени. А затем, когда, благодаря нашему единению с Христом, для нас взойдет более яркое солнце (коммунизм – С.Е.), когда мы почувствуем всю нашу отверженность и в то же время будем ликовать по поводу нашего спасения, только тогда сможем мы полюбить того бога, который прежде казался нам оскорбленным властителем, теперь же является всепрощающим отцом, добрым наставником»[14].
Для зрелого Маркса в качестве отца, то есть в роли Мессии выступает коммунистическая партия, вооруженная «научной теорией». Именно она, выполняя функции Христа Спасителя, должна указать человечеству путь к безденежному и бесклассовому обществу как высшему общественному идеалу.
Примечательно, что и американская мечта имеет определенные точки соприкосновения с отдельными положениями марксистской теории. Элементы тождества не раз отмечали некоторые обществоведы в США. «Наше исследование, – писал, например, Р.Гудвин, – начинается с утверждения сходства между утопией Маркса и американской мечтой. Обе исходят из веры, что все люди имеют равные права в области материального благосостояния, и что равенство составляет необходимую основу, которая открывает людям «царство свободы», развитие «человеческих потенций» или «поиски счастья»[15].
Чтобы дать верную оценку любой философской концепции, следует поставить следующий вопрос: «А применяет ли сам автор новой философской системы свои выводы в собственной жизни и работе?». «Обычные» люди предпочитают только в мыслях быть с меньшинством, а в речах – с большинством.
Действительный универсальный смысл феномена недуховного богатства был впервые признан Сократом. Метод Сократа, развивавшийся в условиях коммерческой деятельности софистов, принимавших оплату за обучение, основывался на практической идее блага, которую Сократ трактовал универсально, справедливо усматривая ее влияние и «материю» во всех известных ему областях человеческой жизни. Но выдержать тяжелый вес рациональности не смогло и сознание великого мыслителя. В конечном итоге Сократ вынужден был прийти к глубочайшему разладу с родственным ему греческим сообществом и фактически к узаконенному суициду.
Эталонный мудрец Сократ говорил: «Лучше достойно умереть, чем недостойно жить, и с хорошим человеком ничего плохого не будет ни здесь, ни после смерти. И после смерти боги будут его поддерживать». Это интересная позиция – человек, не выходя (полностью) из общества, имеет самостоятельное бытие. Причем и в этой жизни, и после смерти. Сократ проповедовал, в сущности, изрядную банальность: постижение Истины важнее борьбы за власть. Публика вежливо покивала и собралась расходиться. И только после смерти Сократа с ним стали считаться как с любопытным казусом.
«Трагедия Сократа» – практически первая попытка рационального, немифологического и нерелигиозного диалога богатства («успеха») и мысли. Она стала ведущей темой диалогов Платона и последующим объектом критического рассмотрения Аристотеля.
Философ, экономист и социальный теоретик XIX века К. Маркс был сыном буржуазного отца. Преуспевающий адвокат Генрих (Гершель) Маркс усиленно надеялся, что Карл, образ жизни которого давал слишком мало оснований для того, чтобы причислить его к «лику святых», сделает успешную карьеру в «деловом мире» и будет занимать высокое положение в прусской социальной иерархии.
Автор всепобеждающего учения ясно понимал смысл жизни как практическую деятельность по изменению окружающего мира. Данная жизненная позиция приводила Маркса к достаточно сложным и неоднозначным взаимоотношениям с родителями. Широко известен иронический афоризм Генгриетты Маркс, что ее сын поступил бы гораздо умнее, если бы приобрел себе капитал, вместо того, чтобы написать о нем книгу[16].
Знаменитому гамлетовскому вопросу «быть или не быть?» можно придать «политическое звучание» и сформулировать величайшую дилемму следующим образом:
Быть – значит «судьбе оказав сопротивление», признавать мир не (совсем) разумным, находить средства и возможности для создания «вещества идеала» и преобразования данного мира, в борьбе реализовывать социальные идеалы и ценности (любимое зрелище богов – смертный, вступивший в сражение с роком).
Не быть – значит признавать объективную социальную действительность разумной и, «пав под ударами судьбы» не только физически, но и духовно, успеть достигнуть определенного материального «успеха» и приобрести капитал.
Возникает вопрос: как отделить «быть» от «не быть» и определить (сдвинуть) границу между возможным и невозможным в социальной сфере? Как сделать невозможное возможным?
Вероятно, ее можно поискать в известной древней сентенции: дай мне бог силы изменить то, что я могу изменить (реализовать свои идеалы с пользой для общества), смириться с тем, что я не могу изменить (и материализовать прагматичные цели) и мудрости, чтобы отличить одно от другого. Мудрость – это не основанное на жизненном опыте и приобретаемое с возрастом свойство личности, а система знаний и интуиции. Прибегать к помощи мудрых – свойство великих.
Можно выдвинуть гипотезу: критерием различения возможного и невозможного в социальной сфере являются в конечном итоге фактор понимания и мудрость, основанная на знаниях и убеждениях. Лишь глубина дает превосходство истинное, а в материях возвышенных – героическое. Глубина понимания зависит от высоты устремления и от специфики самого объекта стремления.
2. Русская идея и американская мечта как социальные детерминанты
Оригинальная русская философия возникла благодаря думам и «дискурсам» о судьбах России. Приоритетное значение для данного национального типа философии имели размышления о человеке в его связи с Богом и космосом. В центре философской проблематики оказались представления, связанные с постижением места и роли России в мире, осмысление ее призвания в истории человечества.
Космические представления о человеке вырабатывала уже философия Древней Греции. Для нее человек – и гражданин Космоса (космополит), соединенный невидимыми нитями со всеми вещами в мире, и общественное животное (zoon koinonikon). В славянском мироощущении данному тезису соответствовала идея всеединства, выраженная в концепции мира – как Космоса, так и общины.
Представители различных философских и политических направлений, при всех различиях между ними, сходились во мнении, что России суждено великое будущее, а русскому народу предстоит исполнить всемирное предназначение. В исканиях правды русские мыслители разработали целостную мировоззренческую систему, которая и вошла в отечественную философию под обобщенным понятием-символом «русская идея».
Сами создатели вкладывали в данное понятие не всегда одинаковое содержание. Но русская идея представлялась им объединяющим началом народной жизни, способствующим разрешению противоречий славянской истории и культуры. Вместе с тем, в русской идее видели идеальную сущность, позволяющую постигнуть тайный замысел Творца-демиурга и подлинное бытие российской цивилизации. Россия имеет во всемирной истории особую миссию, связанную с утверждением истинно христианского православного начала. Согласно своему предназначению, она должна духовно преобразить мир светом своей духовной святости и стать итогом земного пути христианства.
Необходимо подчеркнуть, что в отечественной философской традиции понятие «русской идеи» имеет два основных значения: широкое и узкое. В широком смысле под русской идеей подразумевался все особенности русского духа и русской культуры. В более узком смысле русская идея представляет собой своеобразную телеологию России, учение о конечной цели («идеале») ее национально-исторического бытия. Наибольший интерес представляет именно специальный смысл, так как он наиболее конкретно выражает проблему смысла российской истории и всех социальных преобразований.
Немалый вклад в осмысление данной проблемы внес родоначальник русского мессианизма киевский митрополит Илларион (XI в.). В своем знаменитом «Слове о Законе и Благодати», воздавая хвалу князю Владимиру за крещение им русской земли, Илларион подчеркивал, что мировая история вершится по определенному Богом плану, а само ее движение воплощается в приобщении все новых народов к «благодати» (христианству). Илларион вкладывал в понятие ветхозаветного закона смысл иудейской правовой нормы и противопоставлял его евангельской истине, нераздельной с благом и спасением всего человечества. В прославлении настоящего через прошлое достаточно четко обозначен общественный идеал. Данную философему можно считать доктриной российского социального оптимизма.
Дальнейшее становление идеи богоизбранности Руси связано с возвышением Москвы в XIV веке и формированием нового типа русской православной духовности. Важнейшим историческим событием, способствовавшим второму (после татарского разгрома) духовному рождению русского народа, стала Куликовская битва[17] (1380 г.), «идейным вдохновителем» которой был Сергий Радонежский. Именно в этот период идеал святой Руси прочно укоренился в русском национальном самосознании.
В начале XVI века псковский монах Филофей выступил с учением «Москва – Третий Рим». Несомненно, данной «пропагандистской концепции» в русской мессианской мысли принадлежит ключевое место. Свою главную мысль Филофей высказал в следующих словах: «Храни и внимай, благочестивый царь (Василий III. – С.Е.), тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать»[18].
В этой формуле с предельной ясностью выражен весь смысл русской идеи, ее указание на особую историческую миссию Руси. Преемственность Русского православного царства первым двум (Риму и Константинополю) предстает одновременно и как исполнение божественного промысла, и как бесспорное свидетельство богоизбранности русского народа, призванного стать духовным и политическим вождем христианского мира.
В явном виде учение о русской идее было разработано в трепетном Слове Ф.М. Достоевского, B.C. Соловьева, Е.Н. Трубецкого, Н.А. Бердяева, Л.П. Карсавина, И.А. Ильина. Важные аспекты русской идеи были освящены в трудах П.Я. Чаадаева, А.С. Пушкина, А.С. Хомякова, И.В. Киреевского, Н.В. Гоголя, В.Г. Белинского, А.И. Герцена, Ф.И. Тютчева, Н.Я. Данилевского. Следует отметить также вклад в разработку данной проблемы Л.Н. Толстого, Н.Ф. Федорова, К.Н. Леонтьева, В.В. Розанова, С.Л. Франка, С.Н. Булгакова, Г.П. Федотова, А.Ф. Лосева и других исследователей.
Впервые термин «русская идея» использовал Ф.М. Достоевский. Размышляя о российской устремленности к социальному идеалу, русский писатель отмечал, что «все это давно уже есть в России, по крайней мере в зародыше и в возможности и даже составляет сущность ее, только не в революционном виде, а в том, в каком должны эти идеи всемирного человеческого обновления явиться: в виде Божеской правды, в виде Христовой истины, которая когда-нибудь да осуществиться на земле и которая всецело сохраняется в Православии»»[19].
Компромисс и синтез славянофильства и западничества в творчестве Достоевского приводил к тому, что «положительная программа» была представлена слабее, чем критическая[20].
Русские мыслители искали в Истории не абсолютную идею, а «духовный смысл». Согласно Хомякову, история человечества может быть рассмотрена не из «самосущего понятия» гегелевской философии, а из «одного великого начала» – народной веры, целостного «живознания». Отсутствие стремления к «дурной отвлеченности» обуславливает любопытную черту русской философии: отсутствие систем.
Следует остановиться на философской рефлексии одного из основателей славянофильства И.В. Киреевского. В статье «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению в России» (1852) русский философ отмечает, что европейская культура уклонилась в односторонний, абстрактный рационализм и тем самым утратила внутреннюю цельность своего духа. Губительной раздробленности, по его словам, оказались подвержены все сферы жизни западного человека. Вместе с тем «…высшие истины ума, его живые зрения (социальные идеалы – С.Е.), его существенные убеждения – все лежат вне отвлеченного круга его диалектического процесса и хотя не противоречат его законам, однако же и не выводятся из них и даже не досягаются его деятельностию, когда она оторвана от своей исконной совокупности с общею деятельностию других сил человеческого духа»[21].
Таким образом, если западноевропейская образованность несла в себе раздвоение и рассудочность, то образованность русская основывалась на восприятии «цельного знания», сочетающего разум и веру. Именно в этом и состоит приоритетность русского духа, его превосходство над европейским. Особенности русской образованности в конечном итоге обусловлены преимущественно православием, ибо оно сохранило себя от указанного дробления, избежав рационализма и индивидуализма.
Самая лапидарная формула русской идеи принадлежит Н.А. Бердяеву: «все ответственны за всех»[22].
Своеобразным концептуальным итогом эволюции «парадигм» о русской идее выступает теория идеального социокультурного строя русского и американского социолога П.А. Сорокина. В учении Сорокина исторический процесс определяется как становление трех периодически сменяющих друг друга социокультурных суперсистем: чувственной (sensate), идеационной (ideational) и интегральной идеалистической системы. Каждая из систем отличается определенным способом постижения реальности, типом социально-политической, религиозно-нравственной и правовой организации, а также совокупностью высших смыслов и ценностей.
Чувственная культура, коррелятом которой является Новое время, характеризуется преобладанием психосоматических и эмпирических начал, идеационная – божественных и трансцендентных, а идеалистическая – органическим синтезом первых двух. Только интегрально-идеалистической культуре высших ценностей Истины, Добра и Красоты, объединившей лучшие черты предыдущих культур, принадлежит, по утверждению Сорокина, будущее мировой истории[23].
Заметно, что русская идея выражала себя в принципах провиденциализма, мессианизма, универсализма и эсхатологизма. Все эти определения образуют нераздельное органическое единство, внешним выражением которого является сама «непредсказуемая» история России, проходящая под знаком указанных духовных истоков. Данные начала и являются главными категориями русской историософии и способами осмысления жизненного пути России, ее трудно постижимой и «зигзагообразной» судьбы.
Если «Святая Русь» получила в наследство эллинскую идею Космоса, побуждающую к эстетическому осмыслению всеединства мира, то «Христианский мир» западной Европы утвердился благодаря римской культуре, основанной на жесткой структуре социума, праве и рационализации.
Соединенным Штатам немногим больше 200 лет. Потомки «отцов-основателей» – авантюристов, романтиков и искателей приключений, строивших новую страну почти на пустом месте, любят к месту и не к месту употреблять словосочетание «American Dream» – Американская Мечта. Данный термин обозначает определенный уровень материального достатка: автомобиль «Кадиллак», дом на несколько спален и катер-яхта. Но есть у этого слогана и другое значение – это еще и легенда о «Настоящем Американце» как о человеке, начавшему с нуля (или «минуса») и достигшего высот успеха[24].
В основании Мечты лежит представление об Америке как стране равных и неограниченных возможностей. Если говорить точнее, то возможностей ограниченных, но лишь только внутренними, личностными пределами индивида и его способностью воспользоваться той свободой, за которой он, собственно, и отравлялся в Новый Свет. Мифологизация земли обетованной была зачастую наивной: эмигранты-американцы мечтали плыть на каноэ по «озеру виски».