Баба Люба. Вернуть СССР. Книга 4

Глава 7

– Это дядя Боря, – слегка растерянно ответила она. – Он хороший человек. И ему можно доверять. Как мне.

Комиссаров нахмурился:

– А кто вам разрешил приводить сюда этого человека? Мало того, что подслушиваешь нас, так ещё и на полгорода растрепала!

– Я не растрепала! – вспыхнула Белоконь. – У нас в группе не знает никто!

– А этот?

– Дядя Боря – полезный человек. У него все ходы и выходы под контролем. Вы здесь ничего не знаете и будете топтаться, как слепые котята! А если дядя Боря подскажет, то вы сэкономите кучу времени и получите хороший результат!

– А тебе-то какое дело? – прищурился Пивоваров. – За это премий не дадут, в истории не отметят, зато если попадёмся, то минимум на две пожизненные мы уже набрали и ещё наберём.

– Хочу помогать! – упрямо набычилась Белоконь. – У меня тоже есть совесть…

Я шла в столовую. Анжелика ещё крутила свои кудри на плойку, а я решила не ждать её, докрутит и догонит.

Сегодня мы договорились с Сиюткиной и Рыбиной посетить завтрак. А вот завтра у нас по графику будет ужин. Таким образом мы и экономили, и, вместе с тем, системы у нас не было, и заподозрить нас в каких-либо хитростях было невозможно.

Столовую ещё не открыли, оставалось минут семь, и там, за дверью, гремели посудой и доносились ароматные запахи свежей выпечки, жареных сосисок и кофе с корицей.

– Доброе утро! – улыбнулась всем я и плюхнулась в свободное кресло.

Под дверью столовой, в большом вестибюле, был ряд кресел, посередине стоял стол для настольного тенниса и какой-то игровой автомат. В креслах сидели Рыбина, Белоконь, Анна Андреевна (это женщина из пожилой пары) и Лариса Сергеевна, жена хамовитого Ляхова.

На моё приветствие ответили все, а Зинаида Петровна вдруг ворчливо заявила:

– Девочки, вы не знаете, почему в общем туалете сушилка для рук не работает?

Все пожали плечами, кто равнодушно, кто удивлённо, а Рыбина всё никак не могла угомониться:

– Вот плохо, что в вестибюле туалет и для мужчин, и для женщин! Я думаю, наши мужики его и сломали. Вечно даже свет не выключают. Я недавно Пивоварова засекла.

– Ну, Зинаида Петровна, у каждого же в номере есть свой туалет, а этот на всякий случай, в него почти никто не ходит. Вот и сделали общим, – ответила Лариса Сергеевна (без своего тупорылого мужа она была очень даже ничего, довольно приветливая).

– И автомат перестал работать, – вдруг сообщила Анна Андреевна. Она всегда была довольно замкнутой и молчаливой, как и её муж. И даже как её зовут, я узнала лишь недавно, да и то, от Анжелики.

– Может, деньги закончились? – равнодушно предположила Белоконь. – Я где-то читала, что в Америке автоматы только на деньгах работают.

– Вы путаете с нашими автоматами с газировкой, – возразила Анна Андреевна, – Игорь Иванович, мой супруг, пару раз пытался поиграть, так в первый день получилось, а вчера и сегодня уже нет.

– Ваш муж играет? – не удержалась от поддевки Белоконь.

– Нет, вы что! – даже замахала руками женщина. – Он в университете читает основы информатики. Вот ему и интересно ознакомиться со всеми новинками, которые здесь есть…

Наш разговор прервало появление Анжелики. Девушка была растеряна:

– Здравствуйте! – коротко кивнула она и пожаловалась: – Мама Люба, а в гладильной утюг не работает! Мы после завтрака едем с Ксюшей на съезд молодежи «Союза истинных христиан». Я хотела розовое платье погладить, а утюг не работает.

– Уже и утюг сломали! – возмутилась Белоконь.

– А кто последний гладил? – нахмурилась Рыбина и обвела нас всех внимательным, подозревающим взглядом.

– Я вчера блузку только гладила, – сказала Анжелика. – А после меня сразу Аврора Илларионовна пришла.

– Я тоже вчера гладила, в обед, – задумалась Анна Андреевна, – мужу рубашку надо было. Но утюг тогда нормально работал.

– А ты во сколько гладила? – принялась выяснять Белоконь у Анжелики.

– Утром, – сказала та. – Как обычно. Нас же на целый день в город увозят.

– А вечером кто-то гладил? – продолжила детективное расследование Белоконь. – Может, кто-то что-то видел?

Мы начали вспоминать, пытаться всё сопоставить, когда к нам решительным кавалерийским шагом влетела упомянутая Аврора Илларионовна. Щёки её пылали.

– Безобразие! – не здороваясь, воскликнула она. – Это же чёрт знает, что такое!

Волосы её были всклокочены, всегда уложенная причёска, как говорится «волосок к волоску», нынче выглядела, словно воронье гнездо.

– Что случилось, мама? – встрепенулась Лариса Сергеевна.

– Почему у нас фен не работает?! – рявкнула та. – Бардак какой-то!

– Ну, так в предбаннике в сауне тоже есть фен, – сказала Анна Андреевна, – он довольно мощный. Я всегда именно ним пользуюсь.

– Так, может, это вы и сломали?! – сварливо накинулась на неё Аврора Илларионовна.

– Да вы что! Как вы можете такое говорить! – возмутилась она. – С чего бы мне ломать?!

– И утюгом вы последняя пользовались, – как бы между прочим заявила Белоконь, – а потом он тоже сломался.

– На что вы намекаете?! – взвилась Анна Андреевна. – Как вы можете такое говорить?!

– Мама, а почему ты наш фен не взяла? – влезла Лариса Сергеевна.

– Потому что и наш тоже не работает! – отрезала Аврора Илларионовна. – Свинство какое-то!

– Странно, что могло произойти, что все приборы одновременно вышли из строя? – задумчиво пробормотала Лариса Сергеевна. – Может, магнитные бури?

– О чём ты говоришь, Лора! – фыркнула Аврора Илларионовна. – Какие к чертям бури? Кто-то специально сломал оба фена!

– Мама, но как бы этот кто-то мог сломать фен, если он находится в нашем чемодане? – покачала головой её дочь. – Для этого ему как минимум в наш номер нужно влезть. А мы вчера весь вечер были у себя. А когда выходили, то номер был заперт.

– Да нет же! – покачала головой Аврора Илларионовна. – Я забыла его в предбаннике. Вчера поздно вечером я посетила сауну и немного поплавала в бассейне, это полезно для суставов, а фен потом забыла. Сейчас пошла забрать, а он не работает!

– Может, отсырел? – высказала предположение Рыбина, но отклика оно не нашло.

Тем временем начали подходить остальные. Кресел для всех не хватило, поэтому большинство стояли, тихо беседовали. В помещении поднялся шум, и мы тему о неисправности аппаратуры свернули.

И тут дверь столовой открылась и оттуда выглянула смущённая то ли повариха, то ли официантка. Взглянув на Валентину Викторовну, нашу переводчицу, она торопливо заговорила на английском. При этом голос у неё подрагивал.

– Товарищи! – перевела моя несостоявшаяся свекровь. – Вас просят ещё немного подождать. Они приносят извинение, что завтрак задерживается. Вышла из строя тестомешалка и фритюрница для пончиков. Приходится всё делать вручную. Сейчас повар дожарит оладьи и пончики, и вас пригласят. Подождите еще минут пятнадцать.

– Но я тогда не успею погладить платье! – чуть не плача воскликнула Анжелика. – Что мне теперь делать?

– Надень джинсы, которые мы тебе позавчера купили, – посоветовала я. – Здесь все ходят в джинсах.

– Но я хотела в платье. Там же будет… – она осеклась и зыркнула на меня, не обратила ли я внимания на её оговорку.

Я дипломатично сделала вид, что не обратила.

– Всё более и более странно, – таинственных голосом сказала Белоконь и выразительно посмотрела на нас.

Мы переглянулись.

– Теперь, я полагаю, вы уже на меня не думаете? – сварливо сказала Анна Андреевна. – Я же не могла ещё и фритюрницу испортить. Для этого мне бы пришлось залезть в запертую столовую.

– Как знать, милочка, как знать… – бросила на неё многозначительный взгляд Аврора Илларионовна и, повернувшись к нам, ехидно добавила: – Я читала в одном журнале, что бывает такая болезнь. Называется «клептомания». Это когда человек ворует просто так и всё подряд. Даже то, что ему не нужно. И потом не может вспомнить, что это он украл. Вполне может быть, что есть такая болезнь, когда человек портит приборы, а потом тоже не может ничего вспомнить. Или не хочет признаваться.

При этом Аврора Илларионовна так посмотрела на Анну Андреевну, что у той на щеках заалели пятна.

– Вы на что это намекаете?! – взвизгнула она.

– Ну, не магнитные же это бури, в конце-то концов! – припечатала она и заявила: – Нужно, значит, звать полицию. Пусть разбираются.

– А где джинсы? – тихо спросила меня Анжелика, пока тётки переругивались.

– У меня в чемодане, – ответила я, – я туда все покупки сложила. Пошли отдам.

Мы пошли в наш номер. Я была рада, что появился шанс уйти оттуда и не выслушивать эти склоки. Терпеть не могу токсичных людей.

– Любовь Васильевна, ты Фёдора и Ефима не видела? – из своего номера выглянул озабоченный Пивоваров.

– Нет, – покачала я головой, – и вроде к столовой они не подходили.

– Точно не подходили, – подтвердила Анжелика.

– Ну ладно, – кивнул своим мыслям он и закрыл дверь.

А у меня возникло ощущение, что наши умельцы опять что-то задумали. Причём явно грандиозное. Неужели-таки решили спустить глину в канализацию?

Вчера мы еле дождались Гольдмана. Он принёс карты, целый атлас карт и ещё какие-то чертежи. Так как было уже поздно, я отправилась спать. Поэтому не знаю, чем там всё закончилось.

А вот утром я их уже не видела. И сейчас подозревала всё, что угодно.

– Надо плойку перепрятать, – сказала Анжелика, потрогав плойку пальцем. – Как раз остыла.

– Зачем прятать? – не сообразила я.

– Ну раз здесь завёлся шутник, который ломает приборы, то надо прятать, – ответила она, – сломает плойку и как я тогда на люди выйду?

На оба эти замечания я не нашлась, что сказать. Вместо этого пихнула в руки Анжелике джинсы, а сама пошла к Комиссарову. На допрос. У меня появились смутные сомнения.

Но дойти до номера нашего чудо-слесаря мне было не суждено.

Дорогу мне преградил Благообразный.

– Любовь Васильевна! – ласково улыбнулся он мне. – Вы сейчас на завтрак, да?

Я вынужденно кивнула и выдавила ответную улыбку. Тоже ласковую.

– Пойдёмте, я проведу вас, – любезно предложил он и цепко взял меня под локоток.

Пришлось плестись в столовку. Хотя было ещё целых восемь минут.

– Я вот о чём хотел с вами поговорить, – начал он, и сердце у меня нехорошо так ёкнуло. – У нас же не просто увеселительное мероприятие, не правда ли?

– Угу, – кивнула я.

– И поэтому каждый из наших братьев и сестёр должен принять участие в каком-то мероприятии, – продолжил он добрым голосом, и мне продолжение ещё больше не понравилось.

– Угу, – опять поддакнула я.

– И вот скажите тогда, в каком мероприятии вы будете принимать участие? – он посмотрел на меня счастливым взглядом энтомолога-энтузиаста, который увидел особо редкий вид ядовитой сколопендры.

– Не знаю, – ответила я, но, увидев по взгляду Благообразного, что ответ категорически не верный, быстренько поправилась: – В каком пригласят, там и буду.

И улыбнулась.

– Вот и чудненько! Вот и чудненько! – расцвёл ответной улыбкой староста. – Тогда для вас хорошая новость, Любовь Васильевна. Завтра во второй половине дня наши американские братья проводят большой христианский марафон в городе. Будет несколько тысяч горожан. Масштабное такое мероприятие. И очень важное. И от нас тоже нужна речь. Минут на двадцать, не больше. Тогда я покорно смею надеяться, что вы выступите завтра от имени нашей русской общины…

– Я? – У меня глаза от удивления чуть на лоб не вылезли.

– Да, вы, – улыбка Благообразного стала ещё более сладенькой.

– Но почему я?!

– А кто? – взгляд Арсения Борисовича был столь кристально-чистым, словно у херувима на поздних полотнах Ботичелли.

– Например, вы! – твёрдо сказала я.

– Но я уже выступал, причём дважды, – от улыбки Благообразного хотелось повеситься.

Угу, ты, дорогой, выступал, конечно же. Но исключительно на местных мероприятиях, там каждый раз было от десяти до пятнадцати человек. А мне предлагаешь перед многотысячной толпой выступить.

Но вслух сказала другое:

– Да тот же Роман Александрович мог бы…

– Нет, нет, – махнул ручкой Арсений Борисович, – Роман Александрович вместе с семьёй уже принял участие в семейном благотворительном фестивале. Они открытки раздавали и печенье.

Ну капец! Я даже не знала, что и сказать! Значит, этот надутый индюк, что мнит себя отцом области, просто раздавал открытки и печенье (дурацкое мероприятие, между прочим!), а я, простая продавщица из «Пятёрочки», должна выступать перед многотысячной толпой.

Интересно, они настолько верят в мои таланты? Или же надеются на фиаско? Чтобы потом продвигать какие-то свои цели? Но ведь мой провал будет общим провалом нашей делегации из России. Зачем им провал?

Хм… странно.

Но по выражению лица Благообразного ничего понять было нельзя.

– Вот и договорились, – ласково улыбнулся он мне и первым вошел в столовую, которую, наконец, открыли. – Сегодня до вечера вам все подробности сообщат.

– С-спасибо, – буркнула я и обречённо посмотрела на заставленные блинчиками, пончиками, сырниками и омлетом полки – аппетит совершенно пропал.

Да что говорить, меня потряхивало. Причём конкретно так.

Но так как этот завтрак – единственный полноценный приём еды за день, то игнорировать его категорически нельзя. Глупо это. Да и деньги уплачены. Поэтому я волевым усилием отбросила все свои сомнения и дурное настроение (потом позлюсь, на сытый желудок и злиться легче!) и решительно ринулась к предложенным блюдам шведского стола.

Когда я уже сидела за столиком и с аппетитом уминала жареную яичницу с сосисками, золотистыми запечёнными картофелинками и огромной порцией салата, над головой прозвучало:

– Можно?

Я подняла голову и опять увидев приторную рожу Благообразного, чуть сосиской не подавилась.

– Эмммм… – я красноречивым взглядом обвела пустые столики вокруг.

– Так вот, – предпочёл не заметить моей заминки Благообразный и уселся на стул напротив.

Мне очень хотелось встать и уйти, но еды я набрала много, так что нужно всё съесть. А то на обед сегодня будет только пряник с чаем. Да и то, без сахара (мы решили плотно есть утром и по возможности более-менее вечером, а вот в обед ограничиваться перекусом).

Так что пришлось остаться и слушать Арсения Борисовича.

– Любовь Васильевна, – начал тот, деловито намазывая кусок сосиски горчицей, – у меня к вам вопрос.

Я постаралась удержать лицо, чтобы не скривиться. Начало разговора мне уже не нравилось.

Хотя мне оно не нравилось ещё в коридоре.

Так что ничего хорошего я не ожидала.

– Слушаю вас, Арсений Борисович, – любезно сказала я и аккуратно помешала ложечкой сахар в чашке с чаем.

– Вы не подскажете, куда это постоянно отлучаются Ефим Фомич и Фёдор Степанович? – приветливым тоном спросил Благообразный.

Я еле-еле удержалась, чтобы ложечка не выпала у меня из рук.

Но вслух сказала:

– Отлучаться разве запрещено? Вы же сами сказали, что свободное время можно использовать по собственному усмотрению.

– Но они уходят в слишком позднее время, – мягко упрекнул Арсений Борисович и откусил кусочек сосиски. – Театры и магазины уже не работают.

– Может, просто по улицам гуляют, – любезным голосом ответила я и потянула к себе тарелку с сырниками.

– Каждую ночь? – кривовато усмехнулся старейшина.

– Почему нет? – максимально равнодушно пожала плечами я и принялась увлечённо пилить ножиком сырник.

– Сомнительно! – возразил Благообразный и уставился своими проницательными рыбьими глазами на меня.

Я чуть куском сырника не подавилась.

– Так вы не подскажете? – опять спросил он.

Вот прицепился, гад!

Я крошила бедный сырник на мелкие кусочки, словно вивисектор. Когда сырники закончились, я принялась резать пончик.

Благообразный внимательно наблюдал, демонстративно ожидая моего ответа.

Наконец, и сырники, и пончики закончились, на тарелке была горка резаного теста, пауза явно затянулась, и отвечать что-то было надо.

И я брякнула:

– Да бабу они завели!

Глава 8

– Неужели? – Арсений Борисович явно мне не поверил. – Одну на двоих что ли?

Мда. Вот брякнула, так брякнула. Неудобно как получилось. Ну, а что я могла придумать вот так на ходу? И чтобы было правдоподобно?

Теперь придётся как-то выкручиваться.

– Понятия не имею, – как можно более равнодушно пожала плечами я, – что слышала, о том и говорю. А вот насколько это правда – не представляю. Свечку, как говорится, не держала. Но, думаю, дыма без огня не бывает.

Староста недоверчиво посмотрел на меня, но не сказал ничего.

А я принялась торопливо доедать.

– Материалы и вопросы по докладу вам принесут во второй половине дня, – добавил Арсений Борисович.

Я кивнула. Остаток завтрака прошел в молчании.

Сегодняшний день я планировала посвятить составлению текстов для Ксюши. Ещё пока было непонятно – она остается работать в типографии, или ей придётся чуть позже вернуться. Поэтому я и хотела на всякий случай набросать хотя бы пару текстов.

Общая канва у меня была, но, честно говоря, конкретно за этот вопрос я ещё не бралась.

Но теперь, когда Арсений Борисович сделал мне такой вот «подарок», все мои планы улетели в тартарары. Нужно было немедленно готовиться к завтрашнему выступлению.

Я вернулась к себе в номер и принялась размышлять, какие же темы хотят от меня услышать все эти люди. С американским менталитетом. Который я знаю лишь по фильмам и «цветным» революциям в моём мире.

А ещё нужно будет попытаться вспомнить хотя бы некоторые громкие заявления политиков из моего времени. И по такому принципу попытаться как-то выстроить речь.

Эх, сейчас бы сюда Интернет! Я бы сразу ого-го!

Но, увы, Интернета не было.

Да что говорить, даже самой захудалой библиотеки и то не было.

Я вздохнула.

Подскочила и пометалась по комнате. Затем плюхнулась на кровать и попыталась сосредоточиться на речи. Сосредоточиться получалось плохо.

Сперва зачесалась пятка. Затем – нос.

А потом я стала думать о детях. Как они там сейчас, без меня? Сидят, небось, бедные, в каком-нибудь интернате и думают, что я их бросила.

От избытка чувств я всхлипнула.

Обругала себя.

Велела себе взять себя в руки.

Собрала всю свою могучую железную волю в кулак и попыталась успокоиться.

Получилось, честно говоря, так себе.

Я думала, о чём угодно: о Ричарде и Изабелле, о возвращении моего Пашки, о том, что нужно будет в Калинове первым делом отнести чёрные туфли в мастерскую и сменить набойки, о том, что у меня всё равно сырники получаются лучше, чем здесь, как бы не хвалила их Сиюткина… в общем, о чём угодно, но только не о докладе.

Прошел примерно час. Или больше.

А я не продвинулась ни на одно слово.

Стало стыдно.

Опять обругала себя.

Решительно подскочила, судорожно вытащила из сумки блокнот и крупно по центру написала: «Доклад». И поставила восклицательный знак. Жирно. Затем дважды подчеркнула.

И всё.

Больше идей, что делать дальше, не было.

Сидела на кровати и пялилась на чистый лист со словом «Доклад».

И, видимо, я задремала. Потому что раздавшийся стук в дверь разбудил меня.

Я аж подпрыгнула.

– Открыто! – крикнула я.

Некоторое время реакции не было, а затем в дверь опять постучали.

– Заходите! Открыто! – опять рявкнула я.

И снова ноль реакции.

Когда деликатно постучали в третий раз, я подскочила с кровати, и, если бы не мысль о том, что это пансионат верующих людей, я бы ей-богу, не обошлась бы без членовредительства.

Бесят! Тут и так доклад не пишется, а им всё шуточки!

Рывком я распахнула дверь – передо мной стояла пожилая негритоска (или, как толерантно говорить в моём мире, – афроамериканка) и улыбалась во все тридцать два зуба.

На фоне антрацитово-чёрной кожи зубы были белыми-белыми, так, что я даже позавидовала.

– Миссис Скоурэйхотт? – коверкая мою фамилию, с улыбкой спросила она.

– Ага, – кивнула я и тоже улыбнулась (точнее изобразила ответную вежливую улыбку, так как, если честно, мне сейчас было совсем не до веселья и радости).

– Плиз! – она протянула мне увесистый пакет.

– Что это? – спросила я, но негритоска-афроамериканка мне не ответила. Возможно, потому что я спросила по-русски, не знаю.

Она ещё что-то пролепетала и ушла.

Я заглянула в пакет. Там были книги, какие-то журналы и листы с отпечатанными текстами.

Конечно же, я догадалась, что это обещанные материалы к моему выступлению.

И облегчённо выдохнула – Благообразный не соврал.

Настроение скакнуло вверх.

Сейчас я ка-а-ак сяду! Ка-а-ак сбацаю доклад! И часу не пройдёт. А потом пойду прогуляюсь, погода за окном стоит изумительная, потом вернусь и пообедаю стаканом чаю с мятным пряником. Потом потренируюсь выступать (ещё же заучить текст надо будет. Или чёрт с ним, вон Брежнев всегда по бумажке читал, чем я хуже?).

В общем, начну с доклада.

Как там он говорил, двадцать минут? Это примерно четыре листа написанного от руки текста. За час точно управлюсь.

Я вытащила из пакета первую книгу, и мои брови полезли вверх.

Затем вытащила другую.

Третью.

Пока я достала всю макулатуру, я уже не знала – ругаться или плакать! Книги были… на английском языке.

Нет, мы, конечно, готовились в Америку, учили Present Continuous и употребление местоимений. В общем, много чего учили. И сейчас я даже вполне вменяемо могла спросить на улице, как пройти в библиотеку. Или запросто объяснить прохожим, что Лондон – это столица Великобритании. Но как я могу за полдня написать доклад, если вся литература на английском?

Расстроенная, я полезла в чемодан Анжелики. У неё там был словарь.

Вытащив словарь, я достала чистый лист бумаги и, вооружившись словарём, принялась переводить верхние строчки первой книги.

И через пять минут я поняла, что мне крышка!

Чтобы перевести первое предложение, я потратила двадцать минут.

Двадцать минут!

А книжка была толстой.

И таких книжек было десять.

А ещё журналы.

И отпечатанные листы.

В общем, по поим подсчётам, чтобы мне это всё перевести, при моей скорости работы со словарём, мне понадобится полтора месяца. И то, при условии, что я не буду ни спать, ни есть, ни уставать.

И, кстати, пока я перевела это чёртово предложение, я уже устала как собака. А в результате получилась абракадабра.

Хотелось ругаться и рыдать от бессилия.

А время шло.

Поэтому мне пришлось сделать то единственное, что мне делать совершенно не хотелось. А именно – пойти на поклон к Валентине Викторовне.

Скажу честно, всю поездку я её нагло игнорила и старалась максимально дистанцироваться. Конечно же, я понимала, что моё поведение граничит с хамством, но ничего поделать не могла. Моя несостоявшаяся свекровь меня дико бесила.

Но сейчас крутить носом было глупо. Пришлось идти на поклон.

Я сгребла весь ворох книг и прочего обратно в пакет и отправилась к Валентине Викторовне.

– Любаша! Дорогая! – обрадовалась она мне. – Заходи давай! Что-то мы с тобой в этой поездке всё никак не найдём время даже поболтать!

Я постаралась скрипнуть зубами бесшумно и вошла в её номер.

– Валентина Викторовна, – сказала я, прерывая поток ахов и охов, – я к вам по делу. Только вы можете сейчас помочь нам.