Как цвет полевой

– Я уважаю решение вашего отца дать вам шанс, – продолжала она, – но на его месте позаботилась бы о вас более строго. Конечно, важно, чтобы вы осознанно подошли к этому вопросу, осознанно боролись с искушением. И всё-таки коррекционный курс, я считаю, пошёл бы вам на пользу.

Она пялилась так, будто ждала немедленного согласия, но я ужаснулся и мрачно выдал:

– Как замечательно, что решать не вам.

Задница вздохнула и наконец отвалила. А я уставился на ортез в раздумьях: снять или нет? Он фиксировал кисть полностью, так что шнурки невозможно было завязать, куда уж буквы писать. До планового приёма оставалось всего несколько дней. Да и на ночь я руку тупо бинтовал. Ничегошеньки бы не случилось из-за небольшой нагрузки, но, чёрт возьми, девяносто две строчки за пятнадцать минут я бы всё равно не осилил.

Короче, со звонком я сдал бланк и свалил. Ромка застрял на своей репетиции, типа их оставили ещё на два урока: кто-то там заболел, а кто-то реплики не выучил. В общем, руководитель был в ярости и заявил, что репетировать они будут до потери пульса. Я попрощался и двинул домой за костюмом – у меня как раз было время, чтоб разминуться с матерью Ив. А потом вспомнил про транспортную карту, и на душе потеплело – тащиться до Керамического пешком вовсе не хотелось.

Я доехал до восьмой школы и потопал до Агаты Романовой. Почему-то приятно было думать, что Ив каждый день ходит тем же маршрутом, будто это роднило нас, делало чуточку ближе. И тут же одёргивал себя, потому что мы больше не были парой, потому что я сделал ей больно и не заслуживал её и потому что этим маршрутом ходили сотни людей.

На Агаты Романовой было до хрена чисто и аккуратно. Автомобили оставляли в многоуровневом паркинге в конце улицы или загоняли на территорию таунхаусов. Таунхаусы все были одинаковые, чёрно-белые, как нотная тетрадь, с зашторенными панорамными окнами, ухоженными газонами и ажурными заборами. Но я никогда не терялся, всегда точно знал, который дом Ив. Топал к нему безошибочно, будто по ниточке путеводной. Вот и теперь вроде задумался, но остановился у нужной калитки.

Было начало седьмого. В кухне горел свет. Оставалось надеяться, что хозяйничала Ив, а не её мать.

Я не вспомнил номер квартиры – пришлось набирать с мобильника.

– Привет, Люций! – радостно ответила Ив.

Тут же раздался стук в стекло – она махала мне с окна.

– Поднимайся, – позвала она. – Мама ещё не вернулась. Мы даже успеем попить чай, я как раз варю цитрусовый. Квартира четыре.

Она дала отбой и скрылась из виду.

Весь первый этаж был чудесно украшен к Новому году. На двери висел венок из искусственных еловых веточек с шарами и ленточками – он пах елью. Перила наверх опутывала хвойная гирлянда с красными шариками и тихо мерцающими диодами. На столике в гостиной стояла композиция в корзинке: шишки и всё такое. Короче, всюду горели гирлянды, висели шарики, пахло хвоей, цитрусами и праздником. Пахло уютом. А у нас с папашей ни хрена не было готово.

– Ого, какой классный костюм! – ахнула Ив, ладонью проводя по ткани.

– Тётя подарила.

– Твоя тётя определённо знает толк в моде. И жилет какой классный.

– Только без жилета, я в нём задохнусь!

Ив озадаченно округлила глаза и рассмеялась.

– Ты чего, Люций, его же можно расслабить. Просто тётя твоя затянула почти на максимум.

Конечно, затянула – она ж чокнутая извращенка и малость садистка. Ничего удивительного в её замашках и выходках не было. Вот если б она внезапно стала образцом для подражания, я бы первым позвонил в психиатричку.

– Идём, руки вымоешь на кухне. Я сварила чай по новому рецепту.

Ив сияла и вела себя так, будто мы сотню лет знакомы. Ей было комфортно, или же она старательно притворялась, но мне не хотелось разбираться в её чувствах, и я охотно верил, что всё ладно.

В центре кухонного стола стояла пузатая синяя ваза на кружевной салфетке, в вазе – композиция из веток, сухих цветов и бумажных фонариков.

– Вафли мама пекла, – с нежностью сказала Ив.

Интересно, когда Нинка вернётся?

Я вздрогнул от лёгкого звона: Ив поставила чашку на блюдце и скривила морду.

– Фигня какая: горький получился, – расстроилась она. – Я же всё по рецепту делала.

– Рецепты часто врут. Прости, мне надо идти.

Спортивный сквер с тренажёрами был в Центральном районе, недалеко от площади Первых Колонистов. Тут же был Лесной комплекс, где жил Серафим, и я очень надеялся его не встретить. Мне вообще никого не хотелось видеть – особенно папашу. И пока такая возможность была, я ею пользовался.

Пацаны катались на маленькой детской карусельке – как только влезть туда умудрились? Крутилась она так быстро, будто на хрен центрифуга для подготовки космонавтов. Пацаны визжали, умоляя их остановить. Но я стоял в сторонке и тупо наблюдал – они ж по-любому в смазанном пятне мира не могли меня разглядеть.

Короче, через несколько минут каруселька наконец замедлилась. Чарли и Гога рухнули на землю, Ваккате осторожно сполз следом. А Ромка так и сидел, лбом уткнувшись в поручень. И как он припёрся вперёд меня, ныл же, типа до умопомрачения репетировать придётся. Видать, пораньше отпустили. А вот башку теперь отпустит не скоро.

– Ё-моё, как же плохо, – простонал Чарли.

Он лежал на боку, свернувшись в клубок и схватившись за голову. Ваккате тихонечко скулил, валяясь рядышком. Гога сумел сесть, а Ромка заблевал всю карусельку.

– Вы вообще задумывались, как до таких лет дожили? – спросил я.

– Ой, Стокер, чтоб тебя!

– Это всё Чарли выдумал, – пожаловался Ваккате. – Напрасно я согласился.

– Пацаны, мне плохо, – ныл Ромка, когда наконец слез с карусельки.

Хрен знает сколько времени они в себя приходили – мне их даже стало чуточку жаль. Первым очухался Ваккате, сел рядом со мной и тяжело выдохнул. Башка, видать, его ещё донимала, потому что он привалился сбоку и мордой уткнулся мне в плечо. Следом поднялся Чарли, тоже сел на скамейку. А Ромка и Гога, кажись, никак не могли выиграть у вестибулярного аппарата.

– Мне так на мозги давит, аж больно, – пожаловался Ваккате.

– Меня тошнит, – подхватил Чарли.

– Мне бы встать, – простонал Гога.

Он дополз до скамейки, я помог ему сесть. Но мир, видать, был злым и стремительным – Гога тут же башкой рухнул мне на колени и закрыл глаза.

– Мне и после пьянки не было так плохо, – сказал он.

– Да, парни, зря мы на сраную карусель полезли, – согласился Чарли.

– А ты: быстрее, быстрее! – злился Ромка.

– Я ж не знал, что она так разгонится.

В общем, в итоге пацаны очухались. Ваккате на качельки пересел, но сильно не раскачивался, так только, задницу катал на расстояние вытянутых ног. Ромка его место на скамейке занял, откинулся на спинку и закрыл глаза, – кажись, ему до сих пор паршиво было, у него и рожа позеленела. А вот Гога чувствовал себя прекрасно и весело раскачивался на низенькой лошадке на пружине. Потом резко остановился и злобно выдал:

– Мне все праздники с Алёнкой сидеть! Папка в Али́бию улетел на переговоры. А мать на симпозиум собралась. Но моя какая вина? Не я её рожал. Думаю, нажаловаться на них, что ль?

– Дурно это – на родителей доносить, – отозвался Ваккате. – Ты скажи, что не будешь за ней приглядывать, что это не твоя обязанность. И если что-то случится, то не собираешься отвечать, а случиться может всякое. Мама у тебя вроде умная женщина.

– Ладно мать, – отмахнулся Гога. – Папка мне нехило отвесит за такое. – Он глянул на Чарли и осторожно спросил: – Слушай, а как… есть там новости?

– Сбежал, говорят. Он же, ё-моё, дальновидный: избил – и в бега. Испугался, поди.

Чарли вещал с преступным хладнокровием, даже нет – с каплей едкого раздражения. Но тут же полез за сигаретами и прикурил дрожащими пальцами. А мне внезапно любопытно стало, чего он боится больше: разоблачения или собственного поступка? Да, он типа не убивал, но сокрыл и солгал. А теперь вот с обманчивым самообладанием повторил легенду. А что он думал на самом деле?

– Ты ж типа больше не куришь, – напомнил я.

Чарли сделал пару торопливых затяжек и с умным видом сказал:

– Не выдумывай, Стокер. Чтоб отбить у человека желание чё-то делать, мало одной страшилки. Должно быть настоящее потрясение, понимаешь? Чтоб оно в подкорке засело, в кошмарах мучило и каждую свободную минуту. И вот когда единственная мысль об этом будет вызывать тихий ужас, тогда человек и отбросит всякую дурную идею.

Он пялился на меня с той же каплей едкого раздражения, будто на хрен я был виноват в смерти его отца и в том, что ему пришлось лгать на допросах. И я в сотый раз пожалел, что ввязался, – надо было вызвать паладинов. И не было бы лжи, нервов, наркологички. А Чарли… Пусть бы сам выкручивался, говнюк.

– Бесхребетный, – хохотнул Гога.

– Твои родители просто слишком много тебе позволяют, – добавил Ромка.

Чарли аж дымом поперхнулся, озлобился и с тихой угрозой прошипел:

– Да знал бы ты моих родителей, рот бы свой не открывал.

– Моя мать точно хуже ваших, – заявил Гога. – Такой безответственной суки больше не сыскать.

– Поверить не могу! – опешил Ваккате. – Да как ты смеешь такое говорить про маму? Она тебя родила, воспитала.

– Ой, Игорь, не моросил бы. Она меня не рожала, чтоб фигуру не портить, – я из искусственной матки. А воспитывала она меня или нет – вопрос спорный.

– Оно и видно, – огрызнулся Ваккате.

– Гляньте-ка, кто у нас осмелел. Ты чё имеешь в виду, Игорь?

– Неблагодарная ты сволочь, – растерянно проблеял тот.

Гога подскочил к нему, хотел врезать, но толкнул – Ваккате кувыркнулся назад и грохнулся с качелей. Чарли возмутился, а я отпихнул Гогу и весь вздрогнул от дикого желания разбить ему морду – но не поддался. Мы все замерли.

– Ты должен извиниться, – обиделся Ваккате.

– Чего?

– Ты должен извиниться, – терпеливо повторил он.

– Извиняйся, – поддержал я. – А ещё раз про мать такое ляпнешь, в рожу получишь.

– Тебе-то, Лу, какое дело?

– Ты её не ценишь, потому что она у тебя есть.

– Гляньте-ка, у Лу травма. Так тебе в дурку надо. От наркоты пролечился, башку теперь пролечи.

Пульс подскочил до верхней границы. Мерзкий минорный писк заглушил весь мир. На меня накатила ярость, аж картинка сузилась до силуэта Гоги. И я б, наверно, грохнул его на хер, но тут меня резко развернули и крепко обняли.

– Не надо, Стокер, не надо, – затараторил Чарли. – Успокойся, всё нормально.

Топ-топ. Раз. Вдох. Два. Выдох. Три-и.

Ни хрена это, конечно, не помогло, меня трясло от злости, и я понятия не имел, что делать, тупо повторял «топ-топ», чувствуя, как гнев лезет наружу. Сломай скамейку. Ударь асфальт. Разбей Гоге рожу! Поори. Отпинай лошадку на пружине. Разбей Гоге рожу!

Топ-топ, на хрен! Топ-топ!

Короче, самым привлекательным вариантом было разбить Гоге рожу, и я быстренько свалил, боясь поддаться соблазну. Тут ещё мобильник затрещал, а на экране высветилось «папаша», хотя даже восьми не было. По-любому увидел, что я в Керамический катался. Он, кажись, полагал, что именно там меня снабжали наркотой, но будь вся эта дрянь правдой, проще было бы договориться с «Пустошью».

– Алло.

– Люций, ты где?

Говорил он, на удивление, без преувеличенного беспокойства. Но чёрт его знает, может, он реально каждый раз ожидал услышать в динамике чужой голос, который с мрачным равнодушием сообщил бы, типа я помер от грёбаной передозировки. А вот если б хоть на секундочку мне поверил, то перестал бы кошмарить себя клятыми домыслами.

– Я в спортивном сквере, где площадь Первых Колонистов.

– Ты опять ездил в Керамический.

– Вчера я туда не ездил.

– А сегодня?

Папаша научился филигранно доводить меня до отчаяния, до беспомощного растерянного состояния, когда хочется рухнуть на асфальт и рыдать от несправедливости и жалости к себе. Вот и теперь гнев мгновенно затих, осталось детское желание захныкать и вывалить всю-всю правду, ну типа что я не наркоман, что у меня долг перед звездочётом, что меня в августе похитили, а моего почти друга грохнули. И что я в дерьме по уши и знаю, куда делся грёбаный Питер Эванс. И что у меня, кажись, клятая депрессия и куча других проблем. Но я не мог этого сказать. И, на самом-то деле, наверно, не хотел.

Разумнее было играть по правилам.

– Я заехал к подруге, она обещала помочь с костюмом для новогоднего бала. Я ей смокинг отвёз, который тётя Эви покупала, помнишь?

Ни хрена он, конечно, не помнил.

– Ты знаешь, сколько времени?

– Я уже иду домой.

– Не опаздывай.

Он дал отбой, оставил наедине с мыслями. Они сотый круг наворачивали в своём клятом хороводе. И картинки мелькали в ускоренном режиме под идиотическую музычку из какого-то, кажись, мультика. Потом меня ужалил страх, что я опоздаю, а вслед за ним такой параноидный бред потянулся, что я реально перетрухнул и двинул на аэробус: опоздание навлекло бы лютую кару. И даже папаша бы не помог, потому что ровно в девять меня по видеосвязи проверял чёртов инспектор Рошков.

На аэробусе я ехал двадцать минут. Пешком бы тащился намного дольше – по-любому бы опоздал. Я силился об этом не думать, ну типа обошлось ведь, но страхи шептали, хороводили, с ума на хрен сводили. И я уже на автомате выдумывал всякие ужасы про ограничения, исправительные учреждения и всё такое. А потом резко остановился и огляделся: Павловский был увешан гирляндами, шарами и прочей мишурой – красота прямиком из детства, иллюзия уюта и торжества. И, будто по щелчку, тут же полегчало.

Я всегда любил Новый год. И мама любила. А накануне она встретила Костолома. Его она тоже любила. Всю жизнь мне перечеркнула этим клятым знакомством. И сама за него поплатилась.

Соседние многоэтажки даже в темноте выглядели чужими, а в детстве я боялся не найти свой дом среди них – все они казались одинаковыми. Я всегда удивлялся, как мама безошибочно идёт к нужному дому, к нужному подъезду. А когда вернулся в конце апреля, то вовсе не обратил внимания ни на двор, ни на квартиру – оно и так всё было чужим. А теперь эти многоэтажки, тропинки, розовый свет в окне соседнего дома, эти чёртовы качели и бедные кусты, которым обреза́ли ветки и не позволяли вырасти, – они стали родными.

Недалеко от подъезда над крошечными машинками высился силуэт внедорожника. Я и не надеялся, что это кто-то к кому-то в гости прикатил. Надеялся только, что это Серафим, а не Костолом. Да и не стал бы Костолом лично приезжать. И точно – из внедорожника, с пассажирского места, вылез Серафим. Но тут же прям передо мной из машины выскочил грёбаный инспектор Рошков. Я опешил и испуганно вытаращился на него. Ну типа вдруг бы я припёрся с другой стороны двора и успел подойти к Серафиму? Рошков бы по-любому это занёс в лист проверки, а потом бы выяснил, что Серафим, как и Матвей, подозревается в торговле «звёздной пылью» и хрен знает в чём ещё. Вот бы там началась потеха!

– Добрый вечер, Люций, – выдал паладин. – Как всегда, без опозданий. Похвально.

– А ничё, что я мог быть с кем-то?

– Что вы имеете в виду?

– Я ж не болтаю всем подряд о надзоре. Хватит мне и того, что меня наркошей считают.

Паладин пялился снисходительно: он-то тоже правды не знал, тоже считал меня грёбаным наркошей.

– Вы сами виноваты в том, до чего довели свою жизнь. А я согласно правилам могу выбрать любой удобный способ для вашего контроля: видеосвязь, личный визит или вызов в отдел. Хотите ездить в отдел каждый вечер?

– Нет.

– Вот и я так думаю. А будете наглеть, я здесь рядышком живу – буду донимать вас ежевечерними визитами.

Будто ему делать не хрен, кроме как приезжать сюда каждый вечер. Но припугнуть и упиться властью никто не запрещал, вот он и наслаждался. Хотя моя кислая рожа едва ли его удовлетворила, он по-любому ждал чего-нибудь более яркого типа жалостливых уговоров или резкой агрессии. Уж за агрессию он бы с радостью упаковал меня и определил на коррекционный курс.

Короче, злить его было нельзя.

– Я припёрся вовремя, я трезвый, ни с кем не дрался… – Как же повезло, что мы с Гогой не сцепились! – …школу не прогуливал. После уроков у меня было дисциплинарное за мат, потом я поехал в Керамический район: там живёт моя подруга, она предложила помочь с костюмом для новогоднего бала. Я отвёз ей смокинг. Потом поехал в Центральный, в спортивный сквер, который у площади Первых Колонистов, и вот как раз иду оттуда.

Выпалил я всё без запинки, клятой скороговоркой, так что паладин вполне убедился в моей трезвости. Напоследок он окинул меня внимательным взглядом, внёс данные в приложение и, попрощавшись, сел в машину. Но сразу не укатил, так что к Серафиму я подходить не стал – он курил, привалившись к капоту, и едва заметно махнул рукой. Я не ответил и зашёл в подъезд.

Папаша встретил меня в прихожей, слегка встревоженный. Видать, времени было почти девять.

– Всё хорошо? – спросил он, бегло меня оглядев.

– Я паладина внизу встретил: он решил личный визит нанести. Всё ладно.

Папаша торопливо покивал, достал мобильник и проверил приложение. Отметка о том, что нарушения не зафиксированы, его успокоила. Он выдохнул, снова оглядел меня – тем же тоскливым, полным смирения взглядом, как у мамы, – и напомнил:

– Завтра до шести надо успеть в больницу.

– Знаю.

А десятым уроком стояло дисциплинарное – освобожусь я только в шесть. Вот же ж чёрт!