- -
- 100%
- +
– Да я не нарочно, клянусь.
– Что не нарочно – обманул или в дом чужой влез?
Ну началось – сначала один наорёт, потом второй, третий. И без них было тошно! Почему все думают, что если ты несовершеннолетний, то обязательно кретин и нуждаешься в нравоучениях? Ни хрена я в них не нуждался!
– Ответь, Люций. Я очень не хочу стоять и мямлить «не знаю, не знаю».
– Это реально не моя была затея. Чарли предложил с тропы свернуть, и мы заблудились. На месте оставаться он не захотел, всё по лесу шарился. И я с ним. В общем, мы потом к дому этому вышли, и Чарли…
– Ты всё на Чарли свалишь?! – почти фальцетом взвизгнул Макс.
– Да это реально он! У меня настроение говно было, я о последствиях не думал. Я вообще на хрен не думал. Да, я тоже виноват. У тебя, скажешь, такого не было?
– Я всегда думаю о последствиях, понял? И не позволяю втягивать себя во всякую херню.
– Тогда как же ты в этой шайке оказался?
Макс вздохнул недовольно и не ответил. Снова. Ну хоть заткнулся – всё равно от его ора толку не было.
В клубе, на удивление, шла культурная программа: с потолка лился неяркий тёплый свет, в углу на подиуме тётка в блестящем чёрном платье пела что-то унылое под аккомпанемент рояля. Немногочисленная публика взирала на это великолепие со своих столиков, и все на хрен были в вечерних нарядах и смокингах. Вот уж никогда бы не подумал, что клятая «Пустошь» по четвергам открывает двери для элиты.
– Здесь подождём? – спросил я.
Слушать тоскливые завывания вовсе не хотелось, но ведь должна была быть причина, по которой мы зашли через главный вход. Вдруг Костолом решил похвастаться, типа, глянь, в моём клубе не только танцульки для отбитой на всю башку молодёжи, но и вполне себе первоклассные вечера для высшего общества. Бред, конечно, собачий, но Костолом этим фактом по-любому гордился.
Макс проводил меня в тихий коридорчик, где сегодня на посту стояли аж три мужика, запустил в кабинет, а сам свалил. На меня же накатило смутное облегчение, потому что в кабинете был только Матвей.
– Доброй ночи, Люций. Садись.
Он кивнул на диван.
Я сел, а в башке всё хороводили мысли, хором распевая каждая своё. Надо было как-то оправдаться перед папашей и что-то решить с грёбаным обвинением. Вот если бы я один встрял, было бы сильно проще, а теперь придётся убедить Чарли, что нам тупо повезло, паладины попались добросердечные и не стали заводить дело. А ещё его мать, конечно, обрадуется благому исходу, но вдруг начнёт вопросы задавать? Люди же, чёрт возьми, вечно подвох ищут. Да и где гарантия, что Костолом решит проблему? Вдруг его в жопу пошлют, а нас с Чарли в колонию? Вот будет потеха!
В сон клонило дико, а Матвей был звездец неразговорчивый, он только таращился странно, будто ждал, что я вот-вот на него накинусь. Может, конечно, давал возможность отдохнуть, но сна хватало на секунды, а потом я вздрагивал, как от пинка.
– Спать хочешь, – усмехнулся Матвей.
Он медленно подошёл, сел рядом и уставился так пристально, меня аж жуть взяла. Сон из башки выветрился, а пульс подскочил к верхней границе. И как-то стрёмно было за свою реакцию, но Матвей вёл себя как грёбаный скучающий маньяк.
– Уже поздно, – продолжал он. – Отец ругаться будет, да? А с утра ещё и в школу.
И чего он на хрен поболтать захотел – и без него было тошно!
– Костолом зол, – совсем тихо сказал он.
Я чуть с дивана не вскочил, но в итоге только вздрогнул – сил подняться почему-то не было, а в башке расползался туман.
– Хочешь кофе?
– Слышь, ты это… Чёрт, не пугай меня.
– Чем же я тебя пугаю?
– Да ты ж как маньяк – хрипишь мне тут в ухо!
Матвей заржал, хотел что-то сказать, но в дверь постучали. Тут же, не дожидаясь приглашения, вошёл толстяк в лоснящемся лиловом пиджаке и заискивающе оскалился.
– Приветствую вас, – запел он.
Матвей визиту явно не обрадовался, скорчил недовольную рожу и властно кивнул.
– Тебе, Ерёмин, ясно было сказано: на глаза не попадаться, пока долг не вернёшь.
– Так я с тем и пожаловал. Мне сказали, что переговорить об оплате лучше с вами, а то Константин Егорович не любит задержек.
Константин Егорович? Знатно толстяк вляпался, раз так распинался. На хрена только в клуб притащился? Или его нарочно сюда отправили, зная, что Костолом скоро подъедет?
– Говори быстрее, на тебя у меня времени нет.
– Конечно-конечно, Матвей Алексеевич. Я и сам заинтересован скорее решить вопрос. Я и расплатиться с вами заинтересован, но, понимаете, какая ситуация: у меня внезапно образовались финансовые трудности, и чт…
– Опять, – перебил Матвей.
Толстяк на мгновение растерялся, но продолжил заливать:
– Нет, Матвей Алексеевич, на этот раз я знаю, как ситуацию разрешить. Мне только нужна ваша поддержка. Дело за малым: мне нужно либо время, либо помощь, либо финансы. Конечно же, я всё верну с доплатой уже в конце сентября.
Толстяк принялся расписывать детали махинации, а сам всё на меня таращился. Я сначала думал, он типа беспокоится, вдруг я ненадёжный и всё такое. Но взгляд-то его был непристойный, и улыбочка под стать. Тут Матвей, видать, тоже это заметил и закинул руку на спинку дивана в явно покровительственном жесте, будто обозначил, кому я принадлежу.
– Красивый парень, правда? – выдал Матвей. – Ещё раз на него посмотришь – без глаз останешься.
Мы с толстяком опешили, а потом на меня вдруг детский восторг накатил. И я бы, наверно, мог соврать, что насмехался над растерянностью толстяка или типа подыгрывал Матвею, но врать-то было некому. Я реально радовался тусклому чувству безопасности.
– Ну что, Ерёмин, я надеюсь, ты закончил клянчить, потому что никаких уступок больше не будет. Твои проблемы – не наши.
– Но мои проблемы обернутся проблемой и для вас.
– Нет, Ерёмин, если не вернёшь долг, проблемы будут у тебя. И говорить будешь уже с Серафимом, а ты знаешь: он тратить время не любит. И если снова решишь прийти с просьбами, а не с деньгами, не забудь оставить завещание.
На роже толстяка чередовались растерянность и злость. Он несколько раз хотел взглянуть на меня, видать в поисках поддержки, но угроза Матвея работала безотказно. И, кажись, про завещание тоже было сказано всерьёз – вроде как тому мужику они отрезали руки и прострелили башку просто за то, что он опоил меня. А тут речь уже шла о деньгах, по-любому немаленьких, так что надеяться на милость было дерьмовой затеей. Как и решение притащиться сюда с не менее дерьмовым предложением.
– А за чё вы им должны?
– Люций, – мягко осадил Матвей. – Не забивай голову посторонним шумом.
– Ты гонишь, что ли, я ж просто спросил.
– А я просто ответил. – Он глянул злобно и всё тем же спокойным тоном добавил: – Посиди, пожалуйста, молча.
О репутации своей, видать, беспокоился, типа нельзя никому позволять с собою спорить. Но при этом не заткнул меня, а вежливо попросил – значит, на репутацию подопечного ему тоже было не насрать. А вот мне внезапно поднасрать захотелось: уязвить малость или тупо не послушаться. Тут ещё толстяк запел:
– У вас очаровательный друг, я был бы счастлив с ним познакомиться. Разуме…
– Нет, – отказал Матвей.
– Не понимаю, в чём проблема. Я лишь ценитель прекрасного, и вы это знаете, Матвей Алексеевич. А у него восхитительного цвета глаза.
– Чёрт возьми, как он изысканно вещает. Да и пусть пялится, – ляпнул я.
Толстяк покраснел, Матвей опешил, а я вдруг ощутил себя жадной до внимания шлюхой. Но, на моё счастье, притащился Макс и сказал, типа Костолом задерживается, уже поздно и всё такое. В общем, из кабинета я быстренько свалил, и не пришлось досматривать, чем кончится эта неловкая пауза. Да и вообще мне чертовски повезло уйти, потому что Костолом был грёбаным психом. Уж если он отрубал руки и дырявил бошки, ему точно не составило бы труда наподдавать мне за клятый арест. Вряд ли за три месяца он превратился в добряка – начал бы опять сыпать аллегориями. А проблем и без него хватало.
– Чё теперь? – спросил я, сев в машину.
– Домой тебя отвезу.
– Не хочу я домой, мне папаша башку оторвёт.
– Домой идти всё равно придётся.
– Да я понятия не имею, чё ему ляпнуть!
Макс молчал. Может, даже ненавидел меня за этот случай и за то, что не своими делами занимался, а возился тут со мной. Он же занят был, а я свалился ему на башку со своим арестом. Да и Костолом его точно не похвалит… Короче, Макс тоже вляпался, так что на моё нытьё ему, кажись, было насрать.
– Велес ведь меня угостит?
– Выпить хочешь?
– Если я припрусь пьяным, объясняться не придётся. Папаша сам всё додумает.
– Идея, как всегда, блестящая.
– Да ты ж не понимаешь! Если я скажу про арест, он меня к чёрту сошлёт!
– Люций! – заорал Макс. – Не заводись, иначе я тебя ударю, понял? Дыши, что ли, или, я не знаю, овечек посчитай.
Топ-топ! Один, два, три. В жопу эту считалочку.
Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул – лучше ни хрена не стало – и спросил:
– А чё это за толстяк?
– Извращенец местный. Мнит себя эстетом – видал, как вырядился? Всё на юных девочек и мальчиков заглядывается, на тех, которые красивые или, по его мнению, уникальные. Приглашает их к себе, наряжает и фотографирует. Вроде ничего грязного, насколько я знаю. Он, говорят, импотент. Но в кукол поиграть любит – представь себе, дорого за это платит.
– О чём ты?
– Выбирает себе куколку, покрасивей да помоложе, подходит и предлагает деньги за общение и фотосессию.
– И типа соглашаются?
– А ты бы отказался?
Надо быть реально чокнутым, чтоб платить за такую херню. С другой стороны, какого чёрта ещё делать, когда ты жирный импотент? Поглазеть на красивое молодое тело нормальное, в общем-то, желание. Так почему бы и нет? Типа каждый развлекается как может.
– Смотря, во что бы он меня вырядил.
– Этого я не знаю, фотки он мне не показывал. Но ты не смей соглашаться, понял?
– Сам разберусь.
– Сам ты только в неприятности влипаешь!
Тут он, конечно, не соврал: между мной и всякого рода дерьмом было какое-то непреодолимое притяжение. Меня с детства влекли и совращали дурные затеи, хотя я прекрасно сознавал, к чему это может привести. Но рисковал. Иногда даже ловил дикий восторг, за что мне ни разу не было стыдно. Ну типа какого хрена ненавидеть и силиться изменить себя, если башка всё равно дерьмом набита? Тут уж ни черта не исправишь.
– Поехали. – Макс завёл машину. – Мне из-за тебя теперь до утра возиться.
Фары подсвечивали нити дождя, мирно шелестели колёса. Павловский в начале четвёртого почти пустовал, как и остальные дороги города, – Кланпас спал. Не спали только паладины, криминалитет и всякие идиоты.
– Слышь, а чё ты делал? – спросил я. – Сказал: тебе некогда.
– Был занят.
– Чем-то незаконным?
– Тебя не касается, понял? Не надо вот это всё выспрашивать. Если Костя решит посвятить тебя, сам всё расскажет. Обо мне тебе знать надо только одно: я за тобой присматриваю, понял?
Кажись, он реально взбесился, только непонятно было почему. Мог ведь изначально границы обозначить, ну типа чего терпеть до последнего? Хотя, может, он злился, потому что из-за меня не доделал дела и теперь будет «до утра возиться».
– Понял. Ты только не злись так. Я ж типа не нарочно. И я как бы тоже в жопе.
– Ты сам в эту жопу влез! И меня утянул!
– Перестань ты.
– Что «перестань»? Я сразу тебе сказал, что за все твои косяки отвечать придётся мне! Ты прекрасно это знал и всё равно в дом полез!
Макс ударил по рулю, резко затормозил посреди дороги и вылез наружу. ИИ сработал мгновенно – заморгала аварийка. Дождь окреп и барабанил по крыше и капоту, капли подпрыгивали и разбивались, стекали по стеклу.
Выкурив пару сигарет и сильно промокнув, Макс вернулся в машину, хлопнул дверью, включил автопилот. Машина поехала дальше. А на меня сквозь сон накатила тупая грусть.
– У меня уже был арест. В четырнадцать. Беседы были. Жалобы. За хулиганство пометки. К психиатру привод. Грёбаная терапия. У меня лист благонадёжности в таком говне, плюс э́тот арест. Так что в жопе не ты, слышь?
Макс усмехнулся и выдал:
– Ты сам виноват.
– Очень по-дружески.
– Мы не друзья, – холодно возразил он.
И тут всё встало на места: короткий поводок, надсмотрщик и полная жопа. Не друзья. Друзей у меня вообще не было: Грик подставил, Макс надзирал, а Чарли вечно втягивал в дерьмо. И всё это случилось по моей вине, потому что мне ни разу не достало мозгов сказать грёбаное «нет».
– Слышь, а ведь ты прав – на хрен мне тебе помогать? Катись ты к чёрту.
Макс снова вдавил тормоз на самом въезде в мой двор. Щёлкнули замки на дверях. Он уставился на меня гневно и таращился минуты две, будто хотел взглядом насквозь продырявить. По-любому и придушить хотел, только вот не имел на это права.
– Ну давай, лупани мне по роже. Скажем – поскользнулся.
– Ты издеваешься, что ли?
– Ничуть. Можешь отыграться, потому что другого случая не представится. Просто врежь и успокойся.
Макс неуверенно усмехнулся и покрутил пальцем у виска.
– Люций, ты реально долбанутый.
– Конечно долбанутый, у меня и диагноз есть.
Искреннее желание вляпаться в очередное говно превратилось в откровенную насмешку. Максу это явно не понравилось, но злость его немножечко утихла. А может, наоборот. Секундное замешательство запросто могло обернуться чудовищной вспышкой. Но Макс молчал. Таращился ошарашенно и, кажись, реально в душе не чаял, что ему на хрен делать.
– Слышь, ты довези до подъезда, а то дождь сильный.
Макс довёз, двери разблокировал и кивнул, чтоб я валил. Я не спорил: спать хотелось сильнее, чем играть на чужих нервах. Да и случай довести его до истерики ещё предстоял, потому что ехать на разговор с Костоломом я не собирался. А уж в какое дерьмо эта затея выльется, представить было несложно.
– Люций, выметайся, у меня дел до хрена.
– Я ещё после того сраного похода должен был уяснить, что мы не друзья.
– Ты обиделся, что ли?
– Прозрел. Твоя работа – твоя забота. Как хочешь, так её и выполняй.
– И что это значит?
– А то, что с этой минуты мы по разные стороны. Это моя жизнь, мои ошибки и моя дурость. И никого не должны беспокоить последствия этого дерьма, ни папашу, ни тебя, ни Костолома. Это моё грёбаное будущее, и я сам решу, строить его или говнять!
– Тогда зачем ты позвонил, строитель хренов?
– Потому что думал, мы друзья.
– Значит, обиделся.
– Пусть так, мне насрать. Доброго тебе утречка.
Не успел я дверь закрыть, он уже по газам дал. Из лужи окатил, говнюк. Сам, видать, и обиделся, хотя мы оба на хрен были не правы.
В подъезде я проторчал ещё минут пятнадцать, может дольше. Домой заходить было стрёмно. Даже думал забежать быстренько, схватить рюкзак и свалить сразу. Лучше уж у закрытой школы задницу морозить, чем слушать гневную тираду дорогого папаши.
Ключ-карта щёлкнул, электронный замок пикнул – и так всё громко, что звездец! Папаша либо не спал, либо проснулся, потому что тут же в прихожую притащился и уставился на меня совершенно беззлобно.
– С тобой всё хорошо? – спросил он.
Я кивнул.
Папаша глянул на настенные часы, задумчиво покивал и снова на меня уставился. Не стал ни допрашивать, ни обнюхивать, ни карманы обшаривать. Видать, удовлетворился тем, что рожа у меня целая.
– В душ и спать. Хоть пару часов поспать нужно. В холодильнике салат – много не ешь.
Он потащился к себе, но не удержался и всё же спросил:
– У тебя ведь нет неприятностей?
– Ну как бы… может… немножечко.
– Что это значит?
– В общем, если… Короче…
Папаша скорчил плаксивую морду и, кажись, готов был захныкать. Видать, я и его достал, хотя он и не знал ни хрена, иначе бы точно рехнулся.
– Что ты сделал, Люций? Лучше скажи сейчас.
Лучше было подождать, типа вдруг и признаваться ни в чём не придётся?
– Всё ладно.
– Ладно, – мрачно повторил он, но явно не поверил.
3. Школа
Три часа сна? Запросто! Я прекрасно выспался, хоть и понимал, что через пару уроков меня начнёт знатно вырубать. Но это было похрен. Беспокоило папашино безразличие. Он ничегошеньки не сказал о моём позднем возвращении, завтрак приготовил и посоветовал днём поспать, чтоб типа башка не болела. С какой-то радости перевёл мне денег и вымыл посуду. Короче, вёл себя как провинившийся говнюк, а мне оставалось гадать, что на хрен происходит.
– Ты даже не спросишь ничё?
– А ты ответишь?
– И орать не будешь?
– А есть смысл?
Папаша прям как философ заговорил, – наверно, ночь напролёт и так и сяк эту ситуацию анализировал. Вот только раньше бессмысленность затеи его ничуть не смущала, а тут он будто просветление поймал.
– Ты типа достиг нирваны, и всё людское теперь тлен?
– Люций, что ты от меня хочешь?
– Да ничегошеньки, в общем-то.
– Вот и спасибо.
Папаша поправил галстук, убедился, что не заговнял рубашку своим грёбаным соусом, и свалил. Вот так просто, без единой повышенной нотки. Как-то быстро он достиг точки невозврата – маме, чтоб реагировать на мои косяки со скорбным смирением, понадобилось гораздо больше времени. Видать, она-то силилась исправить ситуацию, скорректировать моё поведение и всё такое, а папаша просто забил. И правильно, наверно, сделал.
Хотя правильнее было выпороть меня на хрен!
Клятый ливень наконец кончился, плотный туман поднимался аж до четвёртого этажа. Лужи были везде, а мои неубиваемые «ти́берсы» развалились к чертям. Пришлось топать в обычных кроссовках, рискуя промочить ноги. На всякий случай я взял с собой пару носков.
Как-то, ещё до переезда в Лавкасс, я топал зимой в школу. Дождь хлестал по морде, ветер дул лютый, пальцы промёрзли до костей, ну и ноги промокли. Признаться маме, что грёбаный сапог продырявился, мне духу не хватило, и я примерно неделю таскался по лужам и слякоти, пока не слёг с простудой. Кашель был дикий, температура, там, и всё такое. А мама ругала только за то, что сразу не сказал, типа о последствиях надо думать.
Она вечно о последствиях напоминала и по-любому бы ужаснулась, узнав, куда привела меня дурная башка.
Я уже завязал шнурки на туфлях, когда рядом приземлился Чарли, чуть не столкнув меня со скамейки.
– Гадство какое, я ногу промочил! По самую щиколотку потонул, смотри! – Он задрал штанину, но чёрный носок, что мокрый, что сухой, выглядел одинаково. – Слушай, Стокер, запасной носочек не найдётся?
Я достал из рюкзака запасную пару и протянул ему. Чарли опешил и вытаращился неверяще, будто я грёбаный фокусник.
– Какой ты… дальновидный, – растерянно выдал он и, натягивая чистый носок, негромко спросил: – Слушай, а чё ты сказал паладинам?
– Только то, о чём договорились. Если ты не стал, как всегда, херню заливать, то всё ладно будет.
– «Ладно» ни фига не будет!
– Это была твоя затея, помнишь?
– А ты её поддержал!
– Ну так и хрен ли теперь ныть? Сами виноваты.
Чарли скорчил такую рожу, будто у него живот дико разболелся, застонал по-детски и, кажись, расплакаться был готов. А потом мгновенно переменился и уже спокойно выдал:
– Мать за окно заплатит. Может, и обвинений не будет. – Он пожал плечами и заржал. – А дорога-то рядом была, я ж говорил!
– Да уж, повезло нам – паладины быстро прикатили.
– Чё тебе отец сказал?
– Он пока не знает.
– Не выдумывай. Как тебя тогда отпустили?
– Адвокат забрал.
– Вот отвал! У тебя адвокат есть?
– Типа того.
– А на меня мать всю дорогу орала. Все косяки мне припомнила. Ты представь: я некоторые уже забыл давно, а она помнит. Поди, записала куда.
Чарли, кажись, дождался случая и, выкрутив драматизм на максимум, вещал о своих чувствах, порывах и о том, что мать несправедлива. Она типа только косяки и замечает, а всё хорошее идёт на хер. Я, конечно, прекрасно его понимал, но, помня, как знатно достал свою маму, легко мог представить, как он достал свою.
Возле кабинета биологии толпился наш класс: они рассматривали яркий плакат, на который кто-то искусно пририсовал голую тётку без башки. И все сошлись в шутливом мнении, что рисовал Вакка́те. Он же, покраснев от смущения, всё отрицал.
Вообще Ваккате был до хрена воспитанным, дико боялся девчонок и совершенно точно не мог нарисовать подобное. Ну разве только в мыслишках или в тайном-претайном альбоме. Хотя рисовал он реально классно, за это его Ваккате и прозвали, так-то он Игорёк. Как мне рассказали, однажды на математике – классе в шестом, или седьмом, – он не смог решить задачу на контрольной, зато вместо банальных квадратиков выдал детализированные миниатюрные машинки. Короче, еле он тогда наскрёб четыре из десяти. А препод потом, ругая его работу на следующем занятии, воскликнул что-то типа: чёртов ты Вакка́те, вместо того чтоб решать задачу, картиночки рисовал. Игорёк, конечно, оскорбился, потому что не признавал он возрождённый абстракционизм и не считал Ваккате художником. Но прозвище к нему прицепилось намертво.
А если уж совсем начистоту, Ваккате странный был, учтивый, правильный, аж до тошноты. Весь такой сильвупле, прям грёбаный аристократ. Но его клятая безукоризненность нравилась хорошим девочкам. И он точно был лучше нас с Чарли.
А Чарли вообще был дурноватый: с идиотскими затеями в башке и жуткими порезами на руках. Я никогда не спрашивал, откуда они, – и вряд ли бы решился. Ещё он вечно вляпывался в дерьмо, утаскивая за собой всех, кто рядом, но обладал удивительной способностью меня тормозить. Хрен знает как у него это получалось, но его почти заботливое «не надо» успокаивало. Всегда. Хотя нет, не успокаивало – отрезвляло. Короче, мозги снова включались, не позволяя творить херню. А вот у Чарли тормозов, видать, не было.
– Вот отвал, а чё, сейчас биология? – опешил Чарли.
– И постылый опрос, – досадливо проворчал Ваккате. – Я полночи готовился.
– А я полночи… – И Чарли заткнулся.
Сначала он беспомощно уставился на меня, – видать, решал, стоит ли болтать о клятом аресте, потом мотнул башкой и выдал:
– А я не готовился. Вообще ни черта не знаю!
– Ты ж типа умный, – поддел я.
– Сраные семейства растений я не знаю. Я их не понимаю! Пойди их отличи!
– Ты просто руку подними, когда ответ знать будешь, – посоветовал Ваккате.
Чарли просиял и на уроке последовал совету: один раз поднял руку, второй, третий – но господин Левиль его не спрашивал. Тут-то, видать, знания Чарли иссякли, и он притих.
– Следующий вопрос: у какого семейства тычинки располагаются кругами в пятикратном числе? Давайте, Эванс, вы очень хотели ответить.
Чарли опешил, нерешительно поднялся и капризно выдал:
– Да пока вас дождёшься, я чуть не обосрался! – И выскочил из кабинета.
Класс заржал, а господин Левиль ошарашенно уставился на дверь. Чарли не вернулся, не заявил, что это идиотская шутка, – реально свалил, хотя по-любому тупо не знал ответ.
– Что ж, надеюсь, с Эвансом всё в порядке. Продолжим.
Чёртов опрос длился ещё десять минут, а потом нам открыли доступ к проверочной работе. Я как бы тоже не блистал в этих бобовых и крестоцветных, но, к счастью, получил ту же работу, что и год назад. Я тогда пять из десяти получил, но после разбора ошибок кое-что запомнил и в этот раз вроде справился. Наверно, это было немножечко нечестно, но, в общем-то, похер. За грёбаный перезапуск маленькую скидочку я заслужил.
После урока мы с Ваккате забрали вещи Чарли и попёрлись его искать. Обычно он прятался в столовке – жрал булки с цитрусовым джемом, или в раздевалке бассейна, ну или под лестницей запасного выхода. Но его нигде не было. Он, конечно, и домой мог свалить через окошко второго этажа, но вряд ли бы потащился домой без куртки в такую паршивую погоду.
– Может, он у директора? – предположил Ваккате.
– Типа Левиль нажаловался? Едва ли. Давай в актовом посмотрим.
В актовом зале Чарли делать было не хрен, но его друг, Ромка Афанасьев, состоял в театральном кружке и частенько репетировал даже во время занятий. А ещё там репетировала Зоя Ахматова, обаятельная златовласка с маленькими пухлыми губками, всегда блестящими глянцем. Она была похожа на карманную фею, типа такая же красивая, хрупкая, с очаровательной улыбкой и звонким чистым голосом. Пела она шикарно! И по-любому бы понравилась толстяку Ерёмину.
У лестницы к нам прицепились Машка и Белка. Я снова их не отличил. Они ещё оделись одинаково и щебетали хором. А Ваккате ухватил меня за предплечье и тащил в актовый зал, тихо блея, что перерыв скоро кончится.
– Лютик! – заныла одна из девчонок, тоже вцепившись в мою руку. – Где Дэя?
Совершенно точно это была Белка – Машка себя так не вела.
– Понятия не имею.
– Она сказала, что к тебе пошла!