Загадка Красного дома

Миссис Стивенс пугается

В сонной жаре летнего полудня Красный дом отдыхал. В цветочных бордюрах лениво жужжали пчелы, на верхушках вязов нежно ворковали голуби. С дальних лужаек доносилось жужжание косилки, самый спокойный из всех деревенских звуков, делающий отдых тем слаще, что им наслаждаются, пока другие работают.

Это был час, когда даже те, чье дело – заботиться о нуждах других, имеют минуту или две для себя. В комнате экономки, Одри Стивенс, хорошенькая горничная, поправляла свою лучшую шляпку и лениво беседовала со своей тетушкой, кухаркой-экономкой холостяцкого дома мистера Марка Эблетта.

– Для Джо? – спокойно спросила миссис Стивенс, не сводя глаз со шляпы. Одри кивнула. Она вынула изо рта булавку, нашла для нее место в шляпе и сказала:

– Ему нравится немного розового.

– Я и сама не возражаю против розового, – ответила тетя. – Джо Тернер не единственный.

– Этот цвет не всем подходит, – сказала Одри, держа шляпу на вытянутой руке и задумчиво рассматривая ее. – Стильно, не правда ли?

– О, тебе это подойдет, и мне в твоем возрасте тоже. Немного слишком нарядно для меня сейчас, хотя я одета лучше, чем некоторые другие люди, осмелюсь сказать. Я никогда не притворялась тем, кем не была. Если мне пятьдесят пять, значит, мне пятьдесят пять, вот что я говорю.

– Пятьдесят восемь, не так ли, тетушка?

– Я просто привела пример, – с большим достоинством ответила миссис Стивенс.

Одри вдела нитку в иголку, протянула руку, критически оглядела ногти и принялась шить.

– Забавная история с братом мистера Марка. Подумать только, не видеться с братом целых пятнадцать лет! – Она смущенно рассмеялась и продолжила, – интересно, что бы я делала, если бы не видела Джо пятнадцать лет.

– Как я уже говорила тебе сегодня утром, – сказала тетушка, – я живу здесь уже пять лет и никогда не слышала о брате. Я могла бы сказать это при всех, если бы он собрался умереть завтра, что пока я здесь, здесь не было ни одного брата. Ты могла бы сбить меня с ног пером, когда он заговорил о брате сегодня утром за завтраком. Я, естественно, не слышала, о чем они говорили до этого, но когда я вошла, все они говорили о брате … Ну, что я там сделала – горячее молоко или тосты? – ну, они все говорили, и мистер Марк повернулся ко мне и сказал – ты знаешь его манеру: “Стивенс, – говорит он, – мой брат придет ко мне сегодня днем, я жду его около трех, – говорит он. Проводи его в кабинет, – говорит он просто так”. – Да, сэр, – отвечаю я совершенно спокойно, но никогда в жизни я так не удивлялась, не зная, что у него есть брат. “Мой брат из Австралии, – говорит он, – ну вот, я и забыл”. Из Австралии. Ну, может быть, он и был в Австралии, – рассудительно сказала миссис Стивенс, – я не могу этого утверждать, не зная эту страну. Но что я могу сказать точно, так это то, что пока я здесь никого тут не было, а я здесь уже пять лет.

– Но, тетушка, он не был здесь пятнадцать лет. Я слышала, как мистер Марк говорил мистеру Кейли. ‘Пятнадцать лет’, говорил он. Мистер Кейли знал его, когда его брат последний раз был в Англии. Мистер Кейли знал о брате, я слышала, как он говорил это мистеру Беверли, но он не знал, когда он последний раз был в Англии, видишь? Так вот почему он вызвал мистера Марка.

– Я ничего не говорю о пятнадцати годах, Одри. Я могу говорить только то, что знаю, а это пять лет Троицы. Могу поклясться, что его нога не ступала в дом пять лет Троицы. И если он был в Австралии, как ты говоришь, что ж, полагаю, у него были на то свои причины.

– Какие причины? – беспечно спросила Одри.

– Неважно, какие причины. С тех пор как твоя бедная мать умерла, я должна сказать тебе вот что, Одри, когда джентльмен едет в Австралию, у него есть на то свои причины. И когда он остается в Австралии на пятнадцать лет, как говорит мистер Марк, и как я знаю по себе уже пять лет, у него есть свои причины. А прилично воспитанная девушка не спрашивает, по каким причинам.

– Наверное, он попал в беду, – небрежно сказала Одри. – За завтраком говорили, что он был диким. Долги. Я рада, что Джо не такой. У него пятнадцать фунтов в почтовом сберегательном банке. Я тебе говорила?

Но в тот день больше не было разговоров о Джо Тернере. Звон колокольчика заставил Одри вскочить – теперь уже не Одри, а Стивенс. Она положила свою шляпку перед зеркалом.

– Это входная дверь, – сказала она. – Это он.

– Проводи его в кабинет, – сказал мистер Марк. Я полагаю, он не хочет, чтобы другие дамы и господа видели его. Ну, во всяком случае, они все там играют в гольф. Интересно, останется ли он, может быть, он привез много золота из Австралии. Я мог бы услышать что-нибудь об Австралии, потому что если кто-то и может добыть там золото, то я ничего не говорю, но мы-то с Джо знаем…

– Ну-ну, давай, Одри.

– Я уже иду. – И она вышла.

Для любого, кто только что прошел по аллее под августовским солнцем, открытая дверь Красного дома открывала восхитительно привлекательный холл, от которого даже сам вид остывал. Это было большое помещение с низкой крышей и дубовыми балками, с кремовыми стенами и окнами с ромбовидными стеклами и голубыми шторами. Справа и слева были двери, ведущие в другие жилые комнаты, но с той стороны, которая обращена к вам, когда вы входите, снова были окна, выходящие на маленький дворик, заросший травой. Окна были открыты настежь, и легкий ветерок гулял туда-сюда. Лестница поднималась широкими, низкими ступенями вдоль правой стены и, повернув налево, вела по галерее, проходившей по всей ширине холла, в спальню. То есть если вы собирались остаться на ночь, то намерения мистера Роберта Эблетта в этом деле были еще неизвестны.

Проходя через холл, Одри слегка вздрогнула, увидев мистера Кейли, который незаметно сидел в кресле под одним из окон и читал. Конечно, в такой день здесь гораздо прохладнее, чем на площадке для гольфа, но почему-то в тот день в доме было пустынно, как будто все гости были на улице или, возможно, что еще лучше – спали в своих спальнях. Мистер Кейли, двоюродный брат хозяина, был сюрпризом; и, вскрикнув от неожиданности, она покраснела и сказала, – о, прошу прощения, сэр, я не сразу вас заметила. А он поднял глаза от книги и улыбнулся ей. Привлекательная улыбка была на этом большом уродливом лице. Какой джентльмен, мистер Кейли, – подумала она, – и что бы без него делал хозяин. Если бы, например, этого брата пришлось отправить обратно в Австралию, то большую часть работы взял бы на себя мистер Кейли.

– Так это и есть мистер Роберт, – сказала себе Одри, увидев гостя.

Потом она сказала тете, что узнала бы его где угодно, если бы он был братом мистера Марка, но она сказала бы это в любом случае. На самом деле она была удивлена. Щеголеватый маленький Марк, с аккуратной остроконечной бородкой и тщательно завитыми усами; с быстрыми бегающими глазами, всегда перебегающими с одного на другого в любой компании, в которой он находился, чтобы отметить еще одну улыбку, когда он сказал что-то хорошее, еще один выжидающий взгляд, когда он только ждал своей очереди сказать это; он был совсем другим человеком, чем этот грубоватый, плохо одетый колонист, смотревший на нее так близко.

– Я хочу видеть мистера Марка Эблетта, – прорычал он. Это прозвучало почти как угроза.

Одри пришла в себя и ободряюще улыбнулась ему. У нее была улыбка для всех.

– Да, сэр. Он вас ждет, если вы пойдете туда.

– О! Значит, вы знаете, кто я, а?

– Да, совершенно верно.

– Значит, он ждет меня, а? Он будет рад меня видеть, а?

– Прошу вас пройти сюда, сэр, – чопорно сказала Одри.

Она подошла ко второй двери слева и открыла ее.

– Мистер Роберт Эб … – начала она и замолчала. Комната была пуста. Она повернулась к мужчине, стоявшему у нее за спиной. – Если вы присядете, сэр, я найду хозяина. Я знаю, что он дома, потому что он сказал мне, что вы прибудете сегодня днем.

– О! – Он оглядел комнату. – Как вы называете это место, а?

– Кабинет, сэр.

– Кабинет?

– Комната, где работает хозяин, сэр.

– Работает, да? Это что-то новенькое. Не знал, что он когда-нибудь в жизни делал хоть что-то.

– Это место, где он пишет, сэр, – сказала Одри, с чувством собственного достоинства. Тот факт, что мистер Марк “писал”, хотя никто не знал, что именно, было предметом гордости в комнате экономки.

– Не слишком хорошо одет для гостиной, а?

– Я скажу хозяину, что вы здесь, сэр, – решительно заявила Одри.

Она закрыла дверь и оставила его там.

Ну что ж! Ей было, что рассказать тетушке! Ее мысли были заняты сразу же, перебирая все то, что он сказал ей, и она сказала ему. “Как только я увидела его, я сказала себе…” Да, ее легко можно было впечатлить. Это была проблема Одри.

Однако вначале нужно было найти хозяина. Она прошла через холл в библиотеку, заглянула туда, немного неуверенно вернулась и остановилась перед Кейли.

– Будьте добры, сэр, – сказала она низким, почтительным голосом, – не могли бы вы сказать мне, где хозяин? Пришел мистер Роберт.

– Что? – спросил Кейли, отрываясь от книги. – Кто?

Одри повторила свой вопрос.

– Я не знаю. Разве он не в кабинете? После обеда он отправился в Храм. Кажется, с тех пор я его не видел.

– Благодарю вас, сэр. Я схожу в Храм.

Кейли вернулся к своей книге.

“Храм” представлял собой кирпичную беседку, расположенную в саду за домом, примерно в трехстах ярдах. Здесь Марк иногда медитировал, прежде чем удалиться в “кабинет”, чтобы изложить свои мысли на бумаге. Эти мысли не представляли большой ценности; более того, они раздавались за обеденным столом чаще, чем попадали на бумагу, и попадали на бумагу чаще, чем попадали в печать. Но это не мешало хозяину Красного дома немного огорчаться, когда посетитель обращался с Храмом небрежно, как будто он был воздвигнут для обычных целей флирта и курения сигарет. Был случай, когда двух его гостей застали за игрой. Марк в тот момент ничего не сказал, разве что спросил не могут ли они найти другое место для своей игры, но нарушителей больше никогда не приглашали в Красный дом.

Одри медленно подошла к Храму, заглянула внутрь и медленно вернулась. Все эти прогулки ни к чему не привели. Возможно, хозяин был наверху, в своей комнате. “Недостаточно хорошо одет для гостиной”. Ну что же, тетушка, а не хотите ли вы, чтобы в вашей гостиной был теперь кто-нибудь с красным платком на шее и в огромных пыльных сапогах и – послушайте! Кто-то из мужчин стрелял в кроликов. Тетушка была неравнодушна к хорошему кролику в луковом соусе. Как жарко, она не откажется от чашки чая. Ну, во-первых, мистер Роберт не остался бы на ночь; у него не было никакого багажа. Конечно, мистер Марк мог бы одолжить ему кое-что; одежды у него хватило бы на шестерых. Она узнала бы в нем брата мистера Марка где угодно.

Она вошла в дом. Когда она проходила мимо комнаты экономки, направляясь в холл, дверь внезапно открылась, и оттуда выглянуло довольно испуганное лицо.

– Привет, Од, – сказала Элси. – Это Одри, – сказала она, входя в комнату.

– Входи, Одри, – позвала миссис Стивенс.

– Что случилось? – спросила Одри, заглядывая в дверь.

– О, моя дорогая, ты меня так напугала. Где ты была?

– Наверху, в Храме.

– Ты что-нибудь слышала?

– Что слышала?

– Грохот, взрывы и ужасные вещи.

– О! – воскликнула Одри с некоторым облегчением. – Кто-то стреляет в кроликов. Тетушка неравнодушна к хорошему кролику, – сказала я себе, проходя мимо, – и я не удивилась бы, если бы узнала…

– Кролики! – Презрительно сказала тетушка. – Это было в доме, девочка моя.

– Прямо так и было, – сказала Элси. Она была одной из горничных. – Я сказала миссис Стивенс … Не так ли, миссис Стивенс? Это было в доме, сказала я.

Одри посмотрела на тетю, потом на Элси.

– Как вы думаете, у него был с собой револьвер? – Спросила она приглушенным голосом.

– У кого? – Взволнованно переспросила Элси.

– У этого его брата. Из Австралии. Я сказала, как только увидела его: “Вы плохой человек, мой друг!” Вот что я сказала, Элси. Еще до того, как он заговорил со мной. Грубо! – Она повернулась к тете. – Что ж, даю вам слово…

– Если ты помнишь, Одри, я всегда говорила, что ни с кем из Австралии нельзя разговаривать, – миссис Стивенс откинулась на спинку стула, тяжело дыша. – Я не выйду сейчас из этой комнаты, даже если вы заплатите мне сто тысяч фунтов.

– О, миссис Стивенс! – Воскликнула Элси, которой очень хотелось получить пять шиллингов на новую пару туфель. – Я бы не стала заходить так далеко.

– Вот, – воскликнула миссис Стивенс, резко привстав. Они с тревогой прислушались, обе девушки инстинктивно подошли поближе к креслу пожилой женщины.

Дверь кто-то тряс и пинал.

– Слушайте!

Одри и Элси испуганно переглянулись.

Они услышали мужской голос, громкий, сердитый.

– Открой дверь! – Кричал он. – Открой дверь! Я говорю, открой дверь!

– Не открывайте дверь! – В панике закричала миссис Стивенс, как будто это была ее дверь. – Одри! Элси! Не впускайте его!

– Черт возьми, открой дверь! – Снова раздался голос.

– Нас всех убьют в наших постелях, – дрожащим голосом произнесла она. Перепуганные девушки прижались друг к другу, и миссис Стивенс, обняв их, сидела и ждала.

Мистер Джиллингем выходит не на той станции

Был ли Марк Эблетт занудой или нет, зависело от точки зрения, но можно сразу сказать, что он никогда не скучал в своей компании по поводу своей прошлой жизни. Тем не менее, истории распространяются. Всегда есть кто-то, кто знает. Было известно – и это, во всяком случае, от самого Марка, – что его отец был сельским священником. Говорили, что мальчиком Марк привлек внимание и покровительство какой-то богатой старой девы, жившей по соседству, которая платила за его образование и в школе, и в университете. Примерно в то время, когда он возвращался из Кембриджа, умер его отец, оставив после себя несколько долгов в назидание семье и репутацию человека, умеющего читать короткие проповеди, как пример своему преемнику. Ни предупреждение, ни пример, по-видимому, не были эффективными. Марк отправился в Лондон на пособие от своего патрона и (по общему мнению) познакомился с ростовщиками. Его покровитель и все, кто спрашивал, считали, что он “пишет”, но что он писал, кроме писем с просьбой дать ему больше времени, так и не было обнаружено. Однако он очень регулярно посещал театры и мюзик—холлы – несомненно, с целью написать в “Зрителе” несколько серьезных статей об упадке английской сцены.

К счастью (с точки зрения Марка), его покровитель умер на третий год его пребывания в Лондоне и оставил ему все деньги, которые он хотел. С этого момента его жизнь теряет свой легендарный характер и становится скорее делом истории. Он рассчитался с ростовщиками, отдал свой урожай дикого овса на откуп другим и стал, в свою очередь, меценатом. Он покровительствовал искусству. Не только ростовщики обнаружили, что Марк Эблетт больше не пишет за деньги; редакторам теперь предлагались бесплатные взносы, а также бесплатные обеды; издатели заключали договоры на редкие небольшие тома, в которых автор оплачивал все расходы и отказывался от всех гонораров; многообещающие молодые художники и поэты обедали с ним; он даже брал театральную труппу на гастроли, играя роль хозяина и “ведущего” с одинаковой щедростью.

Он не был тем, кого большинство людей называют снобом. Сноб был небрежно определен как человек, который любит представлять из себя лорда; и, более верно, как подлый любитель подлых вещей, что было бы немного нехорошо по отношению к пэрам, если бы первое определение было верным. У Марка, несомненно, было свое тщеславие, но он скорее встретил бы актера, чем графа; он говорил бы о своей дружбе с Данте – если бы это было возможно – более бойко, чем о дружбе с герцогом. Называйте его снобом, если хотите, но не самым худшим снобом; прихлебателем, но к юбкам искусства, а не общества; альпинистом, но в окрестностях Парнаса, а не Сенной горы.

Его покровительство не ограничивалось искусством. Сюда же входил и Мэтью Кейли, маленький двоюродный брат тринадцати лет, чьи обстоятельства были столь же ограничены, как и у Марка, пока его не спас патрон. Он отправил кузена Кейли в школу и Кембридж. Его мотивы, без сомнения, поначалу были достаточно не от мира сего: простое воздаяние за щедрость, которую он расточил на себя в книге Ангела-Летописца – накопление сокровищ на небесах. Но вполне вероятно, что по мере того, как мальчик рос, планы Марка на будущее основывались на его собственных интересах в той же мере, что и на интересах его кузена, и что двадцатитрехлетний Мэтью Кейли, получивший соответствующее образование, был воспринят им как полезное устройство для человека его положения, то есть человека, чье тщеславие оставляло ему так мало времени на свои дела.

Кейли тогда, в двадцать три года, занимался делами своего кузена. К этому времени Марк уже купил Красный дом и значительную часть земли, которая к нему прилагалась. Кейли руководил необходимым персоналом. У него действительно было много обязанностей. Он был не совсем секретарем, не совсем земельным агентом, не совсем деловым советником, не совсем компаньоном, но чем-то из всех четырех. Марк назвал его “Кей”, совершенно справедливо возражая в данных обстоятельствах против имени Мэтью. Кей, по его мнению, был, прежде всего, надежным человеком; крупным, с тяжелой челюстью, солидным парнем, который не докучал вам ненужными разговорами, а это благо для человека, который любил говорить сам.

Сейчас Кейли было двадцать восемь, но выглядел он на все сорок – возраст его патрона. Спазматически они часто принимали гостей в Красном доме, и Марк предпочитал – называйте это добротой или тщеславием, как вам угодно, – гостей, которые были не в состоянии отплатить ему за гостеприимство. Давайте взглянем на них, когда они спустились к завтраку, о котором нам уже рассказывала горничная Стивенс.

Первым появился майор Рамболд, высокий, седовласый, седоусый, молчаливый человек в норфолкском сюртуке и серых фланелевых брюках, который жил на свое отставное жалованье и писал статьи по естественной истории для газет. Он осмотрел посуду на боковом столике, тщательно выбрал блюдо и принялся за работу. В следующий заход он уже перешел на сосиски. Затем пришел Билл Беверли, веселый молодой человек в белых фланелевых брюках и блейзере.

– Здравствуйте, майор, – сказал он, входя, – как подагра?

– Это не подагра, – хрипло ответил майор.

– Ну, что бы это ни было.

Майор хмыкнул.

– Я стараюсь быть вежливым за завтраком, – сказал Билл, накладывая себе овсянку. – Большинство людей такие грубые. Поэтому я и спросил вас. Но не говорите мне, если это секрет. – Кофе? – добавил он, наливая себе чашку.

– Нет, спасибо. Я никогда не пью, пока не поем.

– Совершенно верно, майор, это всего лишь манеры. – Он сел напротив. – Что ж, у нас сегодня хороший день для игры. Будет чертовски жарко, но именно здесь мы с Бетти выигрываем. На пятом раунде вас начнет беспокоить старая рана, та, что вы получили в пограничной стычке в 43-м; на восьмом ваша печень, подорванная годами возлияний, развалится на куски; на двенадцатом…

– Да заткнись ты, осел!

– Ну, я только предупреждаю вас. Здравствуйте, доброе утро, мисс Норрис. Я как раз рассказывал майору, что будет с вами и с ним сегодня утром. Вам нужна помощь или вы предпочитаете сами выбирать себе завтрак?

– Пожалуйста, не вставайте, – сказала мисс Норрис. – Я сама себе помогу. Доброе утро, майор, – она приветливо улыбнулась ему. Майор кивнул.

– Доброе утро. Будет жарко.

– Как я ему и говорил, – начал Билл, – вот где … Алло, а вот и Бетти. – Доброе утро, Кейли.

Бетти Калладайн и Кейли пришли вместе. Бетти была восемнадцатилетней дочерью миссис Джон Калладайн, вдовы художника, которая исполняла роль хозяйки дома Марка. Рут Норрис всерьез считала себя актрисой, а на каникулах – игроком в гольф. Она была вполне компетентна и в том, и в другом. Ни сценическое общество, ни гольф не внушали ей никакого страха.

– Кстати, машина подъедет в 10.30, – сказал Кейли, отрываясь от писем. – Вы там пообедаете, а сразу после этого поедете обратно. Разве не так?

– Не понимаю, почему бы нам не сыграть два раунда, – с надеждой сказал Билл.

– Слишком жарко днем, – сказал майор. – Возвращайся поближе к чаю.

Вошел Марк. Обычно он был последним. Он поздоровался со всеми и сел пить чай. Завтрак не был его едой. Остальные тихонько болтали, пока он читал свои письма.

– Боже мой! – вдруг воскликнул Марк.

Все инстинктивно повернули головы в его сторону.

– Прошу прощения, мисс Норрис. Прости, Бетти.

Мисс Норрис всепрощающе улыбнулась. Ей часто хотелось сказать это самой, особенно на репетициях.

– Смотри, Кей! – Он хмурился про себя, раздраженный и озадаченный. Он поднял письмо и потряс его. – Как ты думаешь, от кого это?

Кейли, сидевший на другом конце стола, пожал плечами. Как он мог догадаться?

– Роберт,– сказал Марк.

– Роберт? – Кейли было трудно удивить. – Ну?

– Хорошо говорить " ну?". Вот так, – раздраженно сказал Марк. – Он приедет сюда сегодня днем.

– Я думал, он в Австралии или где-то еще.

– Ну конечно. Я тоже. – Он посмотрел на Рамболда. – У вас есть братья, майор?

– Нет.

– Ну что ж, послушайте моего совета, и не надо.

– Теперь вряд ли, – сказал майор.

Билл рассмеялся.

– Но ведь у вас нет братьев, мистер Эблетт?

– Один есть, – мрачно ответил Марк. – Если ты вернешься вовремя, то увидишь его сегодня днем. Он, вероятно, попросит одолжить ему пять фунтов. Не надо.

Всем стало немного не по себе.

– У меня есть брат, – сказал Билл услужливо, – но я всегда у него занимаю.

– Как Роберт, – сказал Марк.

– Когда он в последний раз был в Англии? – Спросил Кейли.

– Лет пятнадцать назад, кажется? Ты, конечно, был еще мальчиком.

– Да, я помню, что видел его однажды, но не знал, возвращался ли он с тех пор.

– Нет. Насколько мне известно, нет. – Марк, все еще явно расстроенный, вернулся к письму.

– Лично я, – сказал Билл, – считаю, что отношения – это большая ошибка.

– И все-таки, – сказала Бетти немного дерзко, – должно быть, довольно забавно иметь скелет в шкафу.

Марк поднял голову и нахмурился.

– Если ты думаешь, что это весело, я отдам его тебе, Бетти. Если он хоть немного похож на то, каким был раньше, и на те немногие его письма, которые были … Ну, Кей знает.

Кейли хмыкнул.

– Все, что я знал, это то, что никто не задавал о нем вопросов.

Возможно, это был намек слишком любопытному гостю, чтобы та не задавала лишних вопросов, или напоминание хозяину, чтобы тот не слишком откровенничал при посторонних, хотя это прозвучало как простая констатация факта. Но тема была оставлена, и на смену ей пришла более увлекательная – планы на день. Миссис Калладайн ехала с игроками, чтобы пообедать со старым другом, который жил неподалеку от Линкса, а Марк и Кейли остались дома – по делам. Судя по всему, в число “дел” теперь входил и блудный брат. Но это не делало день менее приятным.

Примерно в то время, когда Марк и его кузен были по своим делам в Красном доме, привлекательный джентльмен по имени Энтони Джиллингем вручал свой билет на Вудхемском вокзале и спрашивал дорогу в деревню. Получив указания, он оставил свой чемодан у начальника станции и неторопливо удалился. Он важная персона в этой истории, так что нужно узнать о нем получше, прежде чем позволить ему свободно в этом участвовать. Давайте под каким-нибудь предлогом остановим его на вершине холма и хорошенько его разглядим.

Первое, что мы поймем, это то, что он видит больше, чем мы. Над гладко выбритым лицом, которое обычно ассоциируется с военно-морским флотом, он имеет пару серых глаз, которые, кажется, впитывают каждую деталь нашей личности. Для посторонних этот взгляд поначалу почти пугает, пока они не обнаруживают, что его ум очень часто находится где-то в другом месте; что он, так сказать, оставил свои глаза настороже, в то время как сам следует за ходом мысли в другом направлении. Многие люди делают это, конечно, когда, например, они разговаривают с одним человеком и пытаются слушать другого; но глаза их выдают. Энтони никогда так не делал.

Он много повидал на свете этими глазами, хотя никогда не был моряком. Когда в возрасте двадцати одного года он получил деньги своей матери, 400 фунтов в год, старый Джиллингем оторвал глаза от “Газеты скотоводов”, чтобы спросить, что он собирается делать.

– Посмотрю на мир, – сказал Энтони.

– Ну, тогда пришли мне сообщение из Америки или еще откуда-нибудь.