Гости из будущего. Дилогия. Часть первая. Коридор времени

Глава пятая

рассказывает о том, как во время съёмок можно на себе ощутить дыханье давно прошедшей войны.

На съёмочную площадку мы пришли как раз в тот самый момент, когда вся группа уже прибыла из города и приступила к работе. Я и Димка хотели найти помощника режиссёра, чтобы у него узнать будем ли мы нужны сегодня, как увидели направлявшегося в нашу сторону Григория Соломоновича, директор фильма. Гриша, как называли за глаза этого грузного лет шестидесяти жизнерадостного мужчину, был как всегда в прекрасном настроении, да и вообще его никто и никогда не видел в расстроенных чувствах, хотя должность директора фильма считалась весьма ответственной, суетной и нервной. Вот и сейчас, подходя к нам, Григорий Соломонович широко улыбался. Он долго поочерёдно тряс каждому из нас руку.

– Здравствуйте, дорогие мои, здравствуйте! Уже всё знаю! Леночка мне подробно рассказала. Очень рад, очень, безмерно вам благодарен! Уважаю! – Гриша поочерёдно жал и тряс мне и Димке руку. – Это замечательно, что вы проучили Эдика, а то совсем зарвался, наглец. Степан Дорофеевич тоже ему вкатил. Всегда очень плохо себя вёл, очень! Ну откуда у человека, в душе своей бывшего милиционера, могут взяться хорошие манеры? – говорил директор, и в его голосе чувствовалась обида на главного охранника.

Хотя Григорий Соломонович принадлежал к той категории людей, которые не имели врагов, поэтому такое признание из его уст вызывало искренне удивление. Но, видимо, и ему досталось от любимца режиссёра. Однако я не мог сказать Григорию Соломоновичу, что это не Эдик зарвался, а Степан Зеркалович-Романовский слишком завысил оценку собственной личности и потому предоставил своему охраннику своевольничать. Мне было хорошо известно, что Гриша давно работает вместе с мэтром, буквально боготворит его за талант, и всё, что тот делает, считает гениальным творением гениального мастера, поэтому переубеждать человека в том, во что он верит искренне, дело совершенно бесперспективное. Я и не стал этого делать.

– Сейчас выезжаем на новое место натурных съёмок, – сообщил директор нам свежую новость, – в десяти километрах отсюда. Там шли очень тяжёлые бои. По сценарию именно туда привозят комдива Мартова, и он, как говорится с корабля на бал, сразу же вступает в командование сводным отрядом 4-й армии.

– А здесь эту сцену разве нельзя снимать? – спросил Сокольников, с сожалением указывая на отрытые траншеи и оборудованные блиндажи.

– Степан Дорофеевич сказал, что там натура лучше и колоритнее, и берег реки круче, – ответил Гриша.

– Ну да, деньги-то не из собственного кармана, – сказал я. Директор ничего не ответил на моё замечание, а только пожал плечами и многозначительно повёл глазами вверх к небу, мол, там виднее, что и где снимать.

– Там, куда мы поедем, Степан Дорофеевич хочет снять всего лишь два эпизода, один из них – это попытка немцев переправиться через Березину, а второй – его прибытие в штаб части накануне боя, – как бы по секрету сообщил Гриша и побежал по своим делам.

За время, что мы пребывали в экспедиции, я успел прочитать сценарий фильма и скажу откровенно, что он мне не пришёлся по душе, не понравился своей тенденциозностью, а кое-где и явной ложью. Автор очень уж сильно хотел показать всю жестокость войны, но, при этом, постарался приписать одному из главных героев фильма опрометчивые и скороспелые решения, принятые второпях, в смятении и страхе. А ведь именно тот человек, наделённый огромной властью, о котором шла речь и в фильме, знал истинную трагедию начала войны, а потому более других переживал за судьбу страны. Не нужно было быть очень догадливым и прозорливым, чтобы понять очевидный, тонкий и хитрый метод режиссёра принизить роль Сталина и свести к нулю значимость роли в борьбе с фашистами той политической организации, генеральным секретарём которой был Иосиф Виссарионович. Нужно сказать, что в сценарии мэтру российского кинематографа блестяще удалось это сделать. Однажды я попытался высказать своё критическое замечание не по всей концепции сценария, а по одному лишь маленькому эпизоду, который с точки зрения здравого смысла был просто абсурден, но увы, не получил должного внимания.

По сценарию фильма комдив Мартов, которого играл сам режиссёр Зеркалович-Романовский, получил назначение командовать сводным отрядом 4-й армии. Чтобы закрутить сюжет и посильнее впечатлить зрителя, автор придумал довольно абсурдную сцену, когда главного героя привозят прямо с лагерных нар на фронт и его выходит встречать всё штабное начальство.

– Но ведь идут тяжёлые бои, немцы предпринимают попытки форсировать Березину, – удивился я, – как же в этой тяжёлой обстановке штабные работники могут оставить штаб и выйти встречать нового командира? Скорее командир сам обойдёт всех штабных офицеров, но сделает это после боя. А вначале он попросит своего начштаба ввести его в курс дела. Познакомиться с боевой обстановкой, попросит показать на карте и по возможности на местности расположение частей и подразделений, какими резервами располагает сводный отряд 4-й армии, где проходит передний край, какими силами и в каком направлении наступает противник и прочее.

Будучи консультанта фильма, я обязан был вносить в него коррективы, которые, на мой, человека военного, взгляд не соответствовали действительности. Но помощник режиссёра, которому была изложена наша общая с Сокольниковым мысль, чуть не лишился чувств. Он очень испугался, замахал руками и принялся меня уговаривать, чтобы я ни в коем случае не подходил со своими предложениями к режиссёру.

– Что вы, что вы, Александр! Помилуй бог! Сценарий писал сам Степан Дорофеевич. Он очень ревностно относится ко всякого рода критическим замечаниям, поэтому прошу вас…, – он в мольбе сложил на груди руки.

– Но это полная чушь, когда во время боя все выйдут встречать нового командира! Начало июля 1941-го года. Немцы уже захватили Минск. Наступление их мотопехотных и танковых соединений стремительно. Бои скоротечны. Над нашими войсками всё время висит угроза охвата и полного окружения с последующим уничтожением. Не успел глазом моргнуть, и ты уже в глубоком тылу у противника, – поддержал меня Сокольников.

– Дмитрий, дорогой мой, я всё понимаю, но Миша так решил. Это же художественный фильм и творческий человек имеет право на вымысел, – ответил помощник, – я не советую вам говорить о своих замечаниях Степану Дорофеевичу. Это может его расстроить, и выбить из колеи, – после этих слов он сразу заторопился, видимо, любые критические разговоры относительно его патрона просто пугали помощника. Вот так закончился мой разговор, состоявшийся ровно день назад в гостинице Бобруйска.

Правда, помощник всё-таки рассказал о моих замечаниях, и режиссёр внёс кое-какие незначительные изменения в сценарий фильма, оставив в целом неизменным эпизод прибытия комдива в штаб. Однако эти новации сделали фильм ещё более несуразным, но об этом я расскажу чуть ниже. Ну, а сейчас, когда директор фильма предупредил нас, что съёмки переносятся в другое место, мы стояли и не знали, что делать: ехать ли вместе со всеми, или остаться? Однако наши раздумья и сомнения длились недолго.

– Да, чуть было не забыл сказать, – подбежал к нам запыхавшийся Григорий Соломонович, – вы, товарищи мои дорогие, едете с нами! – Зачем и в качестве кого? В наших консультациях не нуждаются. Что нам делать на съёмках я не понимаю, если все наши замечания ему уже заранее будут неприятны? – с лёгким недоумением спросил Димка.

– Это не его распоряжение! У нас не хватает офицеров штаба, поэтому помощник режиссёра просил вас поучаствовать в съёмках. А потом вы очень фактурные! – сделал нам комплимент Гриша.

– У вас необыкновенный дар уговаривать, Григорий Соломонович!

А сниматься будем в массовке? – поинтересовался Сокольников.

– Ну не в главной же роли! – ответил я ему вместо директора, чем вызвал его смех.

– И не в массовке, и не в главной, а в качестве офицеров штаба, возможно даже кому-то из вас текст дадут. Я вам премию выпишу за целый съёмочный день. Обоим! – улыбнулся Григорий Соломонович и многозначительно подмигнул нам.

– А что, Саня, будет интересно попасть в фильм и увидеть себя на большом экране? – улыбнулся Димка.

– Ну и ладушки! – вновь пожал нам руки директор и быстро побежал по своим делам.

– Знаешь, Димыч, мы попали в обычный конъюнктурный фильм. Ты смотрел первую часть его фильма, как же он назывался? – спросил я своего друга, когда мы остались одни.

– Замученные звездой! – напомнил Сокольников.

– Точно! Так ты смотрел?

– Конечно! Полное фуфло! Бред! Свинство! Но дело в том, что американцы могут дать свою национальную премию только за такой фильм, где бы было опорочено наше прошлое. Мне даже стыдно за некоторых очень достойных актёров, которые в нём снялись, но это их профессия, Саня! Фигляры, одним словом! Видимо, для них главным является не искусство, а принцип: деньги не пахнут!

– Всё правильно, Дима! А насчёт актёров рассказали мне как-то одну историю. Помнишь, был такой артист? – я назвал фамилию одного очень известного народного артиста СССР.

– Ну, а как же?

– Так вот, когда ему в сериале Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны» предложили большую роль, то ли Мюллера, то ли Бормана, он отказался. И знаешь, чем мотивировал свой отказ? А тем, что он секретарь партийной организации театра и не к лицу ему будет играть роль одного из руководителей фашистского рейха.

– Ну, Саня, тогда люди имели воспитание и понятие чести. А потом нам же не фашистов предлагают сыграть, а советских офицеров.

Вот так за разговорами мы доехали до нового места натурных съёмок. Нужно честно признать, что данное место было более удачным, нежели старое. На небольшом участке обрывистого берега, с которого открывался красивый вид на Березину, был сделан большой просторный блиндаж. По замыслу режиссёра именно здесь находился командный пункт, на который должен был прибыть новый командир сводного отряда 4-й армии.

Работа сразу же закипела, как только Зеркалович-Романовский вылез из автобуса и взял в руки мегафон. На новой площадке тут же все и всё задвигались и зашумели, но это движение не было хаотичным. Каждый член съёмочной группы чётко знал свою задачу. Не прошло и получаса, как я и мой друг были загримированы. Правда, над выбором формы нам пришлось попотеть, но костюмерам удалось найти для нас подходящие галифе, гимнастёрки и сапоги. Носить военную форму нам было не в диковинку, поэтому мы надели её без каких-либо казусов, достойных анекдотических рассказов. Судя по петлицам на моей гимнастёрке, меня произвели в полковники пехоты, а Димка стал пехотным подполковником-танкистом.

– Саня, ты погляди! Красота! Хоть в фильме стану старшим офицером, – довольный своим видом говорил Сокольников, поправляя ремень и одёргивая гимнастёрку.

Пока шли подготовительные работы, а для этого требовалось ещё час-полтора времени, мы решили с Димкой осмотреться. Ведь не часто можно оказаться в местах, где семьдесят с небольшим лет назад шли очень ожесточённые и кровопролитные бои. Буквально в десяти метрах от съёмочной площадки можно было всё ещё обнаружить те самые траншеи, хотя осыпавшиеся, заросшие травой и деревьями, но видевшие настоящие июльские бои 1941-го года и впитавшие кровь погибших советский солдат и офицеров.

Мы молча ходили по этим окопам, вернее по тому, что осталось от них, и чувствовали дух того давнего тяжелого времени. Сердце замирало от внезапно приходящих мыслей, что, может быть, именно где-то здесь погиб один из моих дядек, служивший до войны рядовым солдатом в части, расположенной где-то под Бобруйском.

– Дима, ты знаешь, мне отец рассказывал, что он со своей батареей выходил из окружения из-под Минска и вышел на наши войска в районе Березины, – очень тихо сказал я своему другу.

– Может именно в этом месте? – также шёпотом спросил Димка, – и вполне вероятно, что укрывался от осколков во время артобстрелов вот в этом блиндаже, – тихим голосом продолжил Сокольников и указал на небольшое отверстие в песчаной почве, которое могло служить амбразурой для пулемёта или использовалось для наблюдения за полем боя.

– Долго же здесь наши солдатики держались! Надо вход поискать, может внутри остались какие-нибудь бумаги, вещи, письма…

Вход долго искать не пришлось. Он находился, как и, положено, со стороны траншеи. Убрав осыпавшуюся землю, я протиснулся внутрь блиндажа. Там было очень темно. Немного дневного света проникало через маленькую бойницу. Вслед за мной в землянку пролез и Димка.

– Ну что тут?

Я достал брелок-фонарик и включил его. Блиндаж оказался довольно просторным с высоким потолком. В сторону реки выходила амбразура, но она почти была завалена песком, и от неё осталась небольшая щель. В центре помещения стоял «хромой» на одну ногу самодельный стол. На нём лежала гильза от снаряда. Она была сплющена и то время служила лампой. Я осторожно взял гильзу в руки и потряс её. Внутри захлюпало масло.

– Смотри-ка, не вытекло! Интересно, а гореть будет? Дима, у тебя зажигалка или спички есть? – тихо, словно боясь кого-то потревожить, спросил я своего друга.

– Держи! – протянул он мне коробок со спичками.

На наше удивление фитиль, торчавший из гильзы, загорелся сразу, как только я поднёс к нему зажжённую спичку.

– Надо же столько лет прошло, а масло не вытекло и не испарилось! Чудеса прямо! – только и прошептал Сокольников.

Лампа-гильза настолько сильно разгорелась своим чадящим пламенем, что практически полностью осветила весь блиндаж.

– Судя по размерам, это не командный пункт роты и даже не батальона, – сделал я вслух предположение.

– И, возможно, даже не полка, – добавил Димка.

Действительно блиндаж был очень большим и сделанным на совесть, даже обшит изнутри досками. Та его часть, в которой мы оказались, видимо, являлась основной, а в противоположной стене, обращённой к склону крутого речного берега, был выкопан запасной выход. Рядом с ним также стоял полусгнивший стол и несколько истлевших деревянных чурбачков, когда-то служивших стульями.

Мы внимательно исследовали блиндаж, но ничего интересного и необычного не нашли: пустые гильзы от винтовок, черепки от глиняной посуды, помятый в нескольких местах металлический котелок, пробитая солдатская каска, а также заржавевшая от долгого времени трёхлинейка без затвора, но со штыком.

– Ладно, пошли, а то съёмки пропустим, – сказал Сокольников и направился к выходу. Он поставил ногу на невысокий земляной порожек и хотел уже протиснуться в щель, как вдруг нога его поехала по мягкой земле и, чтобы не упасть, Димка попытался схватиться хотя бы за что-нибудь. Но небольшое брёвнышко дверного проёма не смогло спасти Сокольникова от падения. Давно уже сгнившее, оно просто переломилось пополам. На Димку сверху посыпался песок и всякая труха, и в тот же миг потолок блиндажа стал угрожающе проседать. Задерживаться внутри было опасно. Я рванулся вперёд, упёрся руками в пятую Димкину точку и с силой вытолкнул его наружу. Следом за ним и мне удалось выбраться из оседавшего с каждым мгновением блиндажа. Мы вовремя покинули его, ибо через пару секунд после того, как из него выскочил я, сгнивший потолок рухнул вниз. Тонны песка и земли могли просто бесследно похоронить нас.

– Спасибо, Саня! Сплоховал я! Нельзя в таких местах ничего хватать руками, а тем более брёвна из-под потолка вышибать, – чувствуя свою вину за рукотворно созданную опасность, виновато сказал Сокольников.

– Прекрати! Слушай Димыч, мы с тобой как малые дети, во всякие места нос суём! Придавило бы сейчас!

– Не скажи, Саня! Мы с тобой как поисковики. Ведь могли бы там найти, скажем, чей-то посмертный медальон и тогда без вести пропавший, вновь бы обрёл имя. И не придавило бы нас с тобой, друг мой разлюбезный!

– Это почему же?

– Да почудилось мне, Саня, что блиндаж не рухнул бы до тех пор, пока мы бы из него не вышли.

– Поясни!

– Не могу! Интуиция! Земля здесь живая! Помнишь, старик рассказывал? Почувствовала она нас, признала в нас солдат, ну и пожалела забирать. Время пока наше ещё не пришло!

– Ну-ну! – покачал я головой. А что можно было мне сказать своему другу в ответ, когда я и сам об этом же подумал.

– А что это у тебя в руке, Саня? Планшет? – отвлёк меня от мыслей Димка.

– Не знаю! Думаю, чисто машинально схватил, когда потолок начал оседать, и я следом за тобой рванул.

Выскакивая из обрушавшегося блиндажа, я, видимо, случайно схватил и вытащил с собой офицерский планшет. Он был очень старым, грязным и заплесневелым. Однако более всего удивил нас другое случайное открытие. Часы. Те самые, что вернул Димке старик. Ещё вчера они были ветхими и изношенными, а сейчас буквально на наших глазах за несколько секунд по непонятной причине вернули себе свой первоначальный вид. Позолота восстановилась, а кварцевое стекло вновь стало без единой царапины. И на руке у Сокольникова уже блестели на солнце совершенно новые «Командирские» часы, будто недавно собранные в цехе 2-го часового завода.

Глава шестая

рассказывает о том, как странные и удивительные случайно сделанные открытия не заканчиваются, но имеют не менее удивительное продолжение.

Конечно, история с часами была удивительной. Ответа на вопрос, как могло произойти, что старые часы в течение довольно короткого отрезка времени «превратились» в новые, ни у меня, ни у моего друга не было. И сколько мы ни гадали, никаких объяснений у нас этому феномену не находилось. Наверное, поэтому наше внимание само по себе переключилось на полевую сумку неизвестного погибшего офицера. Я очень старался вспомнить, как она попала ко мне, но и эти попытки мои оказались тщетными. «Прямо наваждение какое-то! Часы. Теперь вот – планшет!» – пришла вполне естественная в таких необъяснимых случаях мысль.

– Давай открывай его! – прервал мои раздумья Сокольников. Однако сделать это оказалось делом не простым. Металлический замок на защитном клапане сумки настолько был изъеден ржавчиной, что превратился в сплошной бесформенный кусочек железа. Открыть его не представлялось возможным. Но особых усилий, чтобы исследовать, что находится внутри планшета, не понадобилось. Нитки, которыми была прошита полевая сумка, за много лет, что она пролежала в земле, почти полностью истлели.

Я осторожно оторвал лицевую часть планшета. Сумка состояла их трёх отделений. В одном находилась полуистлевшая топографическая карта с нанесённой на ней обстановкой. Но разобрать почти ничего было нельзя. Бумага, пролежавшая более нескольких десятков лет в земле, начала буквально рассыпаться в руках, когда я попытался её развернуть.