Сага о Гудрид

Проснувшись среди ночи, Гудрид почувствовала в себе пустоту и тишину, словно по совету своей приемной матери, которая говорила ей, как надо слушать духов. Карлсефни лежал рядом с ней, ровно дыша во сне, а из люльки доносилось нежное посапывание. Все было как прежде, и все же… В ее безоблачной счастливой жизни появились трещины. Мысли, блуждающие в пустой темноте, стали вдруг холодной, беспощадной очевидностью: скрелинги. Плохо, что они появились здесь. Но еще хуже, что Карлсефни решает за нее, в точности как это делали Торстейн и Торбьёрн. Если бы он знал, как она хочет отправиться вместе с ним на юг! Но ведь он заботился о ее со Снорри благополучии, думала она, внутренне оправдывая его и напуганная своей горечью. В ту ночь она долго не могла уснуть.

Люди стояли на берегу и махали «Рассекающему волны», который выходил из бухты в открытое море, уносимый от них отливом. Гудрид стояла до тех пор, пока парус в красную и синюю полоску не исчез за мысом, а потом медленно направилась к дому.

В этот теплый солнечный день цветы, покрывавшие склон, издавали сильный сладковатый запах. Всюду, куда ни бросить взгляд, пестрели синие цветы на высоких стебельках, которых Карлсефни называл касатиками. Гудрид трудно было представить себе, что где-то могут быть места прекраснее этих. С тех пор как появились первые перелетные птицы, люди постоянно собирали яйца, а Карлсефни рассказывал, что на одном из больших островов такое множество гаг, что людям ступить негде. Они наполнили мешки гагачиьм пухом, который очень ценился купцами…

Снорри зашевелился у нее на руках, пустил слюнки ей на платье и радостно залепетал. Она поцеловала покрытую нежными волосиками головку, а потом подумала, что сегодня вечером ей будет не хватать крепких объятий его отца.

И в тот вечер, и во все последующие она только и думала, что о Карлсефни. По ночам она пользовалась любым предлогом, чтобы покормить Снорри и постоянно напоминала неповоротливой Торкатле, чтобы она осторожнее клала малыша в люльку. Сосущий ротик и теплое, маленькое тельце малыша наполняло ее радостью и заставляло на время забыть о любви мужа.

Днем иногда она спохватывалась, что ей надо отнести в кузницу Карлсефни еду, но потом вспоминала, что мужа нет, и снова погружалась в повседневные хлопоты. За лето им надо успеть запасти пищи на зиму. Гудрид вместе с другими женщинами засела за пряжу. Шерсть они привезли собой из Гренландии. Им надо было иметь в доме побольше ткани, если к ним вновь придут скрелинги, ибо Карлсефни даже и слышать не хотел о том, чтобы менять шкуры на оружие или железо. Не годилось также торговать сыром и маслом, так как на дворе было лишь несколько овец и одна телка.

Холодный ветер с моря не проникал ни в женскую половину дома Карлсефни, ни на лужайку перед входом, на которой часто сидели Гудрид и другие женщины, греясь на солнышке и прядя свою пряжу. Мужчин на дворе осталось мало, и жизнь казалась будничной, ничем не примечательной. Возле домов мирно пасся скот, и трудно было представить себе, что скрелинги вернутся вновь и будут угрожать им.

Бьярни сын Гримольва распределил своих людей таким образом, что одна часть чинила корабль, а другая стояла в дозоре, высматривая в бухте скрелингов и сторожа дома и животных. Третья же часть его людей ходила на охоту и занималась рыбной ловлей. Часто они брали с собой Снорри сына Торбранда и еще троих из команды Карлсефни. Сам Бьярни трудился не покладая рук с рассвета до заката, и потому Гудрид очень удивилась, когда однажды утром он появился на пороге ее комнаты. Она была одна. Торкатла пошла нарвать трав, а Эмма находилась в маленькой комнатке по соседству.

– Быстро же он растет, малыш Снорри, – учтиво заметил ей Бьярни. Но было совершенно ясно, что он пришел поговорить не о ребенке.

– Да, он растет крепким и здоровым, – сказала Гудрид и перекрестила малыша. Она завернула его в покрывальце и взяла на руки, а потом спросила у Бьярни: – Что-то случилось? Твои люди увидели скрелингов?

– К счастью, нет. Но они… они просили меня узнать у тебя, не можешь ли ты одолжить им Эмму.

– Одолжить? Для чего? У нее и здесь хватает забот.

Бьярни отвел глаза в сторону и попробовал улыбнуться.

– Зачем работать, лежа на спине? Говорят, что это было ее ремеслом, и она к этому привычна.

– Мы купили ее не для такой работы, – сухо отрезала Гудрид. – Я отказываю тебе. Не хочешь ли ты воспользоваться тем, что Карлсефни нет дома?

В ее голосе зазвучало презрение, и в глазах Бьярни она прочла досаду и замешательство. Она дала ему знак сесть рядом, пока она кормила Снорри, а потом вновь спросила, уже более миролюбиво:

– Что такое происходит в твоем доме, Бьярни?

– Ты и сама можешь понять, – устало ответил он. – У меня там тридцать мужчин, и только двое из них женаты. Все давно уже не были дома. Арнейд с Гуннхильд учуяли их настроение и теперь так и крутят юбками у них под носом, будто бы случайно, – когда их мужей нет поблизости. Ты ведь знаешь, что если Гейр с Колем застанут их врасплох, – прольется кровь.

– А что думает об этом Торхалл сын Гамли?

Бьярни фыркнул.

– Он говорит, что я должен обуздать Арнейд и Гуннхильд и не уступать своим людям. Но как мне это сделать – ума не приложу. Мне так хотелось, чтобы с нами были только наши люди, а здесь еще два гренландца, которые воду мутят. Они говорят, что устали сидеть тут и дожидаться неизвестно чего, когда на юге обилие винограда и других замечательных вещей.

– Будем надеяться, что Карлсефни вернется с добрыми вестями, – сказала Гудрид. Она вспомнила, что ее муж тоже выражал сомнения, как долго можно доверять Асгриму и тем, кто раньше бывал в Виноградной Стране. Она задумалась, а потом ответила:

– Единственный способ усмирить Арнейд и Гуннхильд – это позаботиться о том, чтобы наши люди не слонялись по двору, до тех пор пока не наступит твоя очередь плыть на юг.

– Так значит, ты не уступишь нам Эмму?

– Эмму я не уступлю.

– С такой женой Карлсефни может быть спокоен за свое добро, – сказал Бьярни и вышел.

Едва он ушел, как в комнату скользнула Эмма. В темных глазах ее был странный блеск, когда она подошла к Гудрид.

– Спасибо тебе, Гудрид, – сказала она.

Летнее солнцестояние кончилось, и в лагере переселенцев все было спокойно. Скрелинги больше не появлялись. Погода стояла хорошая, иногда шел ливень, как теперь, прямо перед праздником святой Суннивы. С самого утра стоял густой туман, так что Гудрид не могла различить близлежащие острова: казалось, что все предметы в бухте висели среди неясной серой массы. Гудрид узнала, что Бьярни выставил дозорных по обе стороны устья, чтобы скрелинги не застали их врасплох.

У Гудрид было много забот по дому, но она все же решила выйти на двор, подышать свежим воздухом, чтобы прогнать тяжелое ощущение после сна. Ночью ей привиделось, что огромный, черный медведь, встав на задние лапы, напал на них со Снорри. Пока она помогала Торкатле и Эмме, она неотвязно вспоминала о непонятной угрозе, пытаясь разгадать, что же означал ночной кошмар.

Она велела Эмме остаться в маленькой комнатке рядом со спальней и заняться пряжей, пока Снорри сын Торбранда и остальные работали на дворе, Торкатла же оставалась на женской половине за ткацким станком. Гудрид опустилась на кровать, чтобы покормить Снорри, прочитав прежде «Отче наш» в честь святой Суннивы и в благодарность за то, что Бьярни держит своих людей в узде, а скрелинги после отъезда Карлсефни больше не появляются. Она вычислила, что «Рассекающий волны» должен показаться на горизонте примерно через четыре недели…

Она расстегивала сорочку, улыбаясь при мысли о том, как удивится Карлсефни, увидев, что их сын стал совсем большим. У мальчика уже резались зубки. Она была так поглощена своим малышом, что не заметила, как в комнату вошел человек. Она подняла на него глаза только тогда, когда он уже подошел вплотную к кровати.

Гудрид очень удивилась, увидев перед собой Ислейва Красавца – статного, пригожего парня ее возраста, которого она замечала лишь за столом. Над ним часто посмеивались, что он не дает проходу женщинам, которые только и засматриваются на его красивое лицо и белокурые кудри. Похоже, все эти истории о своих любовных похождениях сочинял он сам, чтобы показать, что он неотразим.

Он стоял у кровати, не произнося ни слова, и все смотрел на Гудрид такими глазами, которые напомнили ей о собаке, которая была когда-то у ее приемного отца Орма. Собака имела привычку тайком таскать со стола еду. Прижав Снорри к себе, Гудрид спросила:

– Что за дело привело тебя сюда, Ислейв?

Парень усмехнулся, показав ровные, белые зубы.

– Я пришел поиграть с тобой, Гудрид.

– Поиграть?…

Тот ухмыльнулся еще шире.

– Ну да! Мы оба одинаковы. Ты такая красивая, и вот лежишь без мужа, да и я остался без женской утехи. Ты не хотела одолжить нам свою Эмму, но потом я догадался, что, ты, наверное, решила сама позабавиться.

– Ты просто ума лишился, – спокойно проговорила Гудрид, не отрывая взгляда от его лица. – Конечно, мужа моего сейчас нет дома, но меня смогут защитить люди на дворе. Убирайся!

Она снова приложила Снорри к груди, а сама села на кровати и попыталась свесить ноги вниз. Но Ислейв схватил ее за ступни, словно зажал их в тиски.

– Останься на месте, Гудрид. Ты ведь не хочешь, чтобы люди подумали, что это ты пытаешься затащить меня в постель. Да ты никого и не дозовешься: все убежали ловить быка, он сорвался с привязи. В доме только Арнейд и Гуннхильд, но они заняты с моими друзьями.

– Но почему бык оборвал привязь?

– Тебе этого знать не нужно, – ответил Ислейв, снимая с себя пояс и живо предъявляя Гудрид наглядные свидетельства того, что он прямо сейчас готов исполнить свою угрозу.

Только теперь Гудрид поняла, что значит ее страшный сон. Она хотела лишь уберечь Снорри… Надо ударить так, как учил ее Стейн. Она незаметно вытащила свой нож, держа его острием вверх, подальше от ребенка, но в тот же самый миг Ислейв вдруг упал, получив удар в спину.

Из соседней команатки бесшумно, словно летучая мышь, показалась Эмма. Она вытащила из спины Ислейва длинный кухонный нож и снова воткнула его, а потом еще раз…

– Он уже мертв, – пробормотала Гудрид, с трудом отодвигая от себя труп. – Спасибо тебе, Эмма. Как ты догадалась, что он нападет на меня?

Эмма взглянула на тело Ислейва, и в глазах ее пылала ярая ненависть.

– Я сразу чувствую, когда в дом входит человек с чем-то недобрым!

– Как только Карлсефни вернется домой, я попрошу его дать тебе волю, Эмма. А теперь хорошо будет, если ты позовешь кого-нибудь в свидетели этого убийства. Я останусь здесь, чтобы всем было ясно, что произошло. И потом, мне надо утихомирить Снорри.

Маленькое личико ребенка побагровело от крика, и Гудрид нежно поцеловала его в головку, а затем снова дала ему грудь, чтобы он наконец насытился. Она все думала, что-то ждет их в будущем, – теперь, когда взрыв все-таки произошел.

Первым в дверях показался Снорри сын Торбранда, а за ним – Бьярни, Торхалл и остальные. Бьярни выпрямился, увидев убитого, и сказал:

– Это дело серьезное: рабыня Карлсефни подняла руку на свободного человека.

– Точно так же можно сказать, что Ислейва убила я, – тихо, но твердо произнесла Гудрид. Она говорила спокойно, холодно, отстраненно, испытывая те же чувства, что и тогда, когда выпустила стрелу в Барда Трескоеда. – И если вы перевернете его на спину, то увидите у него в груди мой нож. Я убила его за то, что он пытался взять меня силой и искалечить сына Карлсефни. Я буду очень благодарна тебе, Бьярни, если ты выдернешь этот нож и смоешь с него кровь, чтобы я могла начать готовить ужин.

Бьярни продолжал стоять на своем месте.

– Я ведь предупреждал тебя, Гудрид, но ты не захотела слушать меня…

– Да, ты предупреждал меня, что не в состоянии справиться со своими людьми. Когда вернется Карлсефни, вот и расскажи ему об этом, – презрительно ответила Гудрид и протянула Снорри Эмме. – Помой его и поменяй ему одежду, Эмма. Ты найдешь все необходимое в другой комнате.

Едва Эмма ушла, напряжение в спальне спало. Снорри сын Торбранда вышел вперед и учтиво произнес:

– Как ближайший родич Торфинна Карлсефни сына Торда, я прошу всех помочь Бьярни сыну Гримольва удерживать его людей до приезда хозяина. Таково было и желание самого Карлсефни. К счастью, нам не придется рассказывать ему, что его жена и ребенок подверглись нападению одого из наших людей. А теперь я предлагаю, чтобы мы с Бьярни и Торхаллом посовещались в соседнем доме Лейва.

Последним вышел из спальни Снорри сын Торбранда, но Гудрид попросила его остаться, сев у очага. Она внезапно ощутила дрожь в теле, и спешно накинула поверх окровавленного платья теплый плащ.

Широкое, добродушное лицо Снорри выглядело опечаленным, и он произнес:

– Плохо же я забочусь о дочери Торбьёрна. Может, тебе стоит прилечь, Гудрид.

– Со мной все в порядке. Как только придет Торкатла, я попрошу ее заварить мне трав…

– Наверное, она пошла разыскивать пропавшего быка…

Гудрид попыталась улыбнуться.

– Нет, она сидит у ткацкого станка на женской половине. К старости она стала совсем туга на ухо, так что нужно что-то пострашнее убийства или насилия, чтобы привлечь ее внимание!

– Всех нас ждет впереди старость, – вздохнул Снорри, – пойду скажу ей, что ты зовешь ее.

– Спасибо тебе, но сперва я хочу знать, виноваты ли Арнейд и Гуннхильд в том, что произошло. Карлсефни перед отъездом говорил мне, что они заигрывали с холостыми парнями. Бьярни говорил мне о том же, и даже Ислейв упомянул об этом. – Она вздрогнула и настойчиво повторила: – Скажи этим женщинам, что если они не будут вести себя пристойно, ты все расскажешь их мужьям. И тогда, может, Гейр и Коль захотят развестись с ними. Так и скажи им, иначе Гейр и Коль ненароком застанут их с другими мужчинами, и тогда снова прольется кровь.

– Ты правильно думаешь, Гудрид, я поговорю с ними. – Снорри наклонился и поцеловал ее в щеку, прежде чем уйти. Его кряжистая фигура напомнила Гудрид о давних, мирных временах.

Когда Карлсефни вернется, все будет хорошо, думала Гудрид. Ее не пугал мертвый Ислейв, но она пережила сильное потрясение. Если и другие мужчины осмелятся на подобное, со всеми им не справиться.

ЗЛО ОДОЛЕВАЕТ

Через несколько дней в устье бухты показался полосатый парус «Рассекающего волны», и к тому времени двор являл собой мир и спокойствие. Скот пасся на солнышке, жуя свою жвачку. Под крышами сушились подвешенные шкуры. А внизу у берега, на вешалах[10] сушились треска и лосось. Арнейд и Гуннхильд стирали белье в ручье, и вид у них был самый невинный, словно они только и делали, что стирали все это время. Бьярни сын Гримольва и Снорри сын Торбранда как раз поднимали из плавильни кусок болотной руды, когда они услышали весть о прибытии корабля Карлсефни.

Гудрид излучала само спокойствие и благополучие, направляясь на склад за шерстью. Услышав крики о приближении корабля, она повернула назад к дому, подхватила на руки Снорри, играющего на ковре у ног Эммы, и радостно воскликнула:

– Готовимся к пиру! Карлсефни возвращается домой!

В доме поднялась суета, женщины захлопотали на кухне, и наконец все увидели, что корабль бросил якорь и Карлсефни плывет к берегу на лодке. Гудрид, спешно оделась в льняную сорочку и ярко-синее платье, заколола волосы под шелковым платком. На руках у нее было кольцо, подаренное отцом, и украшенное каменьями золотое обручье – подарок Карлсефни после первой брачной ночи. Она уже выходила из дома, как усышала недовольный голос Торкатлы, жаловавшейся на то, что чистую рубашечку ребенка надо менять снова.

Гудрид улыбнулась, подхватила малыша на руки и спустилась к берегу, миновав высокий частокол. А в этот самый миг Карлсефни уже ступил на берег.

Она внезапно застыдилась, увидев своего мужа – широкоплечего, с длинными, стройными ногами, с сияющими синими глазами на обветренном загорелом лице. Прижав к себе Снорри, она подумала, подойдет ли Карлсефни сперва к ним или у него есть дела поважнее.

Но Карлсефни бросился им навстречу, обнял жену и ребенка и сказал:

– Здравствуй, Гудрид. Я вижу, ты хорошо заботилась о Снорри!

Мальчик спрятал лицо на груди у матери, услышав свое имя. Она погладила крепкую спинку малыша и улыбнулась.

– Здравствуй, Торфинн. Нам со Снорри очень недоставало тебя: он просто еще не понимает этого.

И она заботливо отдала Снорри мужу, который подхватил его в свои сильные объятия. Снорри задумчиво сосал свой маленький кулачок, а потом вцепился в густую, выгоревшую на солнце бороду отца.

– Хватка у него крепкая, – удовлетворенно признал Карлсефни.

– Да, ему есть на чем упражняться. Я потом подровняю тебе волосы!

Они пошли к дому, и Гудрид казалось, что Карлсефни отсутствовал не два месяца, а всего лишь пару дней. Но ей хотелось так много рассказать ему и узнать, что было с ним в путешествии… Она приготовилась ждать до ужина, когда Карлсефни наконец расскажет о поездке всем собравшимся.

Остаток дня Гудрид провела в приготовлениях к пиру. Карлсефни следил за разгрузкой корабля: на берег сносили древесину и меха. А потом он долго говорил со Снорри сыном Торбранда и Бьярни сыном Гримольва.

Умываясь перед ужином, он выглядел усталым и изможденным. Гудрид подала ему миску с водой и полотенце, но он отставил их в сторону, а сам усадил жену рядом с собой.

– Тебе что-то не нравится, Торфинн? – выжидающе спросила Гудрид.

– Не нравится?… Я узнал, что, оставив тебя здесь, я подверг тебя опасности…

– Ты имеешь в виду Ислейва… Кто рассказал тебе о нем – Бьярни или Снорри?

– Оба… И оба они сказали, что у меня верная жена… – слегка улыбнулся он. – Так кто же убил Ислейва – ты или Эмма?

– Мы обе, – ответила Гудрид. В ней внезапно поднялась волна радости, потому что Карлсефни сам признался, что чувствует раскаяние, не взяв ее с собой. – Я вонзила в него нож немного погодя, а Эмма успела прежде, чем он напал на меня и Снорри. Я хочу, чтобы ты освободил Эмму… Тогда ее не посмеют тронуть, если она будет вольнотпущенницей…

– Я согласен с тобой, Гудрид. Мне только неясно, почему ты дожидалась меня, чтобы спросить об этом. Я ведь перед отъездом заявил в присутствии свидетелей, что ты вместе со Снорри сыном Торбранда имеешь полное право распоряжаться всем от моего имени, пока меня нет дома!

– Это так, – сердито проговорила Гудрид. – Но я думала, что если я не буду принимать самостоятельных решений, будто вдова, то я и не овдовею.

На этот раз улыбнулся Карлсефни, показав в сторону Снорри, который лежал себе в люльке и сосал кусочек вяленой рыбы.

– Нет, вдовой ты не останешься, Гудрид! Я позабочусь о том, чтобы люлька у нас в доме никогда не пустовала!

Когда после ужина женщины убрали со стола, шум стих. Карлсефни, в праздничном наряде, с золотыми украшениями, с расчесанными волосами и бородой, поднялся с почетного сиденья и начал свой рассказ.

– Перед тем, как сесть за стол, я поблагодарил Тора и Белого Христа за ниспосланную нам удачу. И прежде чем я расскажу о том, что было с нами в пути, я хочу поблагодарить еще и своих людей за добрую службу. А кроме того, спасибо Бьярни сыну Гримольва и всем остальным, кто оставался стеречь наш двор. В присутствии свидетелей я заявляю, что за свою верную службу у Гудрид Эмма получает свободу. – Он поднял руку, призывая к тишине, и продолжал: – Она оставит себе имя Эмма, а Плосконосый, которого я тоже освободил сегодня вечером, заявил мне, что хочет оставить себе свое настоящее имя – Пекка. При этом он, правда, прибавил, что люди могут называть его и по-прежнему, Плосконосый, потому что надо иметь прозвище. Да к тому же нос его остается все таким же плоским, как и прежде!

Когда смех вокруг умолк, Карлсефни продолжал:

– От имени всех гостей я благодарю Гудрид и других женщин за угощение. – На мгновение он задержал взгляд на Гудрид, а потом голос его сделался сухим и деловитым. – Из-за густого тумана нам было трудно продвигаться на запад, вдоль материка, и мы взяли южнее, чтобы попытаться отыскать могилу Торвальда сына Эрика. Небо прояснилось как раз тогда, когда мы добрались до большого острова в устье широкого фьорда. Асгрим вспомнил, что Лейв в свое время исследовал южный берег этого фьорда: легко было узнать эти места по длинному мысу, тянувшемуся слева от нас. Во фьорде мы увидели множество рыбы, тюленей и морских птиц. Течение было сильное, почти как в проливе, и прилив и отлив очень разнились между собой.

– Фьорд тот был таким длинным, что мы никак не могли проплыть его до конца, да и Лейву это тоже не удалось, – сказал Асгрим. – Земли там богатые – вы видите, сколько мы привезли с собой древесины и шкур. Мы изучили южный берег фьорда, а по пути назад – его северный берег. Течение там такое стремительное, что понадобилось немало времени, чтобы добраться до дома. Чем дальше на юг мы продвигались, тем плодороднее становились пастбища и земли, но все-таки самые тучные земли – именно здесь. Бьярни собирается исследовать наш собственный остров на востоке и юге – он рассчитывает поискать пригодные луга и пастбища, которые находились бы поближе к Гренландии. И мы надеемся, что до прихода зимы мы уже определимся, где нам расчистить земли на следующее лето.

– А что с виноградом? – спросил один из двух гренландцев Бьярни.

– Виноград еще не созрел, да и черника пока не поспела, – сказал Карлсефни. – Да мы особенно и не искали его: о винограде можно будет подумать позже, когда большинство наших людей устроится получше и обживет эти места.

– Если мы находили виноград раньше, то непременно наберем его и теперь, – добродушно сказал гренландец. – А как скрелинги, еще не приспело их время сложить оружие?

Карлсефни помрачнел.

– Похоже, мы вторглись в их земли, во внутренней части фьорда, – там в море впадает большая река. Несколько дней мы жили на берегу, в палатках, чтобы передохнуть и наловить рыбы. Однажды утром мы проснулись и увидели, что к берегу плывет множество кожаных лодок; в них стоят скрелинги и гремят трещотками: их шум-то нас и разбудил. Мы повернули белой стороной наши щиты и вышли им навстречу. Они сразу же поняли, что мы не собираемся сражаться с ними, и поплыли своей дорогой. А нам пришла пора возвращаться домой и рассказать вам, что мы видели. Теперь очередь Бьярни плыть в новые земли.

– Эта новая страна действительно такая большая, как говорил Лейв? – спросила Гудрид, когда наконец Карлсефни улегся, а Снорри уснул в своей люльке.

Карлсефни довольно усмехнулся, откинувшись на подушки.

– Да… Какая удобная у нас кровать! Да еще и жена под боком, – он прижал Гудрид к себе, зарывшись лицом в ее длинные волосы. – Страна действительно большая, и в ней есть пригодные и непригодные для возделывания земли. А потому нам не следует торопиться туда.

– А как же скрелинги?

– Нам надо выждать и посмотреть, что будет дальше. А теперь я хочу подумать о другом.

Едва Гудрид уснула, как захныкал Снорри. Она встала с постели и взяла мокрого малыша из люльки. Дав мальчику грудь, она снова легла под овчину. Карлсефни занял больше половины постели, и лежать с ребенком на руках было трудновато. Снорри еще помнил, как хорошо и просторно было в постели, пока отсутствовал отец, и расхныкался еще больше. Карлсефни сонно заворчал, а Гудрид попыталась успокоить разошедшегося малыша, но это не помогало.

– Положи его в люльку, Гудрид! – сказал Карлсефни. – Нам нужно выспаться.

– Но он голодный!

– Тогда почему же он не сосет?

– Сам спроси у него! – пробормотала Гудрид. Люди, спящие в соседних кроватях, закашляли и заворочались, и она поняла, что многие из них проснулись и слышали ее слова.

– А что ты делаешь, когда он кричит днем? – вздохнул Карлсефни.

– Он почти никогда не кричит. Если сыт и его укачали.

– Мне показалось, что он был не голоден, когда мы легли. Положи его в люльку, я покачаю – отсюда мне легче дотянуться до нее.

Возражать было бесполезно. Гудрид снова перелезла через Карлсефни и положила плачущего сына в люльку, завернув в чистую сухую пеленку и хорошенько укрыв одеяльцем. Только бы он не понял, что она изменила ему: нельзя же слушаться одновременно и ребенка, и мужа!

Натянув на себя одеяло, она прислушалась к мерному поскрипыванию люльки: оно напомнило ей сердитый крик чайки, упустившей мидию. Засыпая, Гудрид думала, почему не зовут свидетелей, когда хозяин, вернувшись домой, вновь забирает права у хозяйки.

Власть Карлсефни была схожа с силой, заставляющей траву пробиваться из-под земли и превращающей цветы в ягоды. Власть его была столь же мирной и неодолимой. Никто не мог возразить ему, когда он предложил Бьярни и его людям подождать с отплытием еще пару дней и всем вместе поохотиться в бухте на кита-белуху.