Сага о Гудрид

Крест, который он протягивал ей, был большим, но не особенно тяжелым, и весь он был затейливо изукрашен. Поистине это была искусная работа. Едва она оправилась от изумления и хотела уже поблагодарить его за подарок, как он оказал:

– Сегодня ты можешь надеть его поверх платья, как делают люди в Дублине и многих иных местах, чтобы показать, что они держатся христианской веры. А амулет Фрейи сними, он уже сделал свое дело…

– Ч-что… ты имеешь в виду? – прошептала Гудрид, и губы ее побелели.

Пытаясь улыбнуться, он сказал:

– У нас с тобой двое сыновей, Гудрид. Чего же нам желать еще?

– Нет, я оставлю амулет, – возразила ему Гудрид, подумав, что оцепенение, охватившее ее, будет похуже смерти. – И благодарю тебя за этот прекрасный крест.

Стараясь сохранять спокойствие, она положила старый крест и амулет в свой сундук и вышла из спальни, попросив Карлсефни сказать ей, когда надо накрывать на стол.

Обильное угощение взбодрило Карлсефни, и когда столы опустели, он встал с почетного сиденья, поблагодарил хозяйку за труды и подробно рассказал собравшимся о своем путешествии. Они славно поторговали, несмотря на смутные времена и на плохой урожай в Норвегии и Англии. Карлсефни считал, что любой купец, отправляясь в Дублин, может приобрести там себе великолепное оружие и украшения.

Гости с любопытством взирали на новый крест Гудрид, и еще на мечи из страны франков с серебряными рукоятками, купленные отцом для своих сыновей. А он тем временем продолжал:

– Те, кто был со мной на альтинге, знают, что наступают тяжелые времена. Много лет бродил здесь мой родич Греттир Могучий, словно голодный лис, хватая без разбору гаг и диких гусей. И положение его теперь столь безнадежное, что никто не знает, на что он решится.

Аромат свежескошенного сена и щебетание птиц проникли через приоткрытую дверь, и голова у Гудрид закружилась. Она ощущала тяжелую усталость во всем теле, и душа болела оттого, что Карлсефни лишил ее последней надежды на взаимность. В глазах окружающих этот ирландский крест из чистого золота был знаком того, как высоко ценит Карлсефни свою жену. Но для нее самой он был лишь напоминанием о том, что юность ушла безвозвратно…

Она закрыла глаза и откинулась на новую, украшенную резьбой спинку почетного сиденья, размышляя над тем, что разговоры о Греттире тянутся уже который год. Непохоже, чтобы он появился в их краях. Ее это не касалось. Отныне жизнь ее медленно двигалась вперед, словно большой корабль, входящий в спокойную норвежскую реку. Вот только в воздухе похолодало, и поблекли краски вокруг. Но она была только рада этому.

Перед зимним солнцестоянием в Глаумбер приехал Торбьёрн и, не сходя с коня, громко позвал отца. Гудрид накинула на себя плащ и вышла из дома.

– На Рябиновом Хуторе что-то случилось, Торбьёрн?

– Нет, мама, но на берегу творится неладное! Хьялти сын Торда со своим братом плыл на Перешеечный Остров, чтобы проверить, как там его овцы, и они обнаружили Греттира Могучего, его брата и еще одного человека. Все они поселились на этом острове! И теперь никто не сможет вызволить оттуда своих овец. Я решил сказать об этом отцу. Наверное, жди теперь беды, – взрослым тоном добавил Торбьёрн.

Карлсефни вышел из кузницы на краю двора. Там он теперь проводил большую часть своего времени. Он поспешил навстречу Торбьёрну, мрачно выслушав новости, привезенные сыном.

– Что ты будешь делать, отец? – спросил Торбьёрн.

– Я останусь дома, и люди смогут всегда найти меня здесь, если захотят посоветоваться со мной, – ответил ему Карлсефни. – Хорошо, что ты поспешил к нам с этими новостями сын мой. Скачи обратно на Рябиновый Хутор и проверь вместе с Оттаром, надежно ли заперты наши амбары на берегу, Я предпочитаю угощать своих гостей сам.

Волнение, вызванное появлением Греттира, улеглось, но следующей весной бонды опять задались вопросом, как же им попасть на Перешеечный Остров. Ходили слухи о том, что Греттир показывался в разных местах, а вскоре Скегги-Тора в Глаумбере и Эльфрид на Рябиновом Хуторе начали жаловаться на то, что из кладовых пропадает еда. Не иначе, как это дело рук Греттира! Гудрид передала жалобы слуг Карлсефни, и тот пообещал смастерить новые замки, когда вернется с весеннего тинга на Мысе Цапли.

На тинг впервые поехал Снорри. Гудрид собрала своих мужчин в дорогу и, провожая их, долго махала рукой, как обычно. Она так часто делала это, что уже не задумывалась над смыслом происходящего. Жила по привычке, как и бродяги, которые вновь появились в округе.

Карлсефни с сыном вернулся с тинга и поведал новые истории о Греттире. А ночью, когда все улеглись спать, Гудрид вдруг услышала какое-то таинственное предупреждение, которое будто прозвучало в ее душе. Словно бы что-то должно было произойти. Она попыталаеь снова уснуть, не желая ничего знать о будущем. А на утро ей сообщили, что ночью пропало много еды – из кладовых и Глаумбера, и Рябинового Хутора. Карлсефни отправился прямиком в свою кузницу. Больше откладывать работу с замками было нельзя.

А Гудрид по-прежнему не оставляло чувство, что случится беда.

Она уже убирала со стола, как вдруг вспомнила, что Карлсефни ничего не ел с самого утра. Она быстро выложила на блюдо большие куски вареного лосося, посыпала сверху рубленым щавелем, а сбоку нарезала ломтики лучшего своего сыра. Завязав чистой тряпочкой кринку молока, она понесла обед в кузницу, откуда раздавались ритмичные удары.

Она вошла в жарко натопленное помещение и сразу же отступила от распахнутой двери в сторону, чтобы не заслонять собой свет.

– Это Гудрид! – сказал раб, помогающий Карлсефни. Карлсефни поднял усталые, слезящиеся от дыма глаза, просияв от радости и удивления.

– Ты не против, если я сперва вымою руки в ручье и вытру их этой тряпочкой? – И он бросил через плечо рабу: – Ульф, следи за огнем, а потом я сменю тебя, и ты успеешь поесть.

Гудрид села рядом с Карлсефни прямо на траву, у ручья. Она уже и забыла, как красиво он ест: никогда не набивает себе рот, как некоторые, тараща глаза и перемалывая челюстями большие куски. Она внезапно улыбнулась своим мыслям, и Карлсефни взглянул на нее:

– Чему ты улыбаешься, Гудрид?

– Я просто подумала, что мне гораздо приятнее смотреть на тебя, когда ты ешь, чем на других мужчин, – искренне вырвалось у Гудрид.

– Рад это слышать. И мне тоже приятнее смотреть на тебя, чем на других женщин.

Карлсефни отставил от себя блюдо и взял кринку с молоком, а Гудрид вдруг почувствовала, что у нее потемнело, замелькало в глазах, словно от той игры, в которую Карлсефни часто играл со своими сыновьями. Она закрыла лицо руками, не найдя, что ответить мужу, и рыдания подкатили к ее горлу. Слезы брызнули из глаз, заструились по пальцам, застлали все вокруг.

Карлсефни обнял ее, и она уткнулась ему в грудь, пока рыдания не стихли. Она жадно втягивала в себя знакомый запах мужа и внезапно почувствовала, до чего же он исхудал. Она отклонилась немного в сторону и заглянула в его осунувшееся лицо, на котором резко выделялся нос. Волосы и борода его сильно поседели, а на шее выступили тугие жилы.

– Торфинн, мне надо кормить тебя почаще. Ты очень похудел.

Он пожал плечами, глядя на поблескивание реки в зеленеющей долине. Снова повернувшись к ней, он взял ее руку в свою и принялся по очереди гладить ее тонкие, загорелые пальцы, словно они бьши ценной деревянной резьбой.

– Много же тебе пришлось поработать ради меня, Гудрид. Благодарю тебя, что пришла ко мне в кузницу и принесла поесть. А теперь мне надо закончить работу: скоро будет готов новый замок и ключи для Рябинового Хутора. Хотел бы я только знать, каким образом Греттир попадает с Перешеечного Острова на материк!

– На крыльях орла, не иначе! – попыталась пошутить Гудрид.

Карлсефни быстро взглянул на жену, словно его ударили, но потом спокойно улыбнулся.

– Я не знаю, как много тебе известно, Гудрид, и умеешь ли ты заглядывать в будущее. Ты упомянула сейчас орла, и в последнее время я каждую ночь вижу его во сне. Он сидит возле меня… Мне не следует больше ничего утаивать от тебя.

– Утаивать… что именно?

– Я думаю, что жить мне остаюсь недолго, Гудрид. И орел этот – мой дух-двойник. Мне сейчас на три зимы больше, чем было моему отцу, и умер он от удушья. У меня иногда бывало удушье, а теперь оно возникает все чаще и чаще. И я не слышал, чтобы от этой болезни было лекарство.

Гудрид не отрываясь смотрела на мужа, а он продолжал:

– Я давно уже собирался сказать тебе об этом, Гудрид, но ты и так несешь свое бремя…

– Бремя! – хрипло повторила Гудрид, отводя в сторону взгляд. – Да, я несу свое бремя, и мне казалось, что ты разделишь его со мной.

Он взял ее за руку, заставив посмотреть на себя.

– Скажи мне, что тяготит тебя, и тогда я увижу, смогу ли я взять на себя твое бремя.

Гудрид перевела дыхание, не зная, с чего начать, а Карлсефни почти сердито бросил ей:

– Мы делили вдвоем стол и постель, мечты и заботы так много времени. И у меня никогда не было от тебя тайн.

– Никогда? – Гудрид так волновалась, что с трудом находила слова. – И в один прекрасный день не появится человек, который назовется твоим сыном и потребует раздела наследства с моими детьми?

– Если такой человек и появится, то он солжет тебе, разве нет? – спокойно ответил Карлсефни, словно он обсуждал цену на сукно. – И тебе хорошо известно, сколько у меня детей. Столько же, сколько и у тебя.

Гудрид больше не могла удержать себя. Она вскочила, схватив посуду, и собиралась уже уйти. Но Карлсефни взял ее за руку и сухо сказал:

– Ульфу не понравится, что ты унесла его долю обеда. Да и я полагаю, что нам надо перепахать это поле, раз уж мы начали разговор. Сядь, Гудрид, сядь поближе, а впрочем, держись от меня на том расстоянии, которое тебе самой по вкусу… Нет, сядь лучше так, чтобы я мог видеть твои глаза…

Его голые ноги почти касались ее ног, и он продолжал:

– Ты помнишь Виноградную Страну, Гудрид?

– Как же я могу ее забыть!

– Ты считаешь, что нам надо было бы остаться там?

– Нет, Торфинн, я всегда знала, что мы поступили правильно, уехав оттуда, и все равно я никогда не жалела о том, что мы жили там. Нам нельзя было оставаться в Винланде после всего, что случилось со скрелингами и с их колдовством…

– Тогда я надеюсь, что ты понимаешь, почему нам нельзя больше иметь детей, если они уносят твою жизнь.

– Ты… ты боялся, что я умру? – удивленно спросила Гудрид. – А а думала, что наскучила тебе, что ты сердишься на меня за те сплетни, которые ты услышал обо мне на тинге.

– Разумеется, я рассердился, когда люди говорили про тебя дурное… Ведь ты главное сокровище в моей жизни! Но как ты могла подумать, что я зол на тебя или что ты мне наскучила? Я-то думал, что ты поняла, в чем дело… Ведь мы жили с тобой всегда так хорошо!

Гудрид тяжело сглотнула.

– Нам нужно больше времени бывать вместе.

– Да, но если мы сейчас не сделаем замок, то завтра потеряем еще одну бочку с лососем, – сказал Карлсефни, поднимаясь. Он поцеловал ее в щеку, взял из рук блюдо и кринку и вернулся в кузницу.

По пути к дому Гудрид на мгновение замедлила шаг, чтобы послушать крики потревоженных ею кроншнепов. К ней словно бы вновь вернулся слух. Годами жила она будто глухая, ничего не слыша вокруг. Над полем летали ржанки, а сердце Гудрид пело от радости: Карлсефни не изменил ей. Теперь нужно только отыскать лекарство от его болезни, и они снова будут свободны и счастливы вместе!

После ужина Карлсефни сидел с Гудрид на дворе, вытачивая ключи к новому замку. Они тихо переговаривались, находя любой предлог, чтобы коснуться друг друга. Карлсефни пощелкал готовыми ключами в замке и поднялся:

– Пожалуй, придется съездить на Рябиновый Хутор и поменять на ночь замок. Я буду крепче спать, если довершу это дело. Возьму с собой Эйндриди.

Гудрид нежно поцеловала мужа на прощание и долго смотрела, как он вместе с Эйндриди Лебединой шеей скачет на север, а потом вернулась в дом. Торбьёрн и Снорри играли в тавлеи, а на длинных лавках вдоль стен спали слуги, но большинство все же оставалось на дворе, наслаждаясь дивным вечером. Гудрид взялась за пряжу, изредка переговариваясь с сыновьями, а потом снова вышла из дома, как раз в тот миг, когда солнце завершало свое путешествие по небу, и закат уже окрашивал воды фьорда. В розоватом прохладном воздухе замерли все звуки, и стихло даже птичье щебетание. Гудрид охотно осталась бы на дворе всю эту короткую летнюю ночь, наблюдая за восходом солнца. Но она слишком устала от пережитого за день.

Она не знала, как долго она спала, когда Карлсефни тихо лег рядом с ней на кровати. Она обняла его голову, прижала к своей груди и зашептала в любимые волнистые волосы:

– Почему тебя не было так долго?

Он замешкался с ответом; голос его звучал прерывисто:

– Это был не Греттир… не он украл наши припасы. Мы удивились… увидев в кладовой Барда Безбородого и Эйольва Синезубого… и устроили им хорошую взбучку… Прежде чем наступит утро, они будут уже далеко отсюда…

Договорив последние слова, он внезапно застонал, а Гудрид, прижавшись губами к его лбу, ощутила, что весь он покрыт капельками пота.

– Тебе плохо, муж мой?… Снова вернулась боль?

– Да… подержи меня, Гудрид… просто подержи… сейчас пройдет…

Гудрид крепче прижала его к себе, оберегая от орла, который притаился в тени, пристально глядя на их кровать своими желтыми глазами. Она растирала спину и плечи мужа до тех пор, пока не почувствовала, что мускулы его расслабились. Карлсефни всегда тихо и ровно дышал во сне, и потому она не заметила, когда жизнь его прервалась.

Наутро она проснулась и обнаружила, что любимый ее мертв. Никогда больше не найдет она в жизни утешения. Сколько же времени она потеряла напрасно, проявив малодушие и не выяснив все до конца, хотя еще можно было успеть исправить ошибку, которую она сама же совершила.

МЕЧТЫ О СВИДАНИИ

Через неделю после тризны по Карлсефни Гудрид в сопровождении четырех вооруженных человек поскакала на запад. Она собралась погостить у Гудрун дочери Освивра на Священной Горе. Снорри Годи, приехав на поминки со своими многочисленными сыновьями, сказал, что родственница нуждается в дружеской поддержке, ибо после потери мужа Гудрун до сих пор не пришла в себя и никуда не выходит из дома, разве что в свою церковь. Единственной радостью в ее жизни была теперь внучка Хердис.

На альтинг ехало много народу, так что дороги не пустовали, пока Гудрид наконец не спустилась на другую сторону Лососьей Долины, проезжая мимо двора, построенного Олавом Павлином в Хьярдархольте. Здесь ей оказали радушный прием, как, впрочем, и в других домах, где они прежде гостили вместе с Карлсефни.

Пока она была в пути, только раз выпал снег, но солнце уже припекало по-летнему, едва они добрались до поросшего лесом южного берега Вамм-фьорда. Аромат цветов, солнечные блики на поверхности воды, простирающейся на запад, пробудили в Гудрид целый рой воспоминаний. Она знала, что находится на северной стороне Мыса Снежной Горы.

В горах еще лежал снег, но дорога вилась через заливные луга, между низкими горными хребтами, походившими на стаю китов. Да и сама Священная Гора напоминала Гудрид большого кита, повернувшего голову на запад. У подножия этой горы лежал двор Гудрун, надежно укрытый от пронизывающего ветра с Широкого Фьорда, а неподалеку было озеро.

Сын Гудрун Торд стоял на дворе, когда гости подъехали к дому. Слуги помогли им сойти с коней, и Торд попросил Гудрид и ее людей подождать немного в доме. Гудрун сейчас в своей церкви, но за ней уже послали.

– Спасибо тебе, Торд, – улыбнулась ему Гудрид. – Пожалуй, я останусь на дворе, чтобы полюбоваться окрестностями.

Она слышала, что последний муж Гудрун не скупился на обустройство своего дома и выстроил лучшую в Исландии церковь. С тех пор как Гудрид уехала из Норвегии, она видела только два дома, целиком сложенные из бревен – в Хьярдархольте и здесь, у Горы. Подняв голову, чтобы полюбоваться резным коньком на крыше амбара, она заметила, как из-за угла ей навстречу выходит Гудрун дочь Освивра. Она вела за руку детей, а следом за нею шла молодая женщина.

Гудрун заметно постарела с тех пор, как они с Гудрид виделись в последний раз, но осанка ее по-прежнему была прямой. На глазах выступили слезы, когда она радостно поцеловала свою гостью.

– Добро пожаловать в мой дом, Гудрид. Бог услышал мои молитвы! Я знала, что ты уже в пути, и распорядилась приготовить тебе кровать в доме. Ты будешь делить постель с Тордис, моей невесткой, которая приехала повидать маленькую Хердис.

И Гудрун показала на белокурую девочку возле себя.

– Хердис ночует у меня, да и Стюв тоже, когда Торд берет его с собой ко мне.

Маленький мальчик поднял лицо к Гудрид, услышав свое имя. Она полагала, что ему около четырех лет. Ребенок был слепым. Но речь его была разумной и правильной, когда он произнес:

– Бабушка, ты обещала рассказать мне, как выглядит наша гостья. У нее красивая одежда? И сколько ей лет? И резвая ли у нее лошадь?

– Лошадь Гудрид дочери Торбьёрна стоит уже в стойле, – добродушно начала Гудрун. – И сама Гудрид гораздо моложе меня, на целых семнадцать зим. Дорожный плащ ее подбит мехом, и если ты попросишь ее, то она, может быть, разрешит тебе потрогать чудесную цепь, на которой висят швейные принадлежности и ножик. А если ты дотронешься до ее золотого креста, то не забудь перекреститься, как я тебя учила.

Стюв выпустил руку Гудрун и послушно перекрестился, повернув личико к бабушке.

– А она разрешит мне дотронуться до ее лица?

– Спроси сам у Гудрид.

– Конечно, разрешу, – сказала Гудрид, – ты сделаешь это, как только мы сядем в доме.

Они выпили свежего молока с молодым дягилем, и Гудрид, глядя на изрезанное морщинами лицо Гудрун, думала, чувствует ли та себя столь же искалеченной жизнью, так что продолжение этой жизни воспринимается как наказание. Именно это чувство испытывала Гудрид с тех самых пор, как увидела, что Карлсефни лежит рядом с ней бездыханный.

Она вздрогнула, когда маленькая ручка легонько дотронулась до ее щеки. Она даже не заметила, что Стюв успел вскарабкаться на лавку и теперь просил ее:

– Гудрид, можно мне потрогать твое лицо?

– Можно, но сперва я поглажу твои волосы! – И Гудрид провела рукой по кудряшкам ребенка. Забравшись к ней на колени, мальчик медленно провел руками по ее лицу, и от его легких пальчиков она узнала о своей внешности гораздо больше, чем говорило ей об этом ее бронзовое зеркало. Лицо ее вылепили тридцать девять лет и зим; щеки и подбородок – округлые поля и пашни; нос – как межевой знак; глаза и рот – окна дома, в котором теплилась жизнь. А морщины, которые так внимательно нащупывал Стюв, – высохшие русла ручьев, ждущие слез.

– Она такая красивая, – сообщил Стюв. – Я хочу подружиться с ней.

– Спасибо тебе, – ответила Гудрид. – Я тоже хочу подружиться с тобой.

Гудрид погрузилась в мирную, безмятежную жизнь на Священной Горе. Младший сын Гудрун вел хозяйство, и в распоряжении его находилось множество слуг и рабов. Гудрун всегда была искусной пряхой и не упускала случая посидеть за этим занятием, но зрение ее слабело, и долго прясть она уже не могла. Она часто ходила в свою церковь и иногда брала с собой Гудрид. И когда та преклоняла колени рядом с подругой в маленьком, пахнущем смолой помещении, молясь Господу, мысли ее уносились далеко.

Прежде чем вернуться в дом, они обычно задерживались на церковном кладбище, где были погребены многие из родичей Гудрун и где плоский зеленоватый камень отмечал собой место захоронения Халльвейг, матери Гудрид. Гудрид знала, что отец перевез тяжелый надгробный камень через горы из самого Хеллисвеллира, и похоронил и жену, и младенца на Священной Горе, когда она еще принадлежала Снорри Годи. И только сейчас, когда Гудрид сама горевала о муже, она поняла, какая сила двигала ее отцом.

Когда Стюв со своим отцом собрались уезжать со Священной Горы, Гудрид взяла мальчика на руки, чтобы поцеловать его на прощание. Ручки его скользнули по золотому ирландскому кресту, подаренному Карлсефни, и Слов задумчиво сказал:

– Твой крест красивее, чем бабушкин, и не такой тяжелый.

Гудрид с удивлением заметила, что Гудрун невольно коснулась рукой ворота, словно ее ударили. Ей показалось странным, что такая богатая женщина, как Гудрун, не может купить себе дорогой крест. Все дело, наверное, в том, что та привыкла носить свой простой крест под сорочкой, как она сама когда-то носила золотой крест короля Олава и амулет Фрейи, скрывая их от посторонних глаз.

Проводив родичей, Гудрун вместе с Гудрид отправилась в церковь, а Тордис взяла крохотную дочурку с собой в поле, – сплести ей венок. День выдался жаркий, и маленькая Хердис раскапризничалась. Собаки лениво бродили по двору, но после обеда ветер переменился, и с Широкого Фьорда повеяло свежестью.

Обе женщины перекрестились, окропив пальцы в святой воде, и преклонили колена перед резным мальтийским крестом. Они не стали зажигать лампу, ибо через крестообразные оконца в стенах еще проникал дневной свет, Гудрун дочь Освивра не произносила ни слова, даже не прочла вслух «Отче наш». Она смотрела прямо перед собой, и мысли ее были далеко.

Оказавшись в прохладном, тихом полумраке, Гудрид закрыла глаза. Грешно поклоняться иным богам, кроме Христа, сказал ей тогда епископ Бернхард. Теперь ей стали понятны эти слова. Карлсефни и сыновья тянули ее каждый в свою сторону, и в такие минуты она ощущала, что нельзя служить двум господам одновременно. Христос взял на себя грехи мира и искупил людей, даровав им спасение – а значит, и ей тоже…

Она отогнала от себя лишние мысли, чтобы сосредоточиться на духовном. Может быть, Христос захочет сказать ей что-то важное, если она оказалась в Его доме! Она стремилась узнать наверняка, видит ли ее Бог, знает ли, что она ждет встречи с Карлсефни в христианском Раю.

Пространство вокруг нее становилось все темнее и глубже, как в тот раз, когда она пела для Торбьёрг-прорицательницы. И все ее мысли и чувства были поглощены одним: «Господи, укажи, что мне делать…»

Наконец в темноте вспыхнула полоска света: тепло его согревало, ласкало, и на Гудрид снизошло умиротворение. Она не спешила открывать глаза, надеясь, что это чувство продлится, но оно исчезло. И все равно она ощущала всей душой, что обрела силы жить дальше. Осиянная этим светом, она теперь верила, что Христос не оставил ее. Никогда больше она не обратится к другим богам.

Она бросила взгляд на Гудрун, которая продолжала смотреть перед собой, беззвучно шевеля губами. Почувствовав на себе взгляд Гудрид, та перекрестилась и повернулась к подруге с чудным выражением лица.

– Пойдем, Гудрид, настало время показать тебе мою гору.

Больше она не произнесла ни слова, пока они не очутились у самого подножия Священной Горы и начали подниматься по тропинке, ведущей вверх, к поросшей травой площадке, на расстоянии в сотню локтей от них. Гудрун перекрестилась и тихо сказала, словно боясь разбудить спящего ребенка:

– В горе этой живут духи: здесь были похоронены многие предки Снорри Годи… Иногда они выходят наружу, чтобы взглянуть на тех, кто нарушает их покой, и не любят, если кто-то увидит их, и если ты обернешься назад, они проклянут тебя. Поэтому смотри только вперед, когда поднимаешься в гору, а когда достигнешь вершины, можешь загадать желание. И может статься, что оно будет исполнено.

Щеки Гудрид коснулся холодный соленый ветер. Она заметила, что они поднялись уже достаточно высоко, но никакая в мире сила не могла заставить ее повернуть голову и посмотреть, что за призраки танцуют у нее за спиной. Когда тропинка привела их на выступ, поросший травой, Гудрун остановилась и сказала:

– Теперь ты можешь загадать свое желание, Гудрид, и оглядеться вокруг!

Гудрид глубоко вздохнула, моля в душе: «Я верю, что отец говорил мне истинную правду о Рае, и люди встречают там своих близких и пребывают вместе с ними в вечной жизни. Я желаю, я хочу знать, что я должна сделать, чтобы вновь встретить своего Карлсефни».

Они с Гудрун отошли на другой конец маленькой площадки, где гора круто обрывалась вниз. Оттуда им были видны узкие рукава Лебединого Фьорда и пенистый прибой у островов Широкого Фьорда, а за ними – широко раскинувшиеся пастбища и зубцы Мыса Снежной Горы.

Гудрун показала на небольшой каменный крест, врытый в землю, и промолвила:

– Здесь мое святое место, и оно для меня важнее церкви. И именно здесь я расскажу тебе кое о чем.

Украшенная перстнями рука ее поправила что-то под сорочкой, и она продолжала:

– Я все хуже различаю острова и дома внизу. И если мне суждено прожить еще несколько лет, то я перестану видеть и окружающих. Епископ Коль говорит, что это неважно, ибо Царствие Божие – внутри нас, и я теперь понимаю, что он был прав… Он сказал также, что папа в Ромаборге – наместник Христа на земле и носит с собой большой ключ, полученный им от Господа. Я надеялась, что однажды смогу поехать в Ромаборг, чтобы увидеть святого отца и попросить у него отпущения грехов. Но я скоро буду как маленький Стюв и смогу жить лишь на привычном месте…