Сага о Гудрид
- -
- 100%
- +
Когда норвежский купец Эрлинг Укротитель волн пожаловал в Братталид на своем корабле, нагруженном железом, зерном, ячменем, льном и медом, он был поражен мехами Лейва. Когда они договорились о цене, он сверх того прибавил от себя мешок ячменя, а Тьодхильд подарил маленький шелковый платочек. Эрлинг пообещал зайти в Эриков Фьорд прежде, чем он следующей весной будет возвращаться домой в Норвегию. Он собирался поторговаться с Торвальдом, который вернется с охоты домой, о моржовых клыках и рогах единорогов. Но прежде он поплывет наверх, к Западному Поселению.
Эрик рассказал Эрлингу, какие цены установлены в тех местах, и Гудрид услышала, как Торстейн говорил Лейву:
– Это купец, который готов продать за деньги своего шурина! Когда я в прошлом году был в Западном Поселении, люди рассказывали мне, что Эрлинг вздувал цены на свои товары вдвое.
Лейв пожал плечами и улыбнулся.
– Наверное, Эрлинг думает, что он и так платит людям слишком много, потому что сообщает им новости в придачу.
А это действительно немало, подумала Гудрид. Эрлинг Укротитель волн навестил по дороге Исландию и рассказал жителям Братталида, что на юге страны все теперь заняты распрей между сыновьями Ньяля из Берггорсволла и Флоси сыном Торда и его людьми. Судя по всему, плохо приходилось старому Ньялю…
Еще когда Гудрид жила на Мысе Снежной Горы, вся эта распря, которая разгорелась вокруг мудрого старого Ньяля, была для нее чем-то отдаленным. А теперь, когда она изо дня в день видела лишь горы Гренландии, она и вовсе воспринимала известия из Исландии как диковинку. Тем более что Эрлинг Укротитель волн был не из тех, кто умел красочно описать происходившее: рассказ его отличался сухостью, будто бы он не повествовал, а взвешивал крупу.
Пока купец рассказывал, все мысли Гудрид обратились к предстоящему подсчету овец. Нагуляет ли скот Торбьёрна жирок на пастбищах, и все ли животные вернутся домой?
В тот день, когда овец загоняли в большой загон к северо-западу от двора, лил проливной дождь, но Гудрид за всеми хлопотами и думать забыла о плохой погоде. Подсчет овец проходил не так аккуратно, как она привыкла это делать в Исландии, но везде свои порядки. Прислуга, пастухи и хозяева методично обходили загон и осматривали метку на ухе у овец, перебирая пальцами вдоль палочки с зарубками для счета. В воздухе звенели людские голоса, овечье блеяние и лай собак.
Торбьёрн с Эриком были несказанно рады результатам подсчета. Ни одна взрослая здоровая овца не пропала бесследно. А Харальд Конская Грива и другие пастухи получили вечером двойную порцию еды.
Начался убой скота. Однажды, когда Гудрид нарезала мох и жир для кровяных колбас, ей почудилось, что к Братталиду приближаются люди. Но так как никто из домочадцев ничего не замечал, она промолчала и вновь погрузилась в работу. А через некоторое время она увидела, что Тьодхильд выпрямилась, вытерла руки о передник и перекрестилась.
– Вы не слышите, как кричит Стейн? Он увидел корабль Торвальда!
Все высыпали на двор, чтобы посмотреть, как Торвальд приближается к берегу на старом Эриковом корабле. Поверхность фьорда сверкала так ярко, что глаза ломило, а в небе носились чайки и вороны, крича, словно они торжествовали при виде корабля.
Эрик на своем жеребце тронулся к берегу, сопровождаемый Лейвом и Торстейном. Гудрид знала, что Торстейн боится оставлять отца одного и следит, чтобы тот не упал с лошади. В последние недели после возвращения Лейва зрение Эрика все ухудшалось, и силы его покидали. И Гудрид уже думала, что Эрик пророчески сказал о том мешке ячменя, который подарил ему Эрлинг Укротитель волн:
– Это пойдет мне на поминки.
Корабль Торвальда шел тяжело, глубоко погрузившись в воду, так что было похоже, что удача ему сопутствовала, как и предсказывал Лейв. Гудрид быстро подсчитала в уме запасы, хранящиеся в погребах Тьодхильд. Пожалуй, на зиму их хватит, – и для людей, и для скота. Хотя многое зависит от того, останутся ли люди Торвальда перезимовать в Братталиде.
Восемь членов команды Торвальда действительно остались, и в ту осень в Братталид не пришло больше ни одного корабля. В ночь середины зимы Эрик устроил большой пир и принес в жертву свое главное сокровище – золотисто-гнедого жеребца, – чтобы следующее лето оказалось для них благоприятным. Жертвенной кровью окропили каждую постройку на дворе, а останки жеребца были зарыты на холме под большой березой. Внимательно проследив за тем, чтобы все было сделано как полагается, Эрик медленно повернул к дому, поддерживаемый Торвальдом и Торстейном, а за ними шел Лейв с жертвенной чашей в руках.
Эрик сел на почетное место, и Тьодхильд подала ему рог, до краев наполненный тем пивом, которое он повелел ей сварить к пиру. Он сказал, что пир этот должен быть щедрым, и гости на него прибыли из самих дальних мест. Гудрид радовалась тому, что ей не пришлось одной варить пиво из такого дорогого ячменя, а Тьодхильд сказала ей, что за пиво будет отвечать она и что в ее роду по крайней мере четыре поколения подряд славились своим искусством приготовлять пивные дрожжи. На этот раз пиво получилось тоже отменным.
Итак, Эрик восседал на почетном месте, держа дрожащими руками рог. Голос его звучал тихо, но твердо:
– Прежде чем начать наш пир, я призываю богов и воздаю им хвалу за долгую, счастливую жизнь, прожитую мной. В Валхалле меня уже ждет мой жеребец, и в скором времени я отправлюсь вслед за ним. Я чувствую это по болям в груди. У нас здесь хватит и пива, и угощения для прощальной тризны. Но пока я еще жив, я хочу в присутствии множества свидетелей объявить свою последнюю волю. Дочь моя, Фрейдис, уже получила приданое, выйдя замуж, но после моей смерти я завещаю ей еще крапчатую корову и мой нож с серебряной рукояткой. Пусть она отдаст этот нож своему первенцу.
Взгляды гостей устремились на беременную Фрейдис, которая стала еще больше походить на толстого тюленя. Но она не поднимала глаз ни на отца, ни на мужа, и только злобно косилась в сторону братьев.
– Младший мой сын, Торстейн, получит мою часть двора на Песчаном Мысе, и в этом случае ему не надо затягивать с женитьбой. А Торвальд и Лейв вместе будут владеть Братталидом. Однако не забывайте, что двор этот принадлежит и вашей матери тоже, так что пока она жива и здравствует, она останется в доме хозяйкой. Лейв, в следующий раз в Винланд поедет Торвальд, ибо ты остаешься вместо меня хёвдингом, и дел у тебя будет достаточно дома. Вам троим я завещаю два корабля. Они вам пригодятся, если окажется, что вы захотите строиться и жить в новых краях. А теперь я прошу вас повременить год и привыкнуть к новому положению, прежде чем кто-то из вас надумает жениться.
Гудрид испытывала такое чувство, будто ее хлестнули мокрой тряпкой. Когда стало известно, какие перемены ожидаются в Братталиде, она поняла, как привязалась к Торстейну, всегда излучающему уверенность и спокойствие. Она боялась оставить этот двор, чтобы к весне переехать на Бревенный Мыс. На новом месте Торбьёрн уже отстроил дом – грубо сколоченный, маленький, без привычного приятного запаха подвешенного над очагом мяса, без молока и шерсти.
Переведя дыхание, Эрик продолжал, но так тихо, что Гудрид должна была напрячь все свое внимание:
– Я просил Торбьёрна сына Кетиля и Торлейва сына Торбранда, оценить все прочее мое имущество, которое не принадлежит Тьодхильд, – так, чтобы мое наследство было поделено поровну. С одной оговоркой: Лейв получит после меня мой острый меч, Костолом, потому что он останется хёвдингом в Братталиде. А Торкелю достанется моя зелено-желтая лента на лоб, которую Тьодхильд выткала для меня в юности: ведь мальчик унаследовал мои рыжие волосы.
Гудрид украдкой взглянула на Тьодхильд. Ее изящное загорелое лицо с высоким лбом оставалось неизменным, с тех пор как Эрик начал свою речь; руки хозяйки были сжаты, а взгляд устремлен на мужа.
Эрик отер пот со лба и перевел дыхание.
– Наконец, когда мне осталось недолго жить, я хочу, чтобы Тьодхильд благословила меня своей святой водой, чтобы я мог быть похоронен возле ее церкви. Я ведь понимаю, что именно там она захочет покоиться, когда настанет ее черед. А теперь будем же веселиться!
И он передал рог с пивом дальше, а женщины тем временем внесли блюда с едой. Шум голосов в доме возрастал, по мере того как гости все больше хмелели от пива. Эрик говорил мало, ничего не ел, но всякий раз, когда наступала его очередь, помногу отпивал из рога. Вид у него был хмельной и довольный. Когда гости принялись готовиться к ночлегу, он все продолжал сидеть на почетном месте, словно пытаясь продлить пир еще на миг.
Тьодхильд тихо сказала Гудрид:
– Дитя мое, подожди ложиться. Плохи дела с Эриком.
А Эрик ворчливо произнес:
– Я же сказал, что смерть моя близка. И я устроил этот большой пир… Лучшего прощания с жизнью нельзя и придумать, если только воин не погиб на поле брани. И не нужно мне от вас никаких отваров и советов. Болезнь моя и так затянулась.
И он сполз на пол. Торстейн поднял отца и понес его на кровать, а Тьодхильд подложила ему под голову перьевые подушки. Дыхание больного сделалось быстрым и прерывистым, а когда он закашлялся, то из горла пошла кровь.
Тьодхильд послала Торвальда в церковь, чтобы принести бочонок со святой водой. Погрузив пальцы в воду, она совершила крестное знамение над своим мужем.
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Эрик открыл глаза и криво улыбнулся.
– Ты долго ждала этого.
– Лучше бы ты крестился, – буркнула Тьодхильд. – Но я рада, и тому, что есть.
– Так оно и есть. Все, что мы собирались сделать вместе, мы совершили.
Он закрыл почти ничего невидящие глаза и попытался подавить кашель, который снова клокотал в нем. Потом он протянул руку к жене и сказал:
– Прощай, Тьодхильд. Я не вижу своих сыновей, но знаю, что они рядом. Ни у кого нет таких отличных ребят… Следи за тем, чтобы они не позабыли старинных обычаев.
Эрик умер, когда едва забрезжил рассвет. В предрассветной дымке Гудрид различила очертания белого медведя.
Тьодхильд сидела на скамье, выпрямившись, как мачта, и смотрела на опустошенное лицо Эрика и на его глаза, которые забыли теперь, что значит моргать. По щекам вдовы медленно струились слезы, но она хранила молчание. В доме было так тихо, что Гудрид почувствовала себя плывущей на корабле, который вдруг сел на мель в густом тумане.
Арни Кузнец, Тюркир и Стейн смастерили из винландской древесины гроб. Эрик Рыжий был похоронен у южной стены Тьодхильдовой церкви, и Торбьёрн сложил памятную песнь в честь друга. А все гости, пожаловавшие на осенний пир Эрика, справили тризну по хозяину дома и проследили за тем, чтобы наследство было поделено согласно последней воле усопшего. Тьодхильд и ее сыновья одарили гостей щедрыми подарками, и те отправились восвояси, приготовившись высидеть по домам долгую зиму.
АРНИ КУЗНЕЦ
После поминок по Эрику замерз фьорд, и Тьодхильд посоветовала Гудрид сшить теплую одежду из шкур, что добыл Торбьёрн. Раньше Гудрид никогда не приходилось шить одежду из меха: подобными вещами в Исландии занимались рабы и прислуга. Поучившись делать плотные стежки и смочив нитки из жил, она взялась за темный плащ из тюленьей шкуры. Торкатла предложила ей обшить шапочку хвостиками белых песцов.
– Да кто обратит на это внимание, – печально ответила Гудрид. Торкатла закатила глаза, но промолчала.
В другой половине дома обычно сидел Арни Кузнец, занимаясь досками для бочек. Он не любил вмешиваться в женскую болтовню, но на этот раз обратился к Гудрид:
– А может, сюда придут скрелинги и возьмут тебя с собой, когда увидят в новой одежке!
Гудрид вспыхнула, перекрестилась и молча склонилась над шитьем. А Тьодхильд резко возразила:
– Не надо болтать лишнее, Арни. Когда мы с Эриком впервые оказались в Братталиде, мы обнаружили множество подтверждений тому, что когда-то здесь жили скрелинги. Плохо же нам будет, если они вернутся, а еще хуже, если начнут похищать наших женщин.
Темные глаза Арни заблестели, и Гудрид вдруг подумала, что до своего несчастья это, наверное, был красивый, статный мужчина. Он взял костыли и коротко ответил:
– Прости, Тьодхильд. Я вовсе не собирался кого-то испугать. Я хотел сказать только, что красота Гудрид дочери Торбьёрна здесь пропадает зря.
Он с трудом сполз с лавки и заковылял к двери. У Гудрид зазвенело в ушах от той тишины, которая воцарилась в комнате после того, как за Арни захлопнулась дверь. Арни осмелился высказать вслух то, о чем она едва могла думать. «Одной зимы хватит, чтобы забыть все то, что было прежде», – сказала тогда невеста Эйольва Баклана. И Гудрид часто размышляла, не забыли ли ее саму.
После смерти Эрика Торстейн проводил все свое время с братьями. В доме трое мужчин говорили лишь о хозяйстве и приготовлениях к будущему лету, когда Торвальд на «Рассекающем волны» отправится к берегам Виноградной Страны. А на втором корабле Торстейн поплывет на Север, чтобы устроиться в доме на Песчаном Мысе, прежде чем отправится на охоту. Когда за столом Гудрид подавала Торстейну блюдо или чашку, он рассеянно смотрел на девушку и учтиво благодарил ее, а потом сразу же поворачивался опять к братьям с каким-нибудь замечанием, вроде этого:
– Насколько я помню, на верхнем лугу Песчаного Мыса придется вырыть канаву!
Был ли разочарован отец Гудрид отсрочкой, которую предложил своим сыновьям Эрик, – неизвестно, но не говорил он ничего и о том, условились ли они с Эриком о женитьбе своих детей или нет. Торбьёрн всегда был скрытным, так что Гудрид это было не внове.
Однако она заметила некоторые изменения во внешности своего отца. Светло-каштановые волосы его совсем поседели, на красивом лице глубоко залегли морщины. И седой стала ухоженная борода. А на щеках и руках выступили коричневые старческие пятна. И тем не менее он держал своих людей и самого себя еще в большей строгости, чем в Исландии.
Как только стало возможным, Кольскегги, Харальд Конская Грива и Стотри-Тьорви переправились по льду, чтобы обнести каменной оградой усадьбу на Бревенном Мысе. Все трое рабов чувствовали себя все увереннее: к весне они получат свободу. А Гудрид часто смотрела на них и думала, что той же весной станет хозяйкой на Бревенном Мысе, и в услужении у нее будет одна лишь Торкатла. И если она даже здесь, в Братталиде, чувствует себя иногда одинокой, то что же с ней будет на новом месте, где от хутора до хутора столь длинные расстояния?
И на праздник середины зимы, и на Рождество в Братталид приезжают гости с другого берега фьорда и со дворов по соседству. Но обычно в простые дни жизнь замирает. В короткие зимние дни долгие путешествия немыслимы даже для мужчин. А жители Братталида к тому же привыкли, что не они едут в гости, а к ним. Гудрид успела лишь летом побывать один раз в Кимбавоге, и тогда на пир их пригласил Торлейв Кимби, который праздновал необычное совпадение: в одну и ту же неделю разродилась двойней его жена, и двойню же принесла одна из коров.
Больше, чем гостей, Гудрид не хватало странников, столь свойственных жизни в Исландии. Эти скитальцы, поодиночке или группами, шли от двора к двору, встречая у добрых людей угощение и ночлег и рассказывая взамен разные истории и сплетни. Гудрид часто вспоминалась рослая женщина по имени Халла Полутролль. У нее было кирпично-красное лицо, а одета она была всегда в лохмотья мужской одежды, когда появлялась в Арнастапи: это происходило каждый год, в конце полевой страды. С собой она приносила свежие известия о жизни в больших усадьбах на северной стороне Мыса Снежной Горы. Как только люди узнавали, что пришла Халла, они под любым предлогом торопились покончить с работой и собирались в доме для прислуги. Там уже звучал хрипловатый голос странницы, которая одновременно с рассказами успевала класть себе в рот разные вкусные вещи, которые Халльдис ставила на стол, чтобы потом о хозяевах Арнастапи не говорили, будто это скупые люди.
Но здесь, в Гренландии, людям подобного сорта пришлось бы нелегко. И все равно вести и сплетни просачивались словно вода подо мхом. После Рождества на Херьольвовом Мысе сыграли сразу две свадьбы. Молодой вдовец с тремя маленькими детьми из Эйнарова фьорда женился на Рагнфрид дочери Бьярни, а ее брат, Торкель, взял себе в жены вдову по имени Торунн. Люди говорили, что вдова эта была и молодой, и красивой, и богатой, вот только капризного нрава. Гудрид даже представить себе не могла, кто приносит такие новости в Гренландию. Они словно бы появлялись вместе со скрипом шагов по снегу, растекались с кровью каждого убитого тюленя, лежащего на льду в низовьях Братталида, вспыхивали в мерцании чудесного северного сияния…
Когда Гудрид вместе с Торкатлой, перед тем как лечь спать, направлялись в укромное местечко на дворе, Гудрид часто задерживалась и любовалась розовыми и зелеными светящимися полосами на небе за Бревенным Мысом. Однажды она тоже остановилась, озирая черное, усыпанное звездами небо, и вся эта безбрежная сияющая вселенная над материком казалась ей живой. В воздухе повеяло чем-то, что напомнило ей Исландию: никогда еще девушка не чувствовала себя такой одинокой и заброшенной. Ей казалось, что она похожа на заболоченную кочку пушицы, растущую на поверхности грязной жижи, и вскоре эта кочка опустится на дно. Она едва обратила внимание на то, что Торкатла тянет ее домой, не желая мерзнуть во дворе.
Внезапно рядом с ней возникла большая, укутанная в теплую одежду фигура человека, словно продолжение ее грез. Гудрид перекрестилась, не отводя глаз от северного сияния, испуганно дрожа.
– Гудрид? – голос Торстейна звучал нерешительно, вопрошающе. – Почему ты не идешь в дом? Я увидел, что Торкатла пришла без тебя, и встревожился…
Гудрид захлестнула горячая волна благодарности. Как приятно сознавать, что кто-то волнуется о ней! Она повернулась и взглянула на Торстейна. И в глазах его она прочла, что ей очень к лицу шапочка с белым песцовым мехом. Как же могла она так унывать! И со смехом она ответила:
– Я так люблю смотреть на северное сияние! Я часто останавливаюсь полюбоваться им. Мне так хотелось бы вышить покрывало, похожее на его узор.
– Я рад, что тебе нравится в Гренландии, Гудрид. Тебе будет хорошо в Западном Поселении, вот увидишь.
– Да, конечно! – Гудрид несколько смутилась от этого неожиданного намека на то, что она со временем могла бы стать хозяйкой Песчаного Мыса. – Я всегда люблю бывать в разных краях. А ты был где-нибудь, кроме Гренландии?
– Да, однажды мы вместе с Лейвом побывали в Норвегии. Там хорошо, но я не чувствовал себя там так же свободно, как в Гренландии. Ни я, ни Лейв не могли, например, представить себе, зачем платить налоги норвежскому королю, если мы с ним не состоим в близком родстве. Я привык быть сам себе хозяином, и наш отец знал это, когда завещал мне половину хутора на Песчаном Мысе.
– Эрик был настоящим хёвдингом, – сказала Гудрид.
– Это так. Люди слушались его, потому что он сам всегда понимал, чего они хотят. Во всяком случае, я так думаю. Хотя мне далеко до такого ума, которым обладает твой отец.
По голосу Торстейна было слышно, что он не очень тужил об этой разнице, и Гудрид подавила в себе улыбку.
– Мой отец – умный человек, как ты сам признаешь, но я никогда не знаю, о чем он думает.
– Все равно, – подтвердил Торстейн. – У вас с ним много общего. Но он, пожалуй, осерчает, когда узнает, что я так долго держу тебя на морозе, и натравит на меня свою собаку!
И он проводил девушку обратно в дом, а потом пошел в другое помещение, где они вместе с Торвальдом и остальными мужчинами обычно спали. Гудрид была тронута и польщена тем, что он не стал заходить с ней в дом, чтобы не подавать повода для сплетен. И она больше не чувствовала себя одинокой.
Как только дни стали длинными, Гудрид повеселела. Небо все смягчалось, делалось синим, а в полдень солнце так сияло, что глаза слепило.
Арни Кузнец смастерил нечто вроде финских саней – на коньках – из китовых костей и подарил их Торкелю. У саней была настоящая мачта и парус, и Торкель весь пылал от возбуждения, помогая тащить их Стейну к берегу. А Арни лег на жесткую бычью шкуру, животом вниз, и скатился с обледенелого склона, помогая себе руками. И когда через некоторое время Гудрид вышла на двор, она увидела, как сани скользят по замерзшему фьорду.
Девушка вернулась к своему шитью, рассеянно слушая, о чем говорят вокруг, а сама тем временем поправляла груз на прялке – это был гладкий овальный камень, на одной стороне которого был высечен крест, а на другой – молот Тора. По краю камня тянулись руны: «Меня держат руки Гудрид». Это был подарок Арни Кузнеца. Гудрид горячо благодарила его, радуясь, что Арни так хорошо умеет мастерить.
В полдень дверь в дом с шумом распахнулась, и вслед за вошедшим Торкелем сыном Лейва ворвалась струя морозного воздуха. Рыжие волосы мальчика курчавились, торча в разные стороны, а щеки горели от холода и возбуждения.
– Торкель, так себя не ведут! – выговорила ему Тьодхильд.
Мальчик бросился к бабушке и чмокнул ее в старческую, потемневшую щеку.
– Если бы ты только видела, как славно кататься на наших санях! Арни Кузнец должен помочь Торбьёрну на Бревенном Мысе, а я хотел просто спросить, не хочет ли Гудрид отправиться туда вместе со мной и Стейном и посмотреть на свой новый дом!
Гудрид внезапно захотелось покинуть эту дымную комнату и оказаться на свежем морозном воздухе среди снежной белизны. Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем Тьодхильд не спеша ответила:
– Лучше тебе спросить об этом саму Гудрид. Во всяком случае, она давно не заглядывала на Бревенный Мыс.
Торкель потянул Гудрид за рукав.
– Поедем, Гудрид! Не бойся, Стейн умеет обращаться с санями, и он говорит, что я начинаю как следует управлять парусом. Мы не будем приближаться к устью реки, ведь это опасно, и осторожно переправимся на другой берег.
Гудрид повесила челнок на стену и спокойно сказала:
– Я только оденусь потеплее. Отец тоже там, на мысе?
– Он там, а Стейну нужно будет вернуться назад. Так что нас отвезет потом домой Арни Кузнец.
Выдолбленные, выложенные шерстью деревянные башмаки, которые Гудрид одела на ноги, скользили, пока она спускалась к берегу, но все-таки они сохраняли тепло. Она натянула поглубже шапочку, чтобы глаза не слепило от сверкающего снега и радовалась, что солнце осталось у них за спиной, когда они повернули к Бревенному Мысу. Воздух был холодным и резким, но терпимым для легких, а хриплое воронье карканье над фьордом уже предвещало весну. В душе девушки поднялась волна ожиданий и предчувствий и затопила ее.
Стейн посадил Гудрид перед мачтой. Сам же он сел сзади, взяв Торкеля на колени, чтобы поучить его, как надо управлять санями. Восточный ветер надул маленький синий парус, и Стейн взялся за шест, которым он отталкивался и тормозил, и выкрикнул:
– Ну, держитесь крепче! Бери право руля, Торкель!
В Исландии Гудрид часто каталась на коньках, но никогда еще она не переживала ничего, подобного этому путешествию по льду.
Ледяная поверхность фьорда напоминала зеркало, если смотреть на нее со двора, но на самом деле вся она была изрыта и неровна. Не раз Гудрид чудилось, что вот сейчас они точно перевернутся. Но этого не происходило, и сани плавно въехали в бухту Бревенного Мыса, обогнув коварное устье реки.
Собака Хильда весело залаяла, бросившись к берегу. То скуля, то заливаясь лаем, она облизала хозяев. Сверху, со стороны дома, доносились голоса и стук. Пахло дымом и свежей древесиной. А когда Гудрид вошла в дом, она увидела, как жарко пылает в очаге огонь. Она села к отцу, сняла шапочку и стянула с себя варежки.
– Как здесь хорошо, отец!
– Славно, что ты так думаешь, – спокойно ответил Торбьёрн. – С тех пор, как ты была здесь в последний раз, многое изменилось: Арни смастерил тебе шкафчик для вещей. Теперь он обивает его железом.
Арни Кузнец не сразу поднял глаза, когда в дом вошла Гудрид. Но после слов отца он взглянул на нее.
– У тебя так много всяких мешочков с травами и лекарствами, Гудрид, что я подумал, не пригодится ли тебе такой шкафчик, чтобы разложить в нем все по порядку. Тогда твои близкие уж точно будут здоровы – а не то ты, чего доброго, перепутаешь и всыпешь не то в их суп… – Он усмехнулся и осторожно забил маленький гвоздик. – Как только закончу, отвезу тебя с Торкелем домой.
Гудрид готова была скорее вывалиться из саней на лед, чем показать, что сомневается в том, сумеет ли Арни справиться с управлением без помощи Стейна.
По пути к берегу Стейн не спеша шагал рядом с Арни, готовый подхватить его, если заскользят костыли, однако Арни двигался вперед. Гудрид заметила, что на лбу у калеки выступили капельки пота, а губы плотно сжаты под темной бородой. Он скрывал, что ему тяжело, и лишь изредка покрякивал. Он молча показал ей рукой, чтобы она заняла свое место у мачты. Сам он устроился на корме, и пока он поднимал парус и управлялся с рулем, Торкель держал его костыли.