Союз пяти королевств. Прости меня, Луна

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прошло более двадцати лет с тех пор, как Союз пяти королевств столкнулся со страшной угрозой: обнаружился заговор, главными участниками которого стали маги из Сулейха, способные по мановению руки открывать порталы. Перемещаясь на огромные расстояния, бахриманы действовали весьма слаженно. В чужой стране они выбирали приближенный к власти род, в котором вдруг начинали происходить несчастные случаи – наследники гибли один за другим. Рок преследовал семью до тех пор, пока в ней не оставалась беззащитная наследница. Весьма вовремя в ее жизни появлялся любящий мужчина, легко раскидывающий соперников. Он окружал избранницу заботой и вниманием, носил на руках и покорял сладкими речами ровно до тех пор, пока она не дарила ему сына.

На странное совпадение, что все именитые роженицы так и не вставали с постели, оставляя безутешного вдовца с ребенком на руках, обратили внимание лишь тогда, когда один из бахриманов обманом стал мужем наследницы королевства Северная Лория.

Но маг из Сулейха просчитался. Смышленая Свон раскрыла заговор и рука об руку с принцем Эрии Эдуардом, которому давно отдала свое сердце, избавила мир от тайного вторжения врага. Неуловимые маги лишились возможности беспрепятственно открывать порталы, поскольку в самых неожиданных местах их ждали смертельные магические ловушки. Бахриманы вынуждены были покинуть пять королевств и затаиться в труднодоступных местах мира.

Такой страной для некоторых магов–беглецов стал Тонг–Зитт, сплошь состоящий из Лабиринтов. Туда же в пятнадцатилетнем возрасте попал приемный сын Свон и Эдуарда, обнаруживший в себе способность открывать порталы. К нему пришло осознание, что он бахриман. А все дело в том, что настоящими родителями Петра Пигеона являлись знатная эрийка и маг–наследник королевства Сулейх, погибшие при разгроме родового замка войсками принца Эдуарда.

Петр исчез на долгие шесть лет и объявился лишь в день свадьбы сводной сестры Роуз, которую похитил и надежно спрятал в самом сердце Лабиринтов. Принцесса, дочь Свон и Эдуарда, предприняла несколько попыток сбежать от похитителя, но ни одна из них не завершилась удачно. Своими необдуманными действиями она привлекла к себе внимание коварной королевы – правительницы Тонг–Зитта и обнаружила, что жители дворца вовсе не простые люди, а оборотни, превращающиеся в красных драконов.

Для Роуз открытие стало ошеломительным, поскольку весь мир знал только о двух видах ящеров: черных, которыми управляют наездники, применяя магическую команду «Арроу», и белых – мыслящих существах, способных общаться с людьми на их языке.

Не сразу принцесса Роуз поняла, что Петр ей не враг. Он вынужден был похитить ее только из–за того, что после свадебного торжества королева Тонг–Зитта, ненавидящая Свон и Эдуарда, планировала убить их дочь.

Долгий путь домой закончился тем, что королева погибла, жених, оказавшийся подлецом, сбежал, а красные драконы преклонили перед Роуз головы – принцесса случайно стала обладательницей артефакта Драконье око. Власть над магическими существами, подчиняющимися красному камню, едва не свела новую правительницу с ума: воинственные ящеры не могли существовать без кровавых набегов, приносящих Тонг–Зитту богатства.

Случай помог Роуз узнать, что в Драконьем оке заточен краснокрылый бог Гаюрд. Его освобождение положило конец расе оборотней – они утратили способность превращаться в драконов, и вынуждены были искать мирные пути существования. Петр, заблудившийся в Лабиринтах, обнаружил утраченное после давнего землетрясения месторождение горючих камней, которые весьма высоко ценились за пределами Тонг–Зитта. Лабиринты перестали быть тюрьмой для согнанных туда людей.

На свадьбе Петра и Роуз было объявлено, что помолвка Лунной царевны Стеллы и принца Генриха, сына Свон и Эдуарда, расторгнута без объяснения причин.

Роман «Прости меня, Луна» повествует о событиях в жизни Лунной царевны, произошедших после крушения ее надежд.

ПРОЛОГ

«Пятеро магов встанут стеной против Зла:

Рожденный от брата с сестрой

Бастард, в ком королевская кровь смешана с колдовской

Потерявший крылья

Бредущий в никуда

Спящий вечность.

И все пятеро покинут мир в тот же час, как выполнят свое предназначение».

Воин стоял, опираясь на огромный меч, и с равнодушным лицом следил за тем, как Рожденный от брата с сестрой сковывает за спиной любимой женщины руки. Кто бы знал, что стоит ему то равнодушие! Никто не увидит, как крошатся сцепленные зубы, как трясется каждая жилка, зовущая откликнуться на крики несчастной, как зудят ладони, обхватывающие холодное железо.

– Ты не можешь! Ты не посмеешь! – кричала она. Черные волосы закрывали красивое лицо, и, не видя его, Воину было легче удержаться на месте, не кинуться к ней, чтобы снести одним ударом голову короля, опутывающего грубой веревкой тонкие запястья. Красные следы на нежной коже доставляли Воину почти физическую боль.

– А как же любовь? – она извернулась и скинула волосы с лица. Воин остановил взгляд на ее красных губах. Струйка крови текла по подбородку и капала на дорогую ткань платья, едва закрывающую подрагивающую грудь. – Ты все еще любишь! Я по взгляду вижу, что любишь! Не ты ли целовал мои уста? Смотри, они по–прежнему ждут твоих ласк, – женщина облизала губы, размазывая по ним кровь. Воин закрыл глаза, она же засмеялась, поняв, что пробила его защиту. – Не ты ли сжимал руками эту грудь, когда изливался в мои глубины семенем?

– Закройте ей рот, – его голос был тих, а хотелось кричать… От боли, от ненависти к самому себе. Он слаб, и она об этом помнит.

Потерявший крылья сгреб с земли горсть камней, Бредущий в никуда накрутил на руку длинные волосы и заставил запрокинуть голову.

Теперь она не могла говорить.

Это молчание позволило Воину поднять веки.

Зря, ох, зря он понадеялся, что его душа перестанет рваться на клочья. Взгляд, в котором он снова и снова тонул, обжигал лавой, буравил. В черных зрачках женщины сквозь гнев просвечивались насмешка, презрение, снисходительность…

Он не сможет убить ее, и она об этом знает.

Как бы они ни враждовали, как бы ни ненавидели друг друга, Воин никогда не убьет ее.

Может ли любовь быть разрушающей?

Воин вновь закрыл глаза, обрывая последнюю нить между ними.

– Положите ее лицом вниз.

Он слышал, как она колотилась в серебряном гробу, как выгибалась и трясла головой, окончательно спутывая прекрасные волосы.

Как только она успокоится, ее приведут в порядок. Бастард заплетет косу, наденет на голову шелковую сеть с жемчужинами, поправит платье, богато расшитое каменьями, принесет туфли.

Все как положено. Все как повелось.

Курган с телом затеряется в лесах, порастет травой, и невдомек будет людям, что протоптанная ими тропа пролегает рядом с вместилищем Зла, которое однажды проснется и вновь заставит Воина выйти на тропу войны.

ГЛАВА 1

– Я не понимаю, что он говорит… – шепот Лунной царевны, обращающейся скорее к себе, чем к кому–либо, слышала лишь фрейлина ее мачехи. Княгиня Литания, не скрывая любопытства, смотрела на девочку, мгновение назад светившуюся от счастья.

– … вынуждены отказаться от брака с Ее Высочеством царевной Стеллой. Король Эрии Его Величество Артур Пятый приносят свои извинения…

«И платье тщательно подбирала, чтобы скрыть угловатость фигуры, но не получилось… – фрейлина скользнула глазами по тому месту в наряде «невесты», где предполагалась грудь. Парча топорщилась, скрывая пустоту, кружева по линии выреза подрагивали, выдавая неровное дыхание тринадцатилетней девочки. – Ничего у нее не получилось. Ни родиться у достойной матери, ни выйти замуж за будущего правителя Эрии. Жаль, что не нанесла румяна, не выглядела бы сейчас настолько жалкой».

– Вы хотите войны? – резкий голос правителя Лунного царства заставил фрейлину вздрогнуть и упустить тот момент, когда с ресниц Стеллы сорвется первая слеза. Первая за много лет. «Волчонок» никогда на людях не плакала. Сжимала зубы, щурила глаза, собирала пальцы в кулак, но не плакала. Даже тогда, когда ее вышвырнули из дворца, отселив в дальние гостевые покои.

Фрейлина прислушалась к словам посла, который хоть и крепился, тоже выглядел не лучшим образом. Принести дурную весть всего лишь через год после того, как от имени Генриха Эрийского просил руки дочери царя? То еще поручение. И о какой войне идет речь? Негоже царству, затерянному снегов и дремучих лесов, грозиться могущественному королевству. И ради кого? Бастардки, которая была выбрана лишь потому, что ее возраст позволял скрепить два государства семейными узами?

«М–да, не повезло бедняжке, – фрейлина вздохнула, сложила пальцы в замок и, опустив глаза, последовала за царицей, покидающей тронный зал. Венценосный супруг, вельможи и посольская группа перешли в кабинет для подписания бумаг. – Придется как–нибудь по–другому доказывать преданность Союзу пяти королевств. Жаль, что царевна Януша еще слишком мала и не может заменить сестру».

Фрейлина слегка повернула голову, чтобы увидеть «брошенную» невесту. Та, выйдя из зала следом за царицей, уже не могла сдержать эмоций, а потому просто побежала к выходу.

«Нет, все–таки интересно, в чем истинная причина разрыва помолвки? Посол может петь соловьем, убеждая, что дело вовсе не в Стелле, а во внутренних проблемах эрийского семейства, но отказ остается отказом. Неужели кто–то донес о странностях царевны?»

Кудахтанье няньки, поджидающей подопечную с шубой в руках, девочку не остановило. Она вылетела вон, впустив в помещение клубы ледяного воздуха, неприятно прошедшегося стылой волной по ногам.

«На дворе трескучий мороз, а парча и кружево не греют, – фрейлина сама была матерью, а потому беспокойная мысль все–таки мелькнула. Мелькнула и погасла. – Но что с волчонком станется? Ее хоть в лес отведи, все равно выживет. Вся в мать–ведьму».

– Лита, помоги мне раздеться, – капризный голос царицы оборвал размышления.

«Если зовет, значит, есть о чем пошептаться».

– Ее терпели–то только из–за того, что могла принести пользу государству. А теперь зачем при себе держать? – государыня поморщилась, когда Лита вытащила из волос последнюю шпильку. Тяжелая пшеничная коса упала на спину. Ирсения и в свои сорок два была хороша: белое–розовое тугое тело, пышные формы, лучащийся взгляд светло–серых, почти хрустальных глаз. Губы с детства надуты капризно, но мило. Была бы Литания мужчиной, не устояла бы перед такой женщиной. К ней хотелось прикоснуться, провести ладонью по круглым плечам, чтобы убедиться, что кожа на ощупь такая же шелковистая, какой видится. Не зря царь–батюшка до сих пор глаз от нее отвести не может. Млеет в ее присутствии.

«Даже со стороны понятно, что такая не могла породить на свет чернавку. Благо хоть расщедрилась, имя дала падчерице красивое – Стелла. Но какая она Стелла? Тилля».

Княгиня усмехнулась.

Стелла, не в пример царице или даже своей младшей сестре, про которых так и тянет сказать «кровь с молоком», смотрелась мелкой, жилистой, подвижной, с копной непослушных волос цвета вороного крыла, с быстрыми глазами, что обжигают темной синевой, стоит только встретиться взглядом. Волчонок и есть волчонок. Из тех, у которых тело тощее, лапы не по возрасту велики, а шерстка дрянная, не набравшаяся силы.

– Не нужна она более во дворце, – нарядная женщина устало повела плечами. Все вокруг было под стать ей: и широкая кровать, что под белым покрывалом смотрелась мягким облаком, и мебель из драгоценных пород золотого дуба, и шелковые бреужские обои, на которых цвели нежнейшие розы, и ковры, где стопа утопала по щиколотку.

– Отошлете девочку? – фрейлина замерла, прежде чем выбрать гребень. Взяла костяной, широкий, тот, который по ободу украшают зеленые каменья из Усторских шахт. Они сыто блеснули зеленым атласом. – «Хоть бы отправили не в ту школу, где учится моя Аруся. Волчонка куда бы подальше, лучше в другую страну».

– Подскажу.  Мне еще вчера весьма интересный список передали…

– Ваше Величество, вы знали? – гребень застыл в воздухе. Фрейлина в зеркале встретилась глазами с царицей. По тому, как скривился ее рот, не было нужды гадать, что воеводскую дочь, сумевшую стать владычицей северных земель, заранее известили о прибытии посла и его досадных намерениях. – Но как?!

Вопрос не удостоили ответом. Лишь легкая улыбка скользнула по холеному лицу царицы.

Переплетая косу, Лита задумчиво перебирала события последних дней.

«Неужели эрийцы прознали о случае с Янушей? Но кто доложил? Сама царица? Ей–то какая выгода? Увезли бы ненавистную падчерицу через неделю с глаз долой… Нет, не понимаю».

«А тебе и не понять, – царица наклонилась к зеркалу и провела пальцем по соболиной брови. – Месть должна быть холодной».

Покусав полные губы, которые от прилива крови стали алыми, произнесла, наслаждаясь тем, как у наперсницы расширяются глаза:

– В монастырь Мятущихся Душ отправим. Там и сгинет.

***

Целый год, долгий, волнительный, Стелла жила надеждой, что однажды осенним днем за ней явятся эрийские послы и по договоренности с отцом заберут с собой в королевский дворец, где она будет жить до своего совершеннолетия на правах невесты принца Генриха.

Целый год она представляла, как будет прилежно изучать законы новой родины, изумлять учителей и наставников знанием языков союзных государств, которыми уже сейчас сносно владела, хоть и не имела достаточной практики, как отточит в светском общении великолепного двора свои манеры… как… как… как…

Стелла упала на колени перед софой, подтянула к себе мягкую подушку, уткнулась в нее лицом и горько разрыдалась.

Все напрасно. Ничего уже больше не будет.

От нее отказались.

Ненужная. Никому ненужная.

– Душечка моя, Тиллечка! – нянька грузно опустилась на софу. От быстрого шага, несмотря на мороз, к ее лбу прилипли волосы. Она тяжело дышала и прижимала шубку своей подопечной к груди, не смея обнять саму царевну. За столько лет Мякиня уже приноровилась к девочке – если та вдруг плачет, лучше не трогать. – Милая, зачем же так надрываться? Мало ли на свете принцев? Да и наши князьки чем хуже? Взять хотя бы Костюшку Вышегородского. Ну и что, что на год младше, зато любить будет. Ты и сейчас для него свет в окошке…

Вместо ответа царевна, не переставая мочить подушку слезами, зло ударила кулаком по цветочной обшивке дивана.

Ну как объяснить старой няньке, что никакой Костюшка Вышегородский не заменит Генриха, о котором она по крупицам собирала сведения, боясь открыть посторонним свой интерес. Даже раздобыла портрет принца, выполненный карандашом. Рисунок почти стерся, потому как живущая надеждами девочка не раз гладила пальцем грифельные кудри жениха, благоговейно целовала красивое лицо, а то и вовсе спешно сворачивала листок по истончившимся заломам и прятала под тканью на груди, которая никак не собиралась расти. А потому рисунок все время норовил вывалиться через широкую юбку, отчего приходилось незаметно придерживать его руками и терпеливо ждать, когда незваный посетитель уйдет, чтобы вновь любоваться мужественным профилем.

Весь год Стелла не могла поверить в свое счастье: взрослый мужчина (а Генриху уже двадцать один) согласен ждать целых пять лет, чтобы соединить ее и свою судьбы узами брака. И пусть тот союз не предполагал любви со стороны принца Эрийского – это юная невеста прекрасно понимала, а устраивался лишь в государственных интересах, она вопреки всему свято верила, что жизнь ее сложится наилучшим образом. Ведь должен же быть просвет…

«Дай только время, и я стану лучше всех», – шептала она, перебирая «драгоценности»: перчатку, что Генрих обронил на охоте, потрепанную книжку «Военное дело» с собственноручными пометками на полях, цветок, что высушился в томике с сонетами – это обстоятельство особенно трогало девичью душу и придавало жениху помимо флера загадочности нотку романтичности. Тилля (так Стеллу называли с самого детства, потому как она сама, не умея выговаривать имя правильно, представлялась Тиллей) была далеко не глупой девочкой, а потому закрывала глаза на то, что раздобытые ею личные вещи принца могли никогда ему не принадлежать. Пусть. Ей хватало фантазии, чтобы грезить о будущем, открывая свой тайный сундучок с сокровищами.

– Костюшка Вышегородский…

– Няня, хватит! – Стелла подняла заплаканное лицо. Мякиня отшатнулась. Перед ней стояла, обхватив подушку, вовсе не девочка, а оскорбленная женщина – до того взрослым сделался ее взгляд. – Я вырасту, превращусь в разумницу и раскрасавицу, и пусть все эти эрийские и андаутские принцы себе локти кусают. Раз я им не нужна, то и они мне тоже!

– Вот и правильно! Вот и умница! А теперь пойдем умоем личико и поиграем в лото.

– Нет уж. Никакого лото, – подушка полетела на пол. – Я лучше геометрией займусь.

Мякиня проводила взглядом удаляющуюся воспитанницу, удрученно помотала головой и, обнаружив, что все еще прижимает шубу к груди, досадливо вздохнула.

– Глася! Унеси шкуру в гардероб. Да мокрые следы на паркете подотри, не ровен час, вспухнет.

Служанка мышкой скользнула в комнату, подхватила шубу и исчезла в темном проеме двери, противоположной той, что вела в ученическую комнату, уважительно именуемую няней «классой».

Из «классы» доносился нервный стук мелка по доске. Подопечная писала какие–то «циферьки», чертила фигуры и покусывала губы, замирая на мгновение, в уме делая сложные подсчеты. Мякиня дюже как уважала людей, умеющих складывать не по пальцам.

Ученица громко чертыхнулась.

«Видать, опять мелок сломала. Кроши, кроши их, милая. Скинь на них свою печаль».

Спасибо заморскому доктору, научившему, как царевне от тяжких дум отвлекаться. Иначе крушила бы все вокруг, как бывало, да билась в корчах, стравливая помаленьку накопившуюся обиду.

«Эх, Тилля, Тилля! И угораздило ж тебя такой уродиться!»

Нянька встала и, шаркая ногами, направилась на кухню, где уже должен был закипеть чайник. Расторопная Глася знала свое дело.

– А вот мы малинки достанем, да варенья из кислой ягоды… ишь ты, не помню ее названия… да плюшек, что вчера напекли. Чайку попьем духмяного… И будет все как прежде… Мы во дворец не ходим, и они к нам не заглядывают… А женихи, будь они неладны, завсегда успеют объявиться. Какие наши годы. Да, Кисятушка?

Рыжая кошка, спрыгнувшая с печи, выгнула спину, потянулась, расправляя коготки, потом, урча, принялась обтираться о ноги со сползшими шерстяными чулками.

«Эх, обманулась я. Мы во дворцы не ходим, а вот они к нам пожаловали», – сердце у Мякини оборвалось, когда она подняла глаза на вошедшую в кухню царицу. Почти успокоившаяся Стелла, вот только что улыбающаяся, поменялась в лице и с громким стуком поставила чашку на блюдце, едва не расплескав содержимое. Кошка, скинутая с колен няньки, недовольно фыркнув, поспешила за печь.

Ирсения брезгливо огляделась. Давно небеленое помещение хоть и встретило чистотой да жаром печи, больше напоминало деревенскую избу, где по окнам развешены цветастые занавески, а по стенам рушники с петухами.

«Во что превратили царские палаты?! Только пусти чернь, она быстро сделает из хором хлев».

Конечно, гостевой дом трудно назвать хоромами, слишком уж старый, годный разве что под слом, да и появлялась здесь царица в последний раз где–то лет пять–шесть назад, когда пришла сюда по настоянию супруга, но выражения ее лица хватило, чтобы падчерица почувствовала себя неловко.

– Ваше Величество, не изволите отведать чаю с… – нянька, переминаясь с ноги на ногу, вытаращила глаза, тужась вспомнить название кислой ягоды.

– С кизилом, – подсказала Стелла, тихо злясь на себя, на няньку, да и на царицу. – «Ну вот почему с ней всегда так? И слова не произнесла, а уже обидела».

ГЛАВА 2

Стелла не помнила первые годы пребывания в царском дворце, знала лишь по рассказам, что отец принес ее совсем маленькую, от силы трех дней от роду, повинился перед супругой, которая столько лет зачать не могла, а он вон как… мог, значит… не его была вина…

«Может, в этом вся беда? Отсюда ее нелюбовь–ненависть? Я как укор ей. Как вечное напоминание, что другая женщина понесла, а она, как ни старалась, пустой оказалась. Горевала, должно быть…»

Горевала. Конечно, горевала. После «подарка» мужа царица с удвоенной энергией взялась разъезжать по целебным водам, по монастырям всяким, где иконы чудотворные слезами точились, по пещерам южным, где смрадные грязи от женской болезни лечили. Лечили, лечили, да не вылечили.

Всякий раз с надеждой ждала Ирсения, что не придут кровавые дни, завяжется в пустом брюхе жизнь. А тут… Девчонка чужая, совсем непохожая ни на нее, ни на мужа седовласого, подрастала. Царевной звалась, хотя крови в ней царской была лишь половина. А вторая … вторая ведьме принадлежала. Пусть говорили, что знахаркой та являлась, целительницей…

Мужа, вон, своего не завела, чужим попользовалась. Целительница. Пока он, раненный, в бреду лежал, телом своим согревала. Согрела…

Была Ирсения у нее в лесной сторожке. Ревность погнала посмотреть, чем соперница царя взять смогла. Видела травы, развешенные по стенам, пузырьки с настойками, цветными боками на полках отсвечивающие, да простыни с багровыми пятнами, что в угол кто–то бросил. Саму–то роженицу у ближайшего монастыря похоронили. Говорят, кровью после родов изошлась…

А ей не жалко. Пусть бы и дочь свою с собой унесла.

Ведь знала, знала царица, что сама виновата! Первого ребеночка вытравила, как только поняла, что царь не просто так к воеводе в дом ходить повадился. Князю Вышегородскому сказала, что ошиблась, нет никакой беременности, а сама к ведьме пошла. Такой же целительнице…

Потом брата к ней послала, чтобы придушил. Негоже кому–то знать, что будущая царица тяжелая от полюбовника была. А пустоту свою многолетнюю ведьмовским проклятием посчитала. Пока не произошло чудо. Да, чудо…

Уж и не чаяла, что жизнь в ней забьется.

Теперь и не понять, что помогло: собранные в пузырек иконные слезы, настойки на редких травах или те самые грязи, но свершилось. Свершилось.

Она даже помнила день и час.

– Матушка! Вы вернулись!

– Какая я тебе матушка? – ткнула пальцем в лоб подбежавшей падчерице. – Ты отцов грех.

Тогда еще подумала: «Лучше вообще матерью не быть, чем такую дочерью звать. Черноволосая, с чуждыми чертами лица. Разве что глаза как у супруга синие–пресиние».

А девчонка словно не слышала, вцепилась, обняла так, что рук не расцепить, прижалась щекой к животу, зажмурилась.

Сколько ей тогда было? Шесть всего? Едва оторвали.

Боль, страшная боль скрутила внутренности. Словно кишки на пику намотали.

Захлебнулась царица криком, замолотила руками по телу падчерицы.

– Пусти! Пусти, дрянь!

А она держала. Голову в плечи втянула, но держала.

Потом ночью пришла. Подкралась на цыпочках и легла поверх одеяла.

Ирсения проснулась от кошмара. Тяжко ей было. Холодный пот по всему телу, струйка слюны со рта на подушку капала. Потом оказалось, что это кровь была.

Стряхнула девчонку словно кутька на пол, завизжала. Та уползла…

Царь прибежал, успокаивал, в руках баюкал. Пел даже, кажется.

А потом подсчитали, что именно в ту ночь понесла.

Падчерицу от греха подальше отселили. Тут и выяснилось, что никто из слуг с ней в гостевой дом идти не хочет. Боятся. Ее прикосновения страх навевают, а то и болью отдают. Не все жаловались, но боялись все. Хорошо, что оказия вышла, Мякиня как раз у ключницы гостила. Одна она и согласилась за «дитяткой» присматривать. Сначала по незнанию, потом уже поздно было слово назад забирать. Привязалась.

Говорят, что нянька тоже иногда морщится, будто болит что–то, а девчонка к ней льнет.

Если бы не царь, давно удавили бы. Брат сколько раз предлагал. Мол, не узнают. Но нельзя. Мало ли как повернет?

А тут в Союз позвали, и чтобы наверняка союзниками стать, решили детей поженить. Сам царь настоял. Сначала хотели за внука короля Уильяма отдать, но тому лет маловато оказалось, молоко на губах еще не обсохло. Вот и нашелся жених получше – Генрих Эрийский.

«И как согласился? Видать, интересны Эрии и шахты Усторские, и рудники Залеские. Меха опять–таки. Да и с востока Лунное царство хорошо Союз прикрывает, иначе полезли бы желтолицые карлы на западные территории с набегами. А сейчас их наши заставы в страхе держат».

Ирсения видела, как при объявлении о помолвке глаза у девчонки загорелись, хоть и старалась та взгляд спрятать. А потом донесли и о писанном маслом портрете королевской семьи, что когда–то давно из Эрии прислали. Мол, бастардка к отцу в кабинет повадилась. Садилась в кресло и вздыхала, любуясь на гордый профиль наследника. Правда, было на том портрете Генриху от силы лет пять всего. Кудри светлые, губки алые… Ну–ну… Стало быть, мечтала его женой стать, а потом и королевой всей Эрии.