Завоевание Туркестана. Рассказы военной истории, очерки природы, быта и нравов туземцев в общедоступном изложении

Хивинцы благородного происхождения носят название узбеков: это потомки завоевателей, которые захватили себе лучшие земли и наживные места, остальное население Ханства называется сартами: это землевладельцы, торгаши. В ту пору был еще многочисленный класс рабов и невольников. Как узбеки, так и сарты одинаково трудолюбивы, выносливы, но в то же время лукавы, корыстолюбивы и жестоки; подозревая европейцев в шпионстве, они скрытны и никогда не скажут правды. Узбека можно отличить, как по его смуглой физиономии с острыми скулами и черной бородой, так равно и по одежде. Узбеки носят конические меховые шапки, неуклюжие из юфти сапоги; летом – длинную рубаху. Женщины носят на голове тюрбан из 15 или 20 бумажных платков, закутанные в толстую одежду, в тяжелых сапогах, они исполняют всю домашнюю работу. В самый томительный зной должны таскать воду в огромных кувшинах. Женщина – тот же вол, на котором работают без отдыха, в полевых работах она должна помогать мужу, ходить за собаном (в роде нашей сохи) или стоять на бревне, которым боронят землю. Мало-мальски зажиточный узбек ничего не делает, разъезжает по базарам и вообще редко сидит дома; узбеки большие охотники до музыки, и во всем Туркестане нет таких музыкантов на дутаре (гитара в 2 струны) и кобосе (лютня), как в Хивинском оазисе.

До прихода русских Хива считалась самым выгодным рынком для сбыта пленников. Туркмены, киргизы, калмыки – все кочевники промышляли этим выгодным ремеслом. Еще до царя Петра Великого калмыки выжгли на правом берегу Волги более 100 сел; все население было тогда продано в рабство. Один итальянец, побывавший в Хиве и Бухаре, говорил нашему царю, что в тех местах более 5 тысяч русских томятся в неволе. Когда калмыки смирились, их дело продолжили туркмены и, можно сказать, до последнего времени. Незадолго до похода Перовского, о чем будет рассказано ниже, в одной Хиве насчитывали около 3 тысяч русских пленников. Разбойники, захватив рабочих где-нибудь в степи или на морском промысле, связывали по несколько человек и будучи конные, подгоняли несчастных плетьми или острым копьем, спеша поскорее укрыться. Многие падали от изнурения, таких бросали умирать в голодных муках и от жажды. Русские пленники ценились в Хиве дороже, чем, например, персияне, и некоторым из них удавалось занять почетное положение в Ханстве, но большей частью их назначали смотрителями над работами. Все же остальные – это люди простые, робкие, которые и попадали в рабство. Хозяева заставляли их работать с утра и до поздней ночи, за малейшую провинность били плетьми, если хозяин замечал охоту сбежать, то подрезал у пленника икры, потом присыпал раны конским рубленным волосом. В жизни и смерти пленника хозяин был волен. Один русский пленник так рассказывал свое горемычное житье: «Каждому невольнику отпускается по пуду пшеницы пополам с землей и больше ничего, сам смели, да еще фунтов пять отдай за помол. Много ли тебе останется!? Ни дров, ни щепы, ни досуга не дают. Дрова своруешь у соседей да печешь лепешки по ночам. Не украдешь – с голоду помрешь, надеть тебе нечего. Раз вышла старая ханша в сад, я и говорю ей: „Вам де, сударыня, кажись на нас бы и глядеть стыдно, ходим мы почитай нагишом, что же хан не оденет нас?” – А она мне на это, Дего стыдно? На тебя глядеть, что на собаку, все одно: не одевшись она ходит”».

Таково-то жилось невольникам, остальным и того хуже. Хивинский народ нисколько не воинственный, хотя, подобно всем азиатам, имеет склонность к грабежу, к мелкому хищничеству. В случае войны хан приказывает объявить по базарам, что в назначенный срок и в таком-то месте собирались все записанные в войско, на добрых конях, с оружием, с запасами. Тогда начинаются сборы, обыкновенно довольно продолжительные, так что хан или же его брат, выступив в степь с ближайшим отрядом, со свитой, где-нибудь поджидает дней 15, пока соберутся остальные. В походное время войска не получают продовольствие, чаще всего случается, что 2 или 3 воина покупают верблюда, на которого вьючат припасы месяца на полтора или на сколько там придется; бедняки возили свое скудное продовольствие на той же лошади, на которой ехали сами. Истребивши эти запасы, они жили воровством; резали по дороге чужих лошадей и скот. Лучшие стрелки, как в походе, так и в сражении, окружают хана, когда-то их насчитывалось около тысячи. Вообще хивинцы плохо стреляют, да и ружья у них были в ту пору такие тяжелые, что надо было класть их на подставку и воспламенять не курком, а при помощи фитиля. При войске обыкновенно следовало около десятка орудий, которые не заслуживали названия артиллерия. Для каждого пригоняли особые снаряды, причем их запихивали, обернув сначала войлоком или тряпками. Такие снаряды не попадали в деле даже на расстояние ста сажень, да это и не требовалось: хивинцы рассчитывали только напугать неприятеля громкой пальбой. Артиллерийскую прислугу составляли преимущественно русские пленники, а одно время начальником всей артиллерией был русский крестьянин, захваченный на рыбных ловлях в Каспийском море, его звали Лаврентьевым. Хивинцы потому доверяли русским, что они никогда не покидали своих пушек, как это часто случалось с храбрыми узбеками. Несмотря на то, что к хивинскому войску присоединялись подвластные хану кочевники – туркмены, киргизы, каракалпаки – это войско не могло удержать наступления русских, даже во время похода, а выдержать битву и того меньше, хотя хивинские ханы могли двинуть в поле от 20 до 25 тысяч всадников, вооруженных саблями и копьями.

Хивинцы бросались в битву запальчиво, но если встречали отпор, то обращались в бегство и уже были не способны повторить атаку. На все большие набеги высылались обыкновенно туркмены и киргизы. Храбрецы, или «батыри», получали от хана награды, смотря потому сколько он отрубит голов. Вот прибыла на площадь из дальнего похода сотня всадников. У каждого из них привязаны к луке седла или лошадиному хвосту по нескольку пленников, через седло перекинут мешок с отрубленными головами. Прежде всего всадник сбывает пленных, потом развязывает мешок и высыпает головы к ногам приемщика, что это арбузы или картофель. Особые рабочие сносят головы в одну кучу, а храбрым воинам выдаются квитанции, по которым они и получают награды.

Хивинские ханы управляли страной, как им вздумается, не соблюдая никаких законов и даже нарушая обычаи. Были между ними и такие, которые не могли насытиться человеческой кровью, другие отличались жадностью к наживе и совсем мало таких, которые бы заботились о нуждах своего народа. Вот почему Хива была и остается страной самой невежественной, чего нельзя сказать, например, про Бухару. В Хиве нет и помина о любви народной к своему хану, повинуются ему только ради страха, и хан не в безопасности от своих подданных, хотя бы то были самые близкие ему люди, например: жены, его министры или родственники; особенно он должен остерегаться духовенства, которое зорко следит за использованием обрядов своей веры.

Чтобы попасть в жилище хана, окруженное двойным рядом стен, надо было пройти два двора: первый двор бывал обыкновенно наполнен сарбазами, т. е. пехотными солдатами, одетыми в красные бумажные куртки; второй двор просторнее первого. На одном его конце постройка в роде сарая, где заседают ханские советники, левее – караулка, в которой ожидают приказаний палачи и полицейские, а между обоими постройками – ханский дворец, такая же мазанка как и все жилища узбеков и так же разделяется на две половины – гарем и «селямлик» (приемная). Внутри дворца расстелены ковры, стоят диваны со множеством подушек, но больше всего сундуков с разным добром. Местопребывание повелителя Хивы можно узнать только потому, что в приемной с раннего утра толкутся придворные, состоящие в разных должностях. Главный смотритель за рабами и ханским столом называется достарханджи (что значит в переводе – расстилающий скатерть), потом – мехрем, в роде лакея, но на самом деле самый близкий к хану человек, даже подает ему советы по важным делам, еще несколько человек, из которых один готовит кушанье, другой подает его к столу, третий готовит чай, шербет (шербетши) и разные лекарства. Как только хан проснулся, к нему в спальню являются особые прислужники: стоя на коленях, один держит лоханку, а в это время «кумганджи» льет воду из серебряного кувшина, в то же время полотенщик держит кончиками пальцев полотенце, которое он ловко набрасывает своему повелителю на руки; когда те двое исчезнут, особый цирюльник бреет голову, причем должен уметь искусно обжимать череп, что особенно любят жители Азии. Когда хан сильно утомлен делами, призывается костоправ, в обязанности которого потоптать коленями спину и вообще размять все члены хозяина. При наступлении ночи постельничий должен постелить войлоки или матрацы для ночлега. Великолепная верховая сбруя и оружие находятся под надзором казнаджи, при торжественных выездах он всегда сопровождает хана, и во главе его свиты идет скороход с султаном из перьев.

Ханская одежда, кушанье мало чем отличаются от одежды и пищи зажиточных узбеков. Хан носит такую же баранью шапку, сапоги, такой же ситцевый или шелковый халат, подбитый толстым слоем ваты и пригодный разве только для холодных стран Сибири.

Как и всякий правоверный, хан, вставши с постели до восхода солнца, должен молиться вместе со всеми, что продолжается около получаса. К утреннему чаю приглашаются ученые муллы, которые дают свои толкования на разные тексты священного закона. Если под мудрые толки случится хану вздремнуть, то муллы удаляются и это называется утренним отдыхом. По пробуждении начинается селям (прием) министров и разных чиновников: решаются государственные вопросы, например: как поступить с соседом, не сделать ли на русскую границу набег и т. п.; сюда же призываются беки, сборщики податей для представления отчетов. За малейшую ошибку в отчете можно поплатиться головой. Затем, хану подается завтрак, присутствующие должны почтительно стоять, а по окончании завтрака любимцы получают от хана приглашение сыграть с ним в шахматы. Так время проходит до полуденной молитвы. После этого намаза хан выходит на передний двор, садится на возвышение и начинается публичный суд: всякий волен принести жалобу, хотя бы из-за украденной курицы. Народ толпится у ворот – шум, гам, но впускают поодиночке. Бывали случаи, что жалобщик переспорит и самого хана, но за это одним кивком головы хан может приговорить другого к смертной казни. Палачи тут же приводят приговор в исполнение. Покончив с судом, хан едет прокатиться, но к солнечному закату ему надо быть дома, чтобы принять участие в общей молитве. Остальное время до ночлега хан проводит с самыми ему близкими. Подается роскошный ужин, появляются певцы, музыканты, только настоящего веселья там нет. Узбек слишком важен, чтобы веселится, а тем пуще хохотать; всякие забавы, по его мнению, могут тешить только женщин или детей.

Жена хана не имеет никаких титулов, все ее отличие заключается в том, что ей прислуживают дочери чиновников; невольницы для нее набирались из пленных персиянок или покупались в Аравии. Свободой ханша пользуется меньше, чем жены других владетелей Востока. Обычай требует, чтобы ковры, одеяла, подушки, халаты и вообще все домашние вещи хана были приготовлены руками жены. Если ханша захочет проехать в один из летних дворцов, то она выезжает не верхом, как это принято в Персии, а в размалеванном рыдване, обвешанном коврами. Впереди и сзади рыдвана едут несколько всадников с белыми палками. При проезде ее все поднимаются с мест и отвешивают низкие поклоны, хотя лица своей повелительницы не могут видеть из-за ковров. Лето ханское семейство проводит не в столице, а в летних дворцах, выстроенных среди садов, с бассейном воды, украшенных небольшими кусочками зеркал, что у хивинцев считалось большой роскошью, – таковы властители Хивы.

Сама она была страшна не войсками, а своей отдаленностью от наших окраин и тем положением, какое занимает, окруженная пустынями. В обитаемых же частях этих пустынь кочевали народы, платившие дань хивинскому хану и, следовательно, ему подвластные.

Царь Петр наметил вглубь Средней Азии два пути: один на Хиву, по которому шел Бекович, со стороны Каспия. Этот путь, как увидим был изведан еще раз. Другой путь – со стороны Сибири. Одновременно с Бековичем отсюда был также направлен русский отряд под начальством капитана Бухгольца, который на окраине киргизских степей заложил два укрепления: Ямышевское и Омское, ныне город Омск. В следующем году на Иртыше также была заложена Семипалатинская крепость, а в год смерти царя (1725) – Усть-Каменогорская крепость, в том месте, где Иртыш выходит из Алтайских гор. Линия иртышских укреплений ограждала край от набегов кочевников; вслед за войском и казаками шли земледельцы и селились навсегда под охраной крепостей. Наступая с двух сторон, подчиняя по пути кочевников, русские люди углублялись все дальше и дальше; лет через полтораста они уже прямо столкнулись с Хивой, завладев ближайшими к ней путями. Только тогда наступил ей конец.

Лишь немногие люди способны глядеть вдаль веков, как бы указывая путь грядущим поколениям. Вот почему история признает таких людей великими, государственными людьми, причисляя к ним по всей справедливости и нашего царя – Великого Петра.

Зимний поход графа Перовского в 1839–1840 гг

Первый русский отряд, отправленный в Хиву под начальством Бековича, был истреблен и это осталось без наказания, хивинцы стали с тех пор надменны и дерзки, несмотря даже на то, что наши Государи как бы желали забыть их вероломство. Хива превратилась в разбойничий притон, живший грабежом торговых караванов и ловлей людей в неволю. Когда киргизы, каракалпаки и ближайшие туркмены присягнули Белому Царю на подданство, хивинцы то силой, то хитростью вымогали у них подати, уговаривали их нападать на наши крепости, отгонять казачьи табуны или на взморье жечь наши суда. Русским караванам, куда бы они ни шли, было приказано следовать на Хиву, где их обирали, как хотели; те же караваны, которые надеялись миновать Хиву, подверглись разграблению, причем часть добычи всегда поступала в ханскую казну. А нужно сказать, что в это же самое время хивинские купцы спокойно торговали в России, их караваны ежегодно приходили и уходили с Оренбургской Линии.

С нашими чиновниками и послами в Хиве обходились в противность всем правилам, издавна признанным и между народами. В конце царствования императрицы Екатерины по просьбе самого хана в Хиву был послан ученый доктор Бланкеннагель. Помочь больной глазами ханше ему не удалось: оказалось поздно и доктор хотел было возвратиться, но его сначала задержали, а потом тайком приговорили к смерти, чтобы он не рассказал чего лишнего про Хиву. Узнав о злодейском умысле от наших пленных, доктор тайно бежал к туркменам. Другой раз был отправлен в Хиву с письмом от нашего министра Нессельроде один мусульманин по имени Мендиз Бенчурин, старик 70 лет. Министр требовал вознаградить наших купцов за ограбленные товары. Несмотря на седины единоверца, его продержали 4 месяца под стражей в «унизительном месте», после чего не выслушав даже зачем он прибыл, отправили обратно в Россию без всякого ответа. В 1833 г. оренбургским губернатором и командующим войсками был назначен генерал Перовский. В 18 лет он уже участвовал в Бородинской битве, при выступлении французов из Москвы попал к ним в плен, пешком, при обозе маршала Даву, прошел весь путь от Москвы и пробыл во Франции, пока не вступили туда русские войска; в турецкую войну 1828 г. Перовский был ранен под Варной пулей в грудь. Молодой, красивый, любимый солдатами, Перовский умел покорять сердца людей его окружавших, кроме того, был любимцем царской семьи. Его приводило в негодование, что кочующие за Уралом киргизы, наши подданные, при малейшей оплошности забирают в плен русских людей и тотчас продают их в Хиву, в вечную неволю. Промысел этот они производили совершенно безнаказанно, потому что всегда успевали скрываться вглубь необозримых степей. Старожилы рассказывали Перовскому, что когда император Александр I посетил Оренбург, что было в последний год его царствования, приехала поглядеть на Государя вдова офицера с двумя детьми. Помещения в городе не нашлось и она заночевала в тарантасе на берегу Урала, где ныне архиерейский сад. Ночью бивак вдовы окружила конная шайка киргизов; вдову схватили в одной сорочке, связали, перекинули через седло и бросились вплавь через реку, ни детей, ни прислуги киргизы не тронули. Пока люди опомнились и подняли тревогу, пока дали знать властям, а власти вырядили казаков, совсем рассвело, хищников и след простыл, они скрылись по направлению к Хиве. В этот же день в Оренбург прибыл Государь, и когда ему рассказали о печальном событии, он приказал приютить детей, а вдову выкупить на свой счет. Его преемник покойный Николай Павлович уже прямо разрешил ежегодно отпускать 3 тысячи рублей на выкуп пленных. Только эта мера нисколько не помогла, потому что в Хиве отрубили бы голову тому хозяину, который согласился продать невольника. Спастись же бегством, как мы видели, редко кому удавалось. Тогда Перовский присоветовал задержать всех хивинских купцов до тех пор, пока хивинцы не выдадут пленных.

По Высочайшему повелению летом 1836 г. в Астрахани и Оренбурге задержали более 500 хивинских купцов и товаров при них на миллиона полтора. Хивинцы взмолились и хан Аллакул выслал на первый раз 26 пленников, все они оказались старыми людьми, прожившими в плену по 30–40 лет, а один старик прожил 55 лет. За них вернули только пять торговцев. В следующем году хивинцы прислали еще 5, потом сразу 80, они прослышали о постройке в степи новых укреплений и приготовлениях к походу. Действительно, в это время уже состоялось Высочайшее распоряжение «О воинском поиске в Хиву, дабы принудить хана силой оружия выдать всех русский и доставить нашей караванной торговле полную свободу». После уже дознались, отчего хан так упорствовал: англичане обнадежили его помощью на тот случай, если Россия объявит войну.

Почти два года прошли в приготовлении к новому походу. За это время в степи выстроили два укрепления: одно на реке Эмбе, за 500 верст от Оренбурга, другое под названием Ак-Булак (Пять Ключей) за 175 верст дальше; их снабдили продовольствием и фуражом. Такие же запасы были доставлены в приморское укрепление Александровское, все это назначалось для отряда по пути его следования в Хиву. Однако предстоящий путь был мало известен. Почти перед самым походом инженер, который строил укрепления, вернувшись докладывал, что местность от Эмбы до Ак-Булака низменная, солончаковая, почва самая бедная и безводная. Как после оказалось и места для укрепления тоже выбрали неудачно: возле Эмбинского поста подножные корма были плохи, а в укреплении Ак-Булак вода для питья негодная. Дальнейший путь до Аму знали только по рассказам пленных: там предстояло подняться на Усть-Урт. Это плоская возвышенность до 100 саженей над уровнем моря, которая круто обрывается своими берегами, известными под названием «чинка».

Пехота Оренбургских линейных батальонов в зимней походной одежде

Перовский раньше так и наметил свой путь через Усть-Урт к берегу Аральского озера, оттуда чинком Усть-Урта на хивинский город Куня-Ургенч, всего 1320 верст.

Изменить намеченный путь уже было поздно, укрепления построены, сделано распоряжение о доставке в Ак-Булак припасов. Перовский рассчитывал там выждать, пока Усть-Урт покроется снегом и будет сделана разведка для подъема. Войск собрали больше, чем в экспедицию Бековича, а именно 3½ батальона пехоты, 2 полка уральских и 3 сотни оренбургских казаков, всего около 5 тысяч, кроме того, 22 орудия. Солдаты одеты по зимнему, каждому дали киргизский полушубок, куртку из молодых овчинок, теплую шапку и широкие длинные сапоги. Для подстилки, вместо постелей, заготовили войлоки, а чтобы было где укрываться от стужи – джу-ламейки или круглые войлочные палатки. Так как отряд поднимал с собой, кроме всего этого, боевые припасы, сено, овес и шестимесячный запас продовольствия, то согнали со степи более 12 тысяч верблюдов. Вьючили по 14 пудов на каждого: 7 пудов на одной стороне, 7 пудов на другой; два таких вьюка прикрепляли к верблюжьему седлу, после чего их покрывали войлоком. В тяжелые орудия, в арбы для больных и в бударки (крытые повозки) также впрягали верблюдов. Таким образом снаряжался огромный караван, тяжелый на подъем, грузный по ходу, это-то его и погубило.

14 ноября 1839 г. на городской площади Оренбурга собралось войско, выступавшее в поход. После молебна прочитали приказ Перовского:

«Товарищи! Нас ожидают стужа и бураны и все трудности дальнего степного и зимнего похода. Войска Оренбургского корпуса в первый раз выступают в значительном составе против неприятеля; Россия в первый раз карает Хиву, эту дерзкую и вероломную соседку. Через два месяца, даст Бог, будем в Хиве и в первый раз еще в столице Ханства перед крестом и евангелием русские будут приносить теплые молитвы за Царя и Отечество!

Честь и Слава всем, кому Бог привел идти на выручку братьев, томящихся в неволе!».

В тот же день началось выступление колонн, одна за другой; уральцы из Калмыковской крепости пошли прямо на Эмбу. Войска потянулись долиной Илека, причем каждая из четырех колонн шла особняком. Впереди ее авангард из сотни казаков, которые уже от себя отделял вперед и в стороны по три казака, версты две сзади – главная колонна, самая грузная часть. Впереди ее в одну шеренгу (линию) ехали 30 казаков, каждый из них вел свою «нитку» верблюдов, так назывался целый ряд верблюдов, привязанных один за другим и навьюченных чем-нибудь одним: одна нитка – овсом, другая – сухарями и т. д. За передними нитками шагали верблюды 2-й линии, за ней 3-й, а всего 90 ниток или 3 тысячи верблюдов в каждой колонне. Посередине верблюжьей колонны везли арбы и тяжелые пушки, тут же шла пехота и ехали казаки, выдвинувшиеся уступом. За версту вправо и влево – опять небольшая кучка казаков со своими передними и боковыми разъездами (одиночки). Наконец, версты две сзади – полсотни казаков в арьергарде, они должны были подбирать отсталых и беречь тыл колонны.

На первых порах все шло хорошо, стояла осенняя погода с легким морозцем, но уже на четвертый день похода задул холодный ветер и мороз усилился, а с праздника Введенья начались бураны (степные метели), которые стали постоянными спутниками отряда. Долиной реки Илека корма хотя и были прикрыты снегом, но неглубоким, так что прикармливая сеном, делали от 15 до 30 верст в день. По пути киргизских кочевок попадались стога сена, запасы дров, заготовленных еще летом; попадались плетеные заборы и крыши, как защиты скоту: по крайней мере, можно было укрыться, отогреться кашей или напиться горячего сбитня. За неделю до праздника св. Николая бураны забушевали во всю силу, степь завалило снегом на аршин глубины, морозы доходили до 40 °C при режущем ветре. Люди, измученные непривычной ходьбой по глубокому снегу, да еще с ружьями, ранцами, патронташами, скоро уставали и в сильной испарине садились на верблюдов, после чего скоро остывали, один отморозил себе руки, другой ноги. Начались болезни, в холодных войлочных кибитках резали отмороженные члены. Не лучше было и с верблюдами, пробивая ледяную корку, они резали себе ноги до колен и если падали, то не могли подняться. Бедных животных бросали, а вьюки растаскивали запасливые казаки. Кули, веревки, каждую тряпку берегли на топливо. Накануне царских именин войска дошли до урочища Бишь-Тамак (Пять Устоев) за 250 верст от Оренбурга. Поставили походную церковь, чтобы на другой день отслужить обедню и молебен, но когда собралось начальство, пришел батюшка, то увидели, что долгой службы не выстоять: мороз 32 °C и леденящий ветер. Отслужили только краткий молебен о здравии Государя. Холод был такой, что у самых крепких людей захватывало дух. За урочищем Биш-Тамак раскинулась широкая киргизская степь без всяких признаков человеческого жилья. Кустики тальника уже встречались редко, камыш и того реже, для топлива приходилось дергать корешки. Не успела первая колонна отойти на 7, 8 верст, как рванул северный ветер, сразу все завертелось, в глазах затуманило, начался буран. Кто стоял против ветра, тот не мог дышать, потому что сжимало горло, холод пробирал до костей, зуб не попадал на зуб. Лошади и верблюды сбивались в кучи, всякий порядок исчез, движение стало невозможным. Буран бушевал всю ночь и стих на другой день только после полудня. Войска провели в это время в каком-то оцепенении.