Рецепт коржей

От автора

Дорогие читатели!

Я категорически осуждаю любые проявления насилия — как физического, так и психологического. Ни один из сюжетов книги не является призывом к действию или оправданием жестокости в реальной жизни.

Моя повесть, которую вы держите в руках или открыли на экране своего устройства — это художественный триллер о мрачных тайнах старого дома на окраине Твери и человеке с лицом доброго дедушки, внутри которого живет душегуб. Это вымысел, игра теней, созданная для того, чтобы пощекотать вам нервы долгими осенними вечерами.

Но я хочу остановить вас перед тем, как перевернуть первую страницу, и сказать несколько слов о реальности. О той границе, где заканчивается литература и начинается настоящая жизнь, потому что настоящие монстры не прячутся в заброшенных подвалах. Они ходят среди нас. У них обычные лица, спокойные голоса, они могут быть вашими соседями по лестничной клетке, вежливыми попутчиками в автобусе или улыбчивыми прохожими. И их жертвы часто боятся кричать.

Поэтому сейчас я обращаюсь к вам не как писатель, а как человек.

Если вы видите подозрительные действия со стороны взрослых по отношению к ребенку: излишне тесный телесный контакт там, где он неуместен, пугающую настойчивость во взгляде, скрытую агрессию под маской заботы, попытки увести ребенка подальше от чужих глаз или предложение «особой дружбы» за закрытыми дверями — не проходите мимо. Ваше секундное замешательство может стоить кому-то искалеченного детства. Не умалчивайте это из страха показаться смешным, нетактичным или вмешивающимся не в свое дело. Нет чужой беды, когда речь идет о безопасности ребенка.

А ещё существуют бьюзеры. Гоните таких людей из своего общества. Высказывайте им своё презрение. Лишите их главного оружия — равнодушия окружающих и права на безнаказанность в тени общественной слепоты. Сообщайте участковому, пишите заявления, требуйте проверки. Пусть лучше десять раз тревога окажется ложной, чем один раз ваше молчание станет соучастием. Создавайте среду, в которой подобное поведение будет вызывать мгновенный социальный остракизм.

И самое главное. Когда вы становитесь свидетелем странного, неправильного общения взрослого с ребенком — мужчины, который слишком долго угощает школьницу конфетами, или женщины, которая уговаривает плачущего малыша сесть в машину — незамедлительно обращайтесь в полицию. Прямо сейчас. Набирайте 102 или 112. Поднимайте шум. Привлекайте внимание других прохожих. Фотографируйте номера машин, запоминайте приметы. В вопросах защиты детей паранойя всегда лучше трагедии. Лучше ошибиться и извиниться, чем пройти мимо и потом годами жить с грузом собственного бездействия. И главное: учите своих детей не стесняться кричать в толпе и просить помощи у полицейского патруля. Полицейский для ребёнка — друг!

Эта книга закончится. Но улицы вашего города никуда не исчезнут после последней страницы.

Читайте мои истории ради крепкого сюжета, но живите, пожалуйста, с широко открытыми глазами. Защищайте тех, кто слабее. Ваша бдительность сегодня — чьё-то спасенное завтра.

Сергей Абдалов

Глава 1

Меня зовут Игнат Савельевич. Мне семьдесят два года, у меня трясутся руки, когда я наливаю чай, а левый глаз слезится от сквозняков. Соседи называют меня «божьим одуванчиком». Я всегда угощаю их внуков и детей карамельками «Дюшес», уступаю место в очереди за молоком и громко сетую на боли в пояснице. Мой пиджак вечно пахнет нафталином и сушеным чабрецом. По пятницам я играю с мужиками в домино, за столиком, под старой ивой, а к вечеру спешу к телевизору смотреть «Поле чудес».

Милый, безобидный дедушка. Идеальная маска.

Сегодня среда. В среду ко мне приходит почтальонша Зиночка — молодая, румяная деваха с глупыми глазами. Она приносит бесплатную газету с телепрограммой. Сегодня Зиночка задерживается на пороге ровно на сорок секунд дольше положенного. Ей нравится запах моего дома — запах старого дерева и пчелиного воска. Этот запах она принимает за дорогой трубочный табак или церковный ладан. Дурочка.

Я смотрю, как она мнётся в прихожей, теребит ремешок своей сумки, и чувствую, как внутри старой грудной клетки просыпается знакомый холод. Тот самый, что не даёт мне спать по ночам уже сорок с небольшим лет. Он поднимается от па́ха к горлу, заставляя пальцы подрагивать чуть сильнее обычного. Но лицо моё остается прежним: добрая, немного уставшая улыбка человека, который всю жизнь честно отпахал на заводе.

— А вы мне рецепт коржей обещали, — напоминает она, облизывая пересохшие губы. — Давайте я к вам вечерком загляну. И чай попьём…

Я качаю головой. Чай мы будем пить позже. Когда стемнеет. У меня в подвале для этого есть специальный старый самовар, медный бок которого до блеска натёртый песком. И новые гвозди. Трехдюймовые, оцинкованные. Я купил их вчера в хозяйственном магазине на другом конце нашего посёлка.

Зиночка уходит, оставив после себя шлейф дешевого цветочного парфюма. Я закрываю дверь на оба замка и тяжелую цепочку. Слушаю, как затихают ее шаги. Затем медленно спускаюсь в подвал. Мастерская. Стены обиты звукоизоляцией, которую я вырезал и подогнал сам, миллиметр к миллиметру. Ни один звук отсюда не вырвется наружу. Даже если кричать очень долго. Комната напоминает операционную построенную внутри крематория. Эту печь я выкладывал почти год, а сам подвал расширял более трёх лет. Тогда я ещё только вышел на пенсию и обладал достаточной физической силой. И большим запасом времени.

Там прохладно и пахнет сырой землей. В углу стоит бочка с прошлогодней квашеной капустой — отвлекающий дезодорант для нежданных гостей.. Рядом лежат инструменты, разложенные на чистой белой тряпице, словно хирургические инструменты перед сложной операцией. Молоток, ножовка по металлу, щипцы и банка с мёдом. Липким, тягучим.

Сверху, над подвалом, старинные часы с кукушкой пробили семь вечера. Пора кипятить воду. Сегодня будет длинный вечер, полный важных разговоров. Зиночка ведь так хотела узнать рецепт моих фирменных коржиков. Что ж, она его узнает. Правда, записать уже не сможет.

***

Она вернулась в двадцать один пятнадцать. Солнце уже село за промзону, и двор погрузился в густую фиолетовую тень. Я наблюдал за ней из окна кухни через щель между ситцевыми шторами. Зиночка шла быстро, почти бежала, прижимая к груди бумажный пакет из местной булочной.

— Игнат Савельевич, я вам сушек принесла! С маком! — прощебетала она с порога, протягивая мне кулек. Щёки ее горели от быстрой ходьбы.

Я принял гостинец дрожащими руками, рассыпался в благодарностях и долго возился с чашками, создавая видимость старческой неуклюжести. Главное правило: жертва не должна почувствовать напряжения. Она должна чувствовать себя хозяйкой положения.

Мы прошли на кухню. Я поставил чайник, достал две чашки в синий горошек. Зиночка села за стол, болтая ногой.

— А где же обещанный секрет? — спросила она, хитро прищурившись. — Вы говорили про какие-то особенные коржики.

— Ох, память моя дырявая, милая, — улыбнулся я беззубым ртом. — Совсем склероз одолел. Пойдёмте, покажу. У меня все ингредиенты внизу, в прохладе. Мука нынче портится быстро, жучок заводится.

Ее глаза вспыхнули азартом. Любопытство — самый надежный крючок. Особенно у тех, кто мало что видел в жизни кроме своего почтового отделения.

Я спустился первым, нарочито тяжело опираясь на перила. В подвале было темно, но я знал здесь каждый сантиметр. Лампочка под потолком загорелась тусклым жёлтым светом, выхватывая из мрака бочку с капустой и бетонный пол.

— Где же мука-то? — Зиночка сделала шаг вперед, оглядываясь. — Темно как у...

Договорить она не успела. Мой старый фонарь ударил ей точно в переносицу. Не сильно, чтобы не раскроить череп сразу, а ровно настолько, чтобы залить глаза слезами, сломать хрящ носа и лишить ориентации. Она вскрикнула коротко, по-щенячьи, и осела на колени.

Я действовал стремительно. Старость дает преимущество — никто не ждёт скорости от дряхлого пня. Пока она пыталась зажать разбитый нос трясущимися руками, я накинул ей на шею бельевую веревку, перехваченную узлом. Петля затянулась мягко, без резкого хруста гортани. Мне нужно, чтобы она могла говорить. Кричать — нет, дышать — с трудом, но говорить — обязательно. Натужно, давясь слезами…Это то, ради чего я живу…

— Тише, девочка, тише, — прошептал я ей на ухо, когда она забилась в конвульсиях. — Ты же сама хотела рецепт. Вот он сейчас и начнётся.

Я повалил ее на спину и сел на грудь. Распластав руки, лихорадочно начал прибивать ладони к полу теми самыми новыми гвоздями. До самой шляпки.

После, сел перед ней на перевернутое ведро. Закурил дешевую папиросу «Прима». Дым приятно обжег легкие.

— Видишь ли, Зинуля, — начал я, пуская сизые кольца в сырой воздух. — Главный секрет моих коржиков не в тесте. Он в начинке. Люди думают, что самое вкусное — это то, что снаружи. Сахарная пудра, глазурь... А настоящее лакомство всегда прячут внутри. Глубоко-глубоко. Чтобы достать его, нужно аккуратно снять верхний слой. Не торопясь. Чувствуя пальцами каждую жилку.

Она задергалась сильнее, почувствовав холод ножовки, которой я провел по ее животу, перед этим разорвав платье.

— Не бойся, — ласково сказал я, наклоняясь ниже. — Я буду очень аккуратным. Как ты просила. Мы ведь никуда не торопимся, правда? До следующего газетного номера еще далеко. Нас никто не хватится до самого утра.

Зиночка затихла. Не потеряла сознание, нет — я бил расчётливо, только чтобы оглушить на пару минут и не дать ей задохнуться в истерике раньше времени. Только грудь ходила ходуном, да пальцы босых ног мелко скребли пол.

Я люблю этот момент больше всего. Точка абсолютного смирения. Когда человек понимает, что старый пиджак, трясущиеся руки и запах чабреца были самой грандиозной ложью в его жизни. В глазах у них всегда проскальзывает одно и то же: детское недоумение. Как будто их обманул фокусник, вот только из шляпы этого фокусника вместо кролика достали ржавую ножовку.

— Вот и умница, — пробормотал я, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. — Сейчас мы с тобой начнем настоящую кулинарию.

Работа требует методичности. Я никогда не тороплюсь. Спешка порождает ошибки, а ошибка для меня — это шум. Соседка Клавдия с соседнего дома уже год жалуется управдому на странные звуки с моей стороны. Ей чудится визг дрели по ночам. Дура старая. Если бы она услышала настоящий звук, который раздается здесь, под слоем звукоизоляции, ее бы парализовало.

Я снял с гвоздя тяжёлый прорезиненный фартук мясника. Старый, весь в застывших брызгах, которые при свете тусклой лампочки кажутся засохшим вишневым вареньем. Надел плотные кожаные краги. Руки должны быть защищены. Мало ли, дёрнется девчонка неловко, когда щипцы коснутся кости, зацепит ногтями — зачем мне лишняя инфекция? Мне еще жить да жить, пенсию получать.

Я начал с пальцев левой руки. Это моя визитная карточка. Мой фирменный почерк, о котором мне бы хотелось рассказать всему посёлку. Пальцы нужны человеку не для того, чтобы креститься или держать стакан. Они — хранилище памяти. Подушечки хранят тепло чужих рук, они впитывают запах страха. Я забираю эти воспоминания вместе с фалангами. Аккуратно, сустав за суставом. Секатор берет кость легко, почти без сопротивления, нужно лишь правильно направить зубья. Главное — вовремя перехватывать струйку крови старым вафельным полотенцем. Пол в моем подвале должен оставаться сухим. Скользкий пол — это непрофессионально.

Зиночка пришла в себя от первого хруста. Её тело выгнулось дугой, глаза вылезли из орбит, но гвозди держали крепко. Из горла вырвался хриплый прерывистый вой. Отчаянный, утробный. Звук заблудившейся в трубе бури. Кричи, девочка. Порадуй меня…

Я наклонился к самому ее лицу. Мои глаза, обычно мутные и слезящиеся, сейчас смотрели остро и ясно. Два кусочка синего льда.

— Громче, Зи́нушка, — прошептал я, чувствуя как нарастает вожделение. — Ты нарушаешь технологию. Видишь, как ровно идет полотно? Ни одной зазубрины. Хочешь знать, почему коржики получаются такими рассыпчатыми? Потому что в тесто нельзя пускать панику. Паника делает начинку горькой. Расслабь челюсть. Почувствуй... вкус момента.

Она смотрела на свою левую руку, точнее, на то место, где она заканчивалась окровавленным лохматым обрубком. Смотрела так пристально, словно пыталась понять сложный чертёж. Я мягко прикоснулся к этой руке губами, целуя её в знак…благодарности. А потом взгляд Зиночки поплыл. Зрачки закатились, показав желтоватые белки. Обморок.

Разочарование тонкой иглой кольнуло меня под ребра. Слишком рано. Она пропустила самое интересное. Какой же я дурак…

— Эх, молодежь, никакого терпения, — вздохнул я, откладывая секатор. Достал из кармана фляжку с нашатырным спиртом. Пара секунд резкого запаха под нос — и веки снова дрогнули.

— Мы продолжаем, — улыбнулся я, беря в правую руку широкие садовые клещи. — Теперь займемся твоим голоском. Он слишком громкий для рецепта. Нужно сделать его интимнее.

Металл щипцов впился в корень языка. Ноги девушки затряслись, словно она наступила на оголённый электрический провод.

Кровь в подвале пахнет иначе, чем на открытом воздухе. Там она быстро темнеет и сворачивается, превращаясь в обычную грязь. Здесь же, в бетонной сырости, смешиваясь с запахом квашеной капусты и пчелиного воска, она обретает густой, тяжёлый аромат перезрелого инжира. Я дышу этим воздухом глубоко, полной грудью. Он прочищает голову лучше всякого нашатыря.

Зиночка больше не мычала. Клещи сделали свое дело — язык теперь лежал у нее во рту бесполезным, бесформенным куском мяса. Глаза были открыты, но смотрели уже не на меня и даже не на свою изувеченную руку. Они смотрели сквозь потолок, сквозь перекрытия моего дома, куда-то туда, где по мнению верующих находится рай. Только вот для таких, как Зиночка, никакого рая нет. Есть только мой подвал.

Я закончил с левой рукой и перешёл к правой. Работа спорилась. Когда заканчиваешь третий десяток лет в этом ремесле, тело начинает работать само. Мышцы помнят угол наклона лезвия, пальцы чувствуют вибрацию кости за секунду до того, как она треснет. Это похоже на игру на баяне: если ты родился с инструментом в руках, тебе не нужно смотреть на клавиши.

— Знаешь, почему я выбрал именно тебя? — спросил я, методично обматывая культю очередной руки тугим жгутом, чтобы остановить алый фонтанчик. Она моргнула медленно, тяжело. В ответном взгляде плескалось чистое безумие.

— Не потому, что ты почтальон. Почтальоны приходят и уходят. А потому, что твои глаза… У моей младшей сестры, Лидочки, были точно такие же. Большие, коровьи, испуганные. И веснушки на переносице.

Воспоминание кольнуло старой иглой. Тверь, шестьдесят пятый год. Тот самый старый дом на окраине, только тогда он был новым, полным детского смеха и запаха свежей краски. Алкоголик отчим как обычно пришёл домой злой как чёрт. Как обычно он побил меня, маму и Лидочку. И всё бы окончилось как обычно… Но в тот день всё пошло не так. Мать лежала в огромной лужи крови, а Лидочку отчим завёл к себе в комнату. Я всё слышал. Даже заступился за сестру , но отчим тогда сломал мне челюсть ,пнув в лицо. Ему дали условку. Мама упала сама. Лидочку он не трогал…

Её он стал забирать в свою комнату с пугающей частотой. А иногда не забирал. И я видел всё своими глазами. Избитый до состояния открытых ран, я сидел в углу и смотрел. Бледное, испуганное лицо моей сестрички… Какое оно было…красивое…

Закончив со второй рукой, я отложил ножовку. Теперь предстояла самая тонкая часть работы. Та, ради которой все затевалось. Сердце. Оно должно быть извлечено максимально чисто. Без разрывов желудочков. Мне нужна целая мышца. Дня через четыре ко мне обещал зайти участковый Митрофанов — принести справку о льготе на уголь. Старый служака любит выпить. Я угощу его самогоном. А на закуску подам тонкие беляши,фарш для которых будет выдержан в специях трое суток. Это моя вторая слабость.

Я взял болгарку и нажал кнопку.

— Расслабься, милая, — прошептал я, делая первый надрез от солнечного сплетения вверх. — Сейчас будет немного прохладно. Зато совсем скоро ты станешь частью чего-то вечного. Частью моего гостеприимства. Разве не этого хочет каждый человек?

Диск прошел сквозь кожу легко, словно сквозь пергамент. Запах жжёной кости ударил в нос с новой силой. Тишина в подвале разорвалась диким криком. Даже капанье крови казалось святотатством в этой обстановке. Я засунул руку в раскрытую плоть девушки по локоть и сжимая её сердце глухо застонал, наконец получив то фантастическое удовольствие, которое я испытал однажды сидя на сундуке ,в котором прятались Лидочка от отчима. Я почувствовал как мои трусы снова намокают от оргазма, становясь липкими и неудобными…

Глава 2

Утро выдалось на удивление ясным. Солнце заливало старый посёлок таким пронзительным светом, что казалось, небо омыли хлоркой. Ни единого облака. Идеальная погода для похорон или для визита к начальнику почты.

Я проснулся ровно в пять утра без будильника — старая привычка, выработанная строгим воспоминанием: сначало отчимом, потом службой в морфлоте. Спал я всегда крепко, даже зная, что в печи ,в подвале, уже догорают останки очередной добродушной дурочки. Сон плотоядного животного: глубокий, восстанавливающий.

Процедура утреннего туалета заняла сорок минут. Зарядка пятнадцать.Нужно быть безупречным. Я тщательно выбрил лицо опасной бритвой — той самой, трофейной, с перламутровой ручкой, которой пользовался еще мой отец. Протёр слезящийся глаз свежим чайным пакетиком. Натер лицо «Тройным» одеколоном так усердно, что кожа покраснела и приобрела вид здорового старческого румянца. Надел чистую рубашку в едва заметную полоску, выглаженный костюм. Поверх — свой лучший пиджак, тот самый, пахнущий нафталином. Но сегодня я добавил пару капель лавандового масла на рукава. Лаванда вызывает доверие у женщин среднего возраста.

В восемь ноль пять я вышел из дома. Калитка скрипнула намеренно громко — пусть соседи слышат, старый хрыч Игнат Савельевич пошел по делам, он человек привычки.

До районного узла связи идти пятнадцать минут неспешным шагом шаркающей походки. По пути я трижды останавливался, чтобы поздороваться со случайными прохожими, жаловался одной бабке на радикулит и долго рассматривал сломанную ветку яблони. Театр абсурда, где я играю главную роль уже полвека.

Здание почты встретило меня запахом сургуча. За толстым стеклом окошка номер четыре сидела Маргарита Павловна — женщина-гора с химической завивкой. Ее щёки дрожали от праведного гнева.

— Доброго здоровьица, Риточка! — пропел я, облокачиваясь на стойку. Голос звучал надтреснуто, как расстроенное пианино. — А где же наша Зиночка? Что-то голубушка моя вчера газетку так и не занесла.Не захворала ли?

Маргарита Павловна отложила ручку. В ее глазах блеснуло профессиональное раздражение чиновника, чью работу пытаются взвалить на чужие плечи.

— Какая вам разница, Игнат Савельевич? — буркнула она. — У нее отгул на сегодня,за свой счет взяла. Личная жизнь у нее, видите ли! Телефон вон городской обрывают, кавалер какой-то новый нарисовался. Придет ваша газета, никуда не денется.

Она говорила это автоматически, глядя в монитор. Отгул. Кавалер. Какая восхитительная, удобная ложа для моего алиби. Если вечером кто-то начнет искать девушку, первой версией будет бегство с любовником. Люди обожают простые и пошлые объяснения.

— Ох ты ж господи, — всплеснул я руками, изображая сердечный приступ добродушия. — Ну слава богу, что жива-здорова. Любовь дело молодое, пускай гуляет. Я тогда пойду, Ритуль, хлеба куплю.

Я покинул почту в девять пятнадцать. Алиби построено идеальное. Теперь можно было снять маску суетливого пенсионера. Спина распрямилась, шаги стали твердыми и тяжелыми. Я свернул не к хлебному магазину, а в сквер возле Дома культуры. Сел на скамейку под тенью старого вяза и закурил. Время тянулось медленно.

А потом я увидел её.

Она шла по аллее со стороны многоквартирных домов. На ней было легкое ситцевое платье в мелкий цветочек — белый фон, синие незабудки. Совсем как то платье, в котором нашли Лидочку. Девушка смеялась чему-то в телефон, встряхивая копной рыжих волос. Веснушки густо усыпали ее переносицу и щеки. Она была моложе Зиночки лет на десять, но природа словно решила повторить свою самую удачную ошибку.

Мои руки, спрятанные в карманах брюк, сжались в кулаки. Ногти впились в ладони до боли. Медный вкус во рту смешался со слюной. Холод внутри грудной клетки начал свое привычное восхождение. Он поднимался от желудка к горлу, вымораживая гортань.

Рыжая остановилась прямо напротив моей скамейки. Достала из сумки бутылку воды, открутила крышку. Наклоняя голову, она провела рукой по шее, задержавшись на груди.

Телефон выскользнул из ее пальцев и упал на асфальт с тихим пластиковым стуком. Девушка чертыхнулась, присела на корточки, чтобы его поднять. И оказалась точно на уровне моих колен.

Ее волосы упали вперед. Запахло дешевым яблочным шампунем и летней пылью. Она была совсем рядом. Достаточно протянуть руку, коснуться плеча и сказать: «Девушка, вы обронили». А потом предложить проводить до дома, потому что в старых районах такие плохие тротуары, недолго и ногу подвернуть доброму человеку.

Я смотрел на ее затылок, на тонкую линию позвонков под кожей. Сердце ударило в ребра глухо, как колокол. Это знак.

Она поднялась, убрала телефон. Посмотрела на часы, охнула и побежала дальше по улице, помахав кому-то рукой. Через секунду скрылась за углом пятиэтажки.

Сквер снова опустел. Сигарета дотлела до фильтра и обожгла пальцы, возвращая меня в реальность. Боль привела мысли в порядок. Нет. Нельзя сейчас. Слишком светло. Слишком людно. Мой дом любит темноту.

Но решение было принято. Я узнал адрес этой пятиэтажки — видел табличку, когда шел сюда. Дом шесть дробь два. А потом я незаметно шёл за ней. Третий этаж, квартира направо. Старая деревянная дверь с потертой дерматиновой обивкой.

Вечером. Сегодня ночью, когда она вернется со свидания. Когда выпьет вина и станет сонной, доверчивой. Я принесу ей пирожков. Старики вечно таскают соседям домашнюю выпечку, никто не откажется. Да и соседей никто не знает в лицо.

Я вышел на улицу. Впервые за много лет мое отражение в темном стекле автобусной остановки показалось мне молодым. Или просто очень голодным. Всё что мне нужно сделать — это познакомится с этой девочкой. Войти к ней в доверие, а потом пригласить, будто бы на дачу и помочь с уборкой. Пообещать заплатить или намекнуть на то, что я один, и после моей смерти не́кому будет оставить дом. Она должна купится. Она не первая…

***

Дом шесть дробь два поглотил меня своей сыростью. В подъезде пахло кошачьей мочой, жареной картошкой и застарелым табачным дымом — запахами чужой, тесной жизни. Я поднимался по ступеням медленно, прижимая к груди плетёную корзину. Коржики под вафельным полотенцем еще хранили тепло моих рук. Они казались мне сейчас нелепыми, как надгробный венок на детском празднике.

Третий этаж. Дверь квартиры направо.

Сквозь неё пробивалась музыка. Громкая, ритмичная, с рваным басом, от которого вибрировали старые батареи отопления. И женский смех. Высокий, заливистый, совершенно трезвый. Смеялась она — та самая рыжая девушка с веснушками. А потом мужской голос что-то неразборчиво прорычал в ответ. Низкий, хриплый. Кавалер был на месте. Он не ушёл. Он остался у нее на ночь.

И тут ледяной панцирь, который годами обволакивал мои внутренности, дал трещину. Огромную, зияющую дыру.