Нераскрытое эхо

Глава 1 Первый штрих

Хардшильд в ноябре 1999 года напоминал старую гравюру, которую кто-то забыл под проливным дождем: контуры зданий размывались в серой дымке, а небо казалось слишком тяжелым для низких крыш старого центра. Город застыл на пороге тысячелетий, охваченный странной смесью тревоги и лихорадочного ожидания. Ветер, залетавший с севера, приносил с собой запах ледяной воды и предчувствие перемен, которые нельзя было измерить цифрами. Он бесцеремонно гулял по широким проспектам, срывая с вековых клёнов последние багряные листья, и с яростью швырял их под ноги прохожим, прятавшим лица в воротниках пальто.

Адам Уилсон шёл по центральной аллее кампуса Хардшильдского Экономического Университета. Здание университета – массивное сооружение из серого камня с высокими узкими окнами и тяжелыми дубовыми дверями – выглядело как неприступная крепость разума и дисциплины. Здесь, в этих коридорах, пахнущих старым паркетом и свежеотпечатанными бюллетенями фондовых бирж, ковалось будущее мировой экономики. Адам был идеальным дополнением к этой архитектуре.

Его походка была выверенной, почти ритмичной. Никакой лишней суеты, никакого лишнего движения. Его фигура – высокая, подтянутая, в темно-синей куртке безупречного кроя – казалась вырезанной из другого, более упорядоченного мира. Даже в такую погоду его обувь оставалась чистой, а прическа – волосок к волоску, будто ветер не имел над ним власти. Адам был частью этого пейзажа, его константой. Профессора ставили его в пример, а студенты-первокурсники провожали его взглядами, в которых уважение смешивалось с опаской. «Уилсон? Ах, да. Тот самый, чьи мозги работают быстрее, чем новейший процессор Intel», – шептались в кулуарах.

Для Адама жизнь была серией уравнений, где каждая переменная имела свое значение. Утро начиналось в 6:30, каждая лекция фиксировалась в блокнотах с педантичностью картографа – синие чернила для теории, красные для рисков, зеленые для примеров. В его мире не существовало «вдруг» или «может быть». До этого самого мгновения.

– Адам! Стой! Подожди, ради всего святого!

Адам остановился плавно, не сбивая дыхания, и обернулся. К нему, едва не теряя на ходу распухшую папку, бежал Маркус Рейнольдс. Маркус был живым опровержением теории порядка. Его волосы, светлые и жесткие, торчали в разные стороны, будто он только что пережил удар током. Узел его галстука съехал куда-то под ухо, а на лацкане пиджака застыло чернильное пятно. Маркус был талантливым математиком, но в мире финансов он всегда выглядел как человек, случайно оказавшийся на сцене во время чужого спектакля.

– Ты на макроэкономику к Клейну? – выдохнул Маркус, хватаясь за колено, чтобы не упасть. – Помоги мне. Дай глянуть твои расчеты по волатильности рынков. Я всю ночь пытался заставить свою модель работать. Я добавил туда теорию игр и анализ поведенческих паттернов, но система просто… она захлебывается! Мой компьютер выдает ошибку «Out of memory» каждые десять минут!

Адам с едва заметной, почти невидимой улыбкой открыл рюкзак. Его движения были скупыми и точными. Он извлек папку, где каждый лист лежал под своим номером.

– Ты снова пытаешься найти логику там, где её нет, Марк, – Адам протянул ему документы. – Рынок – это не только цифры, это еще и страх. Твоя модель слишком сложна для человеческой природы.

– Но если я найду точку равновесия, Адам! – глаза Маркуса заблестели тем самым лихорадочным светом, который обычно предвещает либо великое открытие, либо полный провал. Он лихорадочно листал конспекты Адама, качая головой. – У тебя всё так… стерильно. Ни одной ошибки. Ты вообще человек? У тебя в жилах течет кровь или жидкие кристаллы? Ты хоть раз пробовал сойти с рельсов?

– Рельсы гарантируют прибытие в пункт назначения, – холодно парировал Адам. – А твои эксперименты больше похожи на попытку угадать результат броска кубика.

Они дошли до поворота на Третью улицу. Прямо – современное здание экономического корпуса, залы библиотеки и тишина аудиторий, где Адама ждал его успех. Понятный. Просчитанный. Скучный.

Но его взгляд невольно скользнул налево. Третья улица была пережитком прошлого – узкая, мощенная неровным булыжником, она казалась случайным штрихом на карте современного города. Там, в окне одного из приземистых домов, горел свет. Он был другим. Не мертвенно-белым, как люминесцентные лампы университета, а медовым, густым и обволакивающим. Вывеска «Лавка», выполненная из темного дерева, едва заметно покачивалась на ветру, издавая тихий, гипнотический скрип.

В этот момент внутри Адама что-то дрогнуло. Это было похоже на системный сбой – когда программа внезапно выдает «Error» в самом проверенном коде. Его сердце, всегда работавшее как часы, вдруг пропустило удар.

– Марк, – Адам остановился. Его собственный голос показался ему чужим, более низким. – Я не пойду на лекцию.

Маркус от неожиданности едва не выронил папку. Листы с графиками затрепетали на ветру, но он даже не взглянул на них. – Что? Уилсон, ты бредишь? У тебя температура? Это из-за миллениума, да? Твой биологический процессор решил, что пора на покой?

– Всё в порядке. Просто передай профессору, что я… занят полевыми исследованиями.

Адам повернул налево. Каждый его шаг по неровным камням Третьей улицы отзывался в сознании тревогой дезертира. Внутренний голос – голос его отца, Ричарда Уилсона – твердил: «Вернись. Ты портишь дисциплину. Ты подводишь систему». Но он продолжал идти, ведомый тем самым светом, который становился всё ближе.

Он толкнул дверь «Лавки». Звонок над входом – старый медный колокольчик – отозвался чистым, серебристым звуком. Внутри пахло так, как не могло пахнуть ни в одном финансовом учреждении мира: густой аромат свежеобжаренных зерен, сладкое дыхание ванили, тепло свежего хлеба и едва уловимый шлейф старой бумаги и лаванды. Джазовый саксофон тихо выводил меланхоличную мелодию, которая казалась Адаму идеальным саундтреком к его внезапному побегу.

Он сел у окна. Седьмой столик. Сбросив рюкзак, он почувствовал, как невидимые тиски, сжимавшие его плечи последние три года, внезапно ослабли. И тут он увидел её.

Она вышла из-за стойки, поправляя темно-зеленый фартук. Девушка. Лет девятнадцати, может быть, двадцати. В её движениях была та самая небрежная грация, которой нельзя научиться на курсах этикета. Длинные, вьющиеся волосы цвета спелого каштана были собраны в свободный узел, из которого выбивались упрямые пряди, мягко касавшиеся её шеи. У неё было овальное лицо с нежной кожей, на которой играл легкий румянец, и…

…и глаза. Огромные, цвета лесного ореха, в которых в лучах медового света плясали золотистые искорки. В её взгляде было то, чего Адам никогда не видел в своих таблицах – абсолютная, искренняя жизнь.

– Добрый день. Добро пожаловать в «Лавку», – сказала она, подходя к его столику.

Её голос был глубоким, с едва заметной хрипотцой, напоминавшей звук виолончели. Адам почувствовал, как по его коже пробежал холодок. Он, человек, способный часами говорить о макроэкономических трендах, сейчас не мог вспомнить, как произносится слово «здравствуйте».

– Добрый день, – наконец выдавил он. Голос показался ему чужим. – Я… я впервые у вас.

Она улыбнулась. Это не была дежурная улыбка персонала. Это было так, будто в темной комнате внезапно открыли шторы. Уголки её глаз чуть сморщились, на щеках проступили едва заметные ямочки. – Я вижу, – мягко ответила она. – Вы выглядите так, будто только что сбежали с очень серьезного экзамена. Меня зовут Рэйчел.

Адам заставил свой разум работать. – Адам. Меня зовут Адам.

– Рада познакомиться с Вами, Адам, – произнесла она, и это вежливое «Вы» прозвучало из её уст как приглашение в какой-то тайный союз. – Что я могу Вам предложить? Наш горячий шоколад сегодня особенно густой. В такую погоду – это лучшее лекарство от ноября.

Адам посмотрел на доску за её спиной, где мелом были написаны названия напитков. Буквы казались ему живыми. – Да. Горячий шоколад. Пожалуйста.

Когда она ушла за стойку, Адам опустился на стул, чувствуя, как мелко дрожат его пальцы. Он наблюдал за Рэйчел. Она не просто готовила напиток – она создавала его. Она напевала что-то под нос, легко касалась чашек, смеялась над шуткой пожилого мужчины у стойки.

За стойкой был еще один человек – Лео. Высокий, с выбритыми висками и коротким мрачным ирокезом. Он протирал кофемашину с какой-то яростной, пугающей тщательностью. Его взгляд, когда он на секунду поднял его на Адама, был холодным, пронзительным и совершенно лишенным тепла. В нем читалась скрытая агрессия, которую Адам почувствовал физически, как порыв сквозняка.

Рэйчел принесла заказ. На поверхности шоколада, в густой молочной пене, она палочкой нарисовала маленькое, чуть неровное сердечко. – Вот Ваш шоколад, Адам. Наслаждайтесь моментом. Иногда это важнее, чем всё остальное. Если Вам что-то понадобится, я буду рядом.

Она отошла, а Адам еще долго смотрел на это несовершенное сердечко. Он, человек, привыкший к безупречности линий и строгости формул, вдруг осознал, что эта неровная линия на пене значит для него больше, чем все оценки в зачетке.

Он сделал глоток. Шоколад был терпким, горячим и невероятно насыщенным. Тепло разлилось по телу, вытесняя ноябрьский холод и университетскую стерильность. Он просидел в «Лавке» больше часа, глядя в окно, но видя только отражение Рэйчел в стекле. Мир за окном продолжал свою безумную гонку к миллениуму, но здесь, на Третьей улице, время замерло.

Когда он вышел на улицу, воздух Хардшильда показался ему иным. Адам шел к кампусу, и в его голове пульсировала только одна мысль. Его идеальный механизм жизни только что получил фатальную погрешность. И эта погрешность была самым прекрасным, что когда-либо с ним случалось.

Он вернется сюда завтра. Это было не решение. Это был новый закон его жизни.

Глава 2 Семь минут и целая жизнь

Следующий день оказался для Адама Уилсона не просто пыткой. Он стал настоящей экзистенциальной проверкой его собственной личности. Всё, что он выстраивал годами – железную дисциплину, фокус, безраздельную преданность цели, – рассыпалось в прах под натиском одного единственного образа.

Лекция профессора Клейна по корпоративным финансам, обычно захватывавшая его без остатка, сегодня прошла мимо него белым шумом, фоном для навязчивого кадра из вчерашнего дня: её улыбка, ямочки на щеках, прядь волос, выбившаяся из пучка. Он сидел в первой аудитории, его блокнот лежал открытым, рука сжимала дорогую перьевую ручку, но страница оставалась девственно чистой. Это был немыслимый, беспрецедентный акт неповиновения собственным правилам.

–…и если мы проанализируем динамику долговой нагрузки в посткризисный период… Уилсон!

Голос Клейна, обычно дребезжащий и тихий, прозвучал как выстрел. Адам вздрогнул и поднял голову. Весь курс смотрел на него. Профессор, сухонький старичок в очках с толстыми линзами, смотрел на него с немым укором.

– Я задал вам вопрос, мистер Уилсон. Каковы, на ваш взгляд, основные риски для инвестора в свете последних заявлений министерства финансов?

Адам почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Он знал ответ. Он прочитал все отчёты накануне. Его мозг, этот идеальный процессор, хранил информацию, но не мог выдать её наружу. Язык казался ватным.

– Я… – он сглотнул. – Риски… связаны с… волатильностью…

Он видел, как брови Клейна поползли вверх. В аудитории кто-то сдержанно хихикнул.

– Волатильностью, – сухо повторил профессор. – Просветляющая мысль. Садитесь, Уилсон. И, пожалуйста, вернитесь к нам из тех прекрасных далей, в которых вы пребываете. Маркус Рейнольдс, может, вы порадуете нас чем-то более содержательным?

Маркус, сидевший рядом, с торжествующим видом поднялся, сыпал терминами и формулами, периодически бросая на Адама победоносные взгляды. Как только Клейн отвернулся к доске, Маркус наклонился к нему, шипя как змея:

– Я тебе говорил! Кататония! Или любовь! Признавайся, кто она? Ты вчера с этой своей «срочной делательностью» так и не появился в библиотеке. Где ты был? В каком притоне?

Адам ничего не ответил. Он снова уставился в окно, на серое ноябрьское небо. Он не мог признаться, даже самому себе. Признаться в том, что он, Адам Уилсон, был сражён наповал простой официанткой из забегаловки на Третьей улице. Это не укладывалось в его картину мира. Это было иррационально. Нелогично. Слабо.

Звонок, возвещающий конец пары, прозвучал для него спасительным выстрелом, прекращающим его мучения. Он вскочил так резко, что опрокинул стул, поднял его с глухим стуком и, не глядя на вопрошающего Маркуса, ринулся к выходу.

– Уилсон! Эй! Ты куда? У нас же семинар по экономике! – крикнул ему вдогонку Маркус.

Адам сделал вид, что не слышит. Его ноги сами понесли его по знакомому маршруту. Направо – к библиотеке, к его статье, к его будущему. Он даже замедлил шаг, пытаясь взять себя в руки. «Иди в библиотеку, – сурово приказал он себе. – Сядь и напиши хотя бы введение. Ты не ребёнок. Ты не можешь позволить…»

Но тут же в памяти всплыло её лицо, когда она ставила перед ним кружку. И этот взгляд – не служебный, а живой, заинтересованный. И этот рисунок – небрежное сердечко на взбитых сливках.

«Один раз не считается… – слабо попытался он оправдаться. – Второй заход… это уже система. Система – это отступление от плана».

Он стоял на том самом перекрёстке. Прямо – безопасность, порядок, предсказуемость. Налево – хаос, неизвестность, безумие.

И он выбрал безумие.

Он свернул на Третью улицу, и каждый его шаг по брусчатке отдавался в нём гулким эхом, словно он шёл по собственной могильной плите, по своему старому «я». Он чувствовал себя предателем. Предателем своих принципов, своего будущего, самого себя.

Звонок над дверью «Лавки» прозвенел для него как погребальный звон. Он вошел, и снова его обволокло то самое, пьянящее одеяло из запахов – кофе, ванили, свежего хлеба. Он жадно, почти панически, окинул взглядом кофейню.

Пустота.

За стойкой никого не было. Ни её, ни мрачного бариста. Только тикающие часы на стене и тихий, меланхоличный джаз.

Разочарование, острое и физическое, ударило ему в грудь, сжало горло. Весь его порыв, вся его иррациональная надежда мгновенно вышли из него, как воздух из проколотого шарика. «Конец. Она не работает. Всё. Возвращайся к своей жизни, идиот».

Он уже развернулся, чтобы уйти, чтобы попытаться забыть этот дурной сон, как услышал за спиной лёгкий шорох и тот самый, уже успевший стать родным, голос:

– Адам?

Он замер, а потом медленно, очень медленно обернулся, боясь, что это мираж.

Рэйчел выходила из подсобки, неся большую картонную коробку, доверху наполненную разноцветными бутылочными сиропами. На ней был тот же чёрный фартук, но сегодня её волосы были распущены. Они были не просто длинными. Они были водопадом, каскадом тёмного шоколада и карамели, который ниспадал ей на плечи и спину, переливаясь под тёплым светом ламп. Она выглядела… более неформальной. Более домашней. Более настоящей. Ещё прекраснее.

– Вы… вы помните моё имя, – выдавил он, чувствуя, как уши наливаются жаром. Фраза прозвучала до идиотизма банально и глупо.

– Трудно забыть человека, который смотрит на тебя, как на восьмое чудо света, а потом убегает, словно совершил ограбление, – в её глазах плескалась добрая, немного насмешливая усталость. – Горячий шоколад, как вчера? Ваш столик, – она кивнула в сторону седьмого столика, – свободен.Она рассмеялась. Звонко, беззлобно, от всего сердца.

Он лишь кивнул, снова потеряв дар речи. «Идиот. Полный, беспросветный, безнадёжный идиот».

– Присаживайтесь. Всё будет через семь минут, – сказала она, исчезая за стойкой.

Семь минут. Это прозвучало и как обещание скорой встречи, и как приговор к семи минутам мучительного ожидания и самоанализа. Он послушно прошёл к своему столику, сбросил рюкзак на пол и уставился в окно, стараясь не смотреть на неё, чтобы не показаться ещё более жалким и навязчивым.

Но краем глаза он всё равно за ней следил. Он видел, как она, проходя мимо стены, на ходу поправила криво висящую небольшую картину в тонкой деревянной раме. Это был абстрактный акварельный пейзаж, где смешивались синие, золотые и багровые тона, напоминавшие о закате над осенним лесом.

– Прекрасная работа. Очень смелые, экспрессивные мазки. Но в них есть… меланхолия. Осенняя. Предчувствие конца.Когда она подошла с его кружкой, он набрался смелости, подавил комок в горле и указал на картину подбородком:

– Вы… разбираетесь в искусстве? – в её голосе прозвучало недоверие, смешанное с зарождающейся надеждой.Рэйчел остановилась с кружкой в руке и широко раскрыла глаза. Искреннее, неподдельное удивствие отразилось на её лице. Она медленно поставила кружку перед ним.

– Не скажу, что эксперт, – он смущённо пожал плечами, глядя на пар от шоколада. – Но вырос в этом. Моя мама – художник-реставратор. В нашей мастерской всегда пахло скипидаром, льняным маслом и старыми красками. Я с детства помогал ей сортировать пигменты, растягивать холсты, чистить палитры. Немного впитал, наверное.

– Удивительно, – прошептала она, и её взгляд стал другим – более внимательным, оценивающим. Она присела на соседний стул, что было немыслимо нарушением профессиональной дистанции. – Обычно мои работы видит только Лео, да и то он говорит, что «цвета весёлые». На этом его критика, как правило, заканчивается.

Она кивнула в сторону стойки. Там, в тени, молча, как тень, работал тот самый бариста с ирокезом. Лео. Он чистил кофемашину, его движения были точными, выверенными и безжизненными, как у андроида. Услышав своё имя, он поднял на них взгляд. Его глаза, тёмные и глубоко посаженные, скользнули по Адаму без интереса, затем на секунду задержались на Рэйчел, и он коротко, почти незаметно кивнул, прежде чем снова уткнуться в своё занятие. От него веяло тишиной, которая была громче любого шума.

– Это ваша работа? – с новым, острым интересом спросил Адам, глядя на картину.

– Да, – в её голосе прозвучала гордость, которую она и не думала скрывать. – Я учусь в Художественном колледже на Сосновой. Это моя курсовая по абстракции. Мечтаю, знаете ли, когда-нибудь открыть свою галерею. Небольшую, уютную. Где-нибудь вот в таком же месте, как «Лавка». Где можно выставлять таких же непризнанных гениев, как я. – Она подмигнула. – А вы? Я помню, вы сказали, что из Университета Клейтона. Боги финансов в черно-белом мире цифр?

– Что-то вроде того, – он снова смущённо улыбнулся. Её легкость была заразительной. – Финансы и кредит. Звучит смертельно скучно, да?

– Вовсе нет! – искренне воскликнула она, опершись подбородком на руку. – Это же основа всего! Фундамент. Без денег искусство, увы, не выживает. Мне вот бухгалтерию для моего будущего детища-галереи придётся осваивать, а для меня это тёмный лес. Сплошной кошмар. Цифры для меня – это как китайская грамота. Я их чувствую, но не понимаю.

– Ну, знаете, – Адам сделал глоток шоколада, чувствуя, как возвращается его уверенность, но уже другая – не заученная, а естественная. – Между финансами и искусством больше общего, чем кажется. И там, и там есть композиция, баланс, контраст. Просто в финансах краски – это цифры, а холст – это график.

– Вы так говорите… это красиво. Никогда не думала об этом так.Рэйчел смотрела на него, заворожённая.

В этот момент звонок над дверью прозвенел, грубо нарушив их уединенный, только что родившийся мирок. В кофейню ввалилась группа шумных студентов с рюкзаками и скейтбордами. Рэйчел с деловым видом вздохнула, и её лицо снова стало лицом профессиональной официантки. Но в глазах осталась искорка.

– Эх, пора работать. Наслаждайтесь шоколадом, Адам. И… спасибо. За оценку.

Она ушла, заливаясь своей заразительной улыбкой, чтобы принять заказ у новых гостей. А Адам остался сидеть с тёплой, почти обжигающей кружкой в руках. Внутри него бушевал ураган из новых, незнакомых чувств. Они говорили. Не просто «заказ-оплата», а по-настоящему. Он узнал, что она художница. Что у неё есть мечта, большая и светлая. Он видел огонь в её глазах, когда она говорила о галерее. Он был для нее не просто очередным клиентом, застывшим в памяти как «парень с горячим шоколадом». Он стал Адамом. Человеком, который увидел в её картине не просто «веселые цвета», а чувство.

Он наблюдал, как она работает. Как она легко и непринуждённо общается со студентами, как запоминает сложные заказы без блокнота, как смеётся. И он снова поймал на себе взгляд Лео. Тот стоял у кофемашины, но не работал. Он смотрел. Смотрел на них. Вернее, сначала на Рэйчел, а потом его тёмный, тяжёлый взгляд переполз на Адама. В этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти. Было что-то худшее – холодное, безразличное изучение. Взгляд энтомолога на редкое, но не особо интересное насекомое. От этого взгляда по спине Адама пробежали мурашки.

Он допил свой шоколад ровно за семь минут. Ровно столько, сколько понадобилось Рэйчел, чтобы не просто приготовить напиток, а перевернуть его представление о самом себе. Он был не просто успешным студентом, идущим по рельсам. Он был человеком, способным на спонтанность, на чувства, на бессмысленные, но такие прекрасные поступки. Он был человеком, который мог говорить об искусстве и видеть душу в мазках краски.

– До свидания, Адам, – сказала она, принимая купюру. – Заходите ещё.Уходя, он подошёл к стойке, чтобы расплатиться. Рэйчел как раз была свободна.

– Обязательно, – ответил он, и это было самое искреннее его обещаение за последние годы.

Выйдя на улицу, он снова почувствовал холод. Но на этот раз он был другим. Он был свежим, бодрящим. Адам шёл по Третьей улице, и его мир, такой прочный и предсказуемый, не просто дал трещину. Он рухнул, открыв за собой новый, незнакомый, яркий и пугающий пейзаж.

Он думал не о формулах и не о графиках. Он думал о том, что у неё, как и у него, есть целая жизнь за стенами этой кофейни. Целая вселенная. И ему, сломя голову, захотелось в эту вселенную попасть.

Эти семь минут в «Лавке» подарили ему ощущение целой жизни, которая только начинается. Он не мог и предположить, что у некоторых жизней бывает внезапный и очень страшный конец, и что тихий бариста с ирокезом уже начал мысленно ставить на этой жизни крест.

II

Обратная дорога в общежитие была смазанной и нереальной. Адам шёл, почти не чувствуя под ногами брусчатки, его сознание всё ещё было там, в тёплом свете «Лавки», залитом голосом Рэйчел. Городские звуки – гул машин, отдалённые гудки, чьи-то смех – доносились до него как из-за толстого стекла. Внутри же царила оглушительная, счастливая тишина, нарушаемая только эхом её смеха.

Он зашёл в подъезд своего общежития, и контраст оглушил его. Запах старого линолеума, дешёвого моющего средства и подгоревшей еды из общей кухни врезался в его обоняние, такое утончённое после кофейных ароматов. Студенческая реальность грубо напомнила о себе.

Он поднялся на третий этаж и толкнул дверь своей комнаты. Маркус, как он и предполагал, уже был там. Он сидел на полу, окружённый схемами, паяльником и кусками проводов, и с мрачным видом ковырялся в грудке своего подводного дрона.

– А! Призрак вернулся! – провозгласил Маркус, не глядя на него. – Мы уже думали, тебя в параллельное измерение засосало. Где пропадал, небожитель? Клейн на семинаре тебя в расход мысленно вынес. Говорил, что даже у лучших бывают сбои, но чтобы Уилсон… это уже клинический случай.

Адам молча сбросил рюкзак на свою аккуратно застеленную кровать. Комната была воплощением их противоположностей: половина Адама – безупречный порядок, стопки книг, выровненных по линейке, ноутбук под правильным углом. Половина Маркуса – творческий хаос, чертежи, скрученные в трубки, детали непонятного назначения и три незаправленные кровати, которые он использовал как полки.

– В кофейне был, – наконец выдавил Адам, понимая, что от Маркуса ему всё равно не скрыться.

– В кофейне. – Он сделал паузу для драматического эффекта. – Уилсон. Ты ненавидишь кофе. Ты пьёшь только зелёный чай и воду. Ты считаешь, что кофейни – это бесполезная трата времени и рассадник прокрастинации. Собственная цитата, если я не ошибаюсь.Маркус замер с паяльником в руке. Медленно, с преувеличенным интересом, он поднял на него глаза.

– Я пил горячий шоколад, – уточнил Адам, чувствуя, как снова краснеет. Он отвернулся и принялся бесцельно перекладывать учебники на столе, лишь бы не встречаться с взглядом друга.

– Горячий шоколад, – с наслаждением растянул Маркус, откладывая паяльник. Он встал, отряхнул колени и подошёл к Адаму, изучающе всматриваясь в его лицо. – Так. Позволь мне восстановить хронологию. Вчера ты впервые в жизни срываешься с лекции и идёшь в некое заведение под названием «Лавка». Сегодня ты проваливаешь ответ у Клейна, игнорируешь семинар и снова идёшь в эту самую «Лавку», где пьёшь горячий шоколад. – Он скрестил руки на груди. – У меня есть теория. Но она настолько безумна, что я даже произнести её боюсь.