Добудь Победу, солдат!

Да, тогда, в сорок первом он со своими голодными, оборванными солдатами отбил у меня добычу, русского генерала, машина которого отстала от штабной колонны. Тогда у меня не возникло мыслей о мести, я был уверен, что это случайный эпизод и наши пути больше никогда не пересекутся. Но вышло иначе, и потом, когда штурмовали чертову Орловку, там у русских работал очень искусный корректировщик и я тогда не знал, что это он и есть. Он работает без приборов, у него, наверное, нет ничего, кроме бинокля, и рация у него появилась не так давно, но он очень хорошо работает. Корректировщик должен многое знать и должен учитывать и влажность воздуха, и скорость и направление ветра, и рельеф местности, и еще много всего. Он должен знать математику, особенно геометрию, законы баллистики и обладать специфическим, панорамным зрением, в общем, должен быть образован и хорошо тренирован. Но у него нет приборов и профессиональной команды, а значит, он в одиночку анализирует всю информацию и вычисляет все параметры и делает это мгновенно, иначе не будет должного результата. В общем, этот Ястреб профессионал, и не только в корректировке, но в разведке вообще, и поэтому он просчитал меня в долю секунды, я это понял, когда он задержал взгляд на русском ордене на моей груди, и рука его скользнула к кобуре. Что-то было не так с этим орденом, хотя он настоящий – я снял его с убитого пленного. Этот русский был ранен и с голыми руками бросился на наших солдат и его пристрелили. Эти фанатики готовы рвать наши глотки зубами. И еще мне кажется, этот Ястреб просчитал мое русское произношение, потому что я видел, как он насторожился, когда я по-русски ответил на его вопрос. И он, я думаю, узнал меня, у профессионалов такого уровня должна быть хорошая зрительная память.

Но, слава богу, я тоже профессионал и реакция моя была молниеносной, и горсть кайенской смеси, брошенная ему в лицо, застала его врасплох и мгновенно ослепила, иначе он взял бы если не меня, то Раупаха точно, потому что тот не успел ничего понять. И еще мне повезло, что он был один, без своей команды, девушка не в счет, иначе от его волкодавов нам бы не уйти. Я мог убить эту девушку, что была с ним, но я никогда не делаю этого без необходимости, а вреда от нее в нашем с ним поединке никакого. Кажется, я зацепил его кинжалом, но сам кинжал он сумел выбить из моих рук. Очень жаль, все-таки это фамильная реликвия, но завтра я верну его себе, и мне будет интересно поговорить с этим Каспийским Ястребом, а потом я медленно убью его, а для этого я должен взять его живым, это долг чести.

Этот пьянчужка опять что-то пишет в своей тетради. Интересно было бы почитать, что он пишет обо мне, наверняка, мало приятного. Он ненавидит меня за то, что я послал на верную смерть его друга, гауптмана Вайнера. Это война, дружище, и выживает в ней умнейший. Вайнер должен был, как только понял, с кем имеет дело, убить этого русского, а не разводить демагогию. Начитался Толстого и Достоевского и решил, что проник в русскую душу, а эти писатели изобразили нам совсем других русских, и этот азиат, которого прозвали Черным призраком и которого до сих пор боятся наши солдаты, этот русский храбрец далеко не Пьер Безухов и, тем более, не Родион Раскольников.

Майн гот, все-таки я должен признаться, что мне чертовски обидно, что операция не удалась, и я пью без всякого удовольствия, чтобы заглушить эту обиду. Если б не этот Ястреб, и если бы удалось ликвидировать полковника Горохова, то выполнение завтрашней задачи намного бы упростилось. Конечно, русские храбры и невероятно выносливы, но многое держится также на воле и таланте этого русского полковника. Если бы нашей Шестой армией командовал не этот кабинетный стратег, не генерал-полковник Фридрих Паулюс, который руководствуется истеричными приказами полоумного фюрера, а не здравым военным смыслом, а полковник Горохов, то мы взяли бы Сталинград в течении недели, и, я уверен, расширили бы плацдарм до Каспийского моря, до Астрахани. Да, а там рукой подать до города Гурьева, где родился и жил мой противник, этот пресловутый Ястреб. Наверняка, это захудалый, пыльный и убогий городишко, как многие другие в России.

Черт побери, так хотелось поговорить с кем-нибудь, но этот одноухий алкоголик ни на что не годен, кроме писанины в своей дурацкой тетради, и командует своей ротой не вылезая из кровати. А в той штурмовой роте, которая прибыла из Северной Африки, и которую я поведу завтра на штурм, не с кем перемолвиться словом. Даже офицеры там рослые и хорошо тренированные, и у них специальное вооружение и экипировка, но побеседовать с ними не о чем, кроме шнапса и девочек. Некоторые из них работали в свое время с Отто Скорцени, а это дорогого стоит, и на счету у каждого не один десяток жизней, но тем хуже для русских. Я сам вызвался командовать этим отрядом и мне предстоит в завтрашнем бою бесшумно вырезать охранение русских. Разведка донесла, что русские вымотаны и несколько дней относительного затишья не пошли им на пользу – часовые спят на постах, а тех, кто не будет спать, нам помогут отвлечь русские перебежчики. Потом я пройду до устья Сухой Мечетки и ударю в тыл гарнизона, стоящего у Волги. Все нужно будет сделать быстро, а я и мои головорезы сделаем все как надо, и когда в Рынóк войдут пехота и танки, и станут методично уничтожать русских, я со своим отрядом совершу стремительный бросок вглубь обороны и возьму Каспийского Ястреба. В первую очередь Ястреба и только потом храброго русского полковника Горохова.

Бутылка пуста, но у меня есть НЗ – фляжка с французским коньяком. Фляжка сделана из легкого, прочного сплава, изобретенного нашими учеными. Если удастся наладить производство такой стали, то броня наших новых танков «Тигр» будет неуязвима для русских снарядов. Вот теперь пуста и фляжка – в нее помещается целый стакан, а этот коньяк я приберегал для победного тоста на берегу Волги. Ничего, завтра мы сбросим этих варваров в их великую реку, а что выпить за победу, всегда найдется. Я готов выпить кровь дьявола, лишь бы было за что.

Я прикончил целую бутылку, и опустошил заветную фляжку, но я не алкоголик, видит бог! А кто он – мой бог? Может быть, дьявол? Кто бы он ни был, я его самый бескорыстный служитель. Потому что мне от него ничего не надо, ни славы, ни богатства. Только возможность играть свою игру. Но я чувствую, что во мне нарастает ненависть, а раньше ее не было. Раньше был только азарт. Мне нравилось переигрывать противника. Особенно умного противника. Теперь мне хочется убивать. Как можно больше русских. Война не закончится, пока жив хотя бы один русский. Наверное, лучше было бы, если б с таким рвением я служил богу. Если бы он был. У русских он точно есть, иначе Пушкин не написал бы такие строки:

            Гроза двенадцатого года

            Настала – кто тут нам помог?

            Остервенение народа,

            Барклай, зима, иль Русский Бог?

Глава 23

Ночью с семнадцатого на восемнадцатое ноября выпал туман и к утру он загустел, видимость была почти нулевая. “Бог на нашей стороне!” – сказал начальник «Абвергрупп-104» майор Гейер фон Хохенштауф и ровно в 5-00 отдал приказ выступать. Он разделил роту на две части и пятьдесят опытных штурмовиков под командованием обер-лейтенанта Оппермана пошла по обрыву Сухой Мечетки, вырезая в землянках спящих русских солдат.

Другую половину роты Хохенштейн провел по балке Сухой Мечетки до самого устья и приказал начать атаку на спящий гарнизон, защищавший правый фланг русской обороны. Он торопил своих солдат, потому что нужно было вырезать как можно больше русских, прежде, чем они опомнятся. С севера в поселок Рынóк вошли штурмовые батальоны, и штурмовики, также вооруженные пистолетами, ножами и гранатами, начали бесшумную атаку.

Вскоре началась перестрелка, и русские яростно дрались за каждую землянку и блиндаж, отчаянно схватывались в рукопашной и темп атаки снизился, а вскоре продвижение приостановилось. В наступление пошли пехота и танки, и вскоре заработала русская артиллерия с острова Спорный и левого берега Волги. Хохенштауф оглянулся и выругался, надо вызывать авиацию, сказал он и обер-лейтенант Опперман удивился и спросил, как же мы можем бомбить своих? Не своих, плевать на своих, сказал Хохенштауф, и показал рукой на полуразрушенное здание метрах в пятистах сзади:

– Видишь эти руины? Там засел корректировщик. Этот проклятый Ястреб! Пошли связного к генералу Ангерну, пусть вызывает авиацию!

Когда вспыхнула перестрелка в Рынке и донеслись звуки первых гранатных разрывов, никто из разведчиков не придал этому особого значения, удивило всех только необычно раннее начало атаки.

– Немец расписание нарушил, – сказал сержант Загвоздин, – чует мое сердце, неспроста!

Группа в полном составе поднялась в школу и НП перенесли в северное крыло здания, окна которого выходили на Рынок. Чердынский установил рацию в простенке и включил питание, и в этот момент на НП пришла Ольга. Она прошла через помещение к Чердынскому, и он послушно отдал ей наушники и встал. Арбенов подошел, опустился на корточки и спросил:

– Ты почему здесь, Оля? Ты должна быть в лазарете! Какой был приказ?

– Плевала я на ваш приказ! – сказала Ольга. Она была спокойна. Крутила ручку, настраиваясь на волну и, когда старшина повысил голос:

– Тебя перевели в медсанчасть! Понимаешь? Твое место теперь там! Она смотрела в его глаза твердо и ответила спокойно:

– Не кричи на меня! Мое место здесь и это моя работа! Не было никакого приказа! – она поймала нужную частоту и сказала, – Связь сейчас будет. Начинаем?

– Оля… – начал было Арбенов, но она перебила его:

– Я твои хитрости давно раскусила, Камал. И приказа никакого не было, мне Софья Михайловна сказала. Не надо меня опекать – я вам не девочка! Мое место здесь!

Черт бы побрал этих женщин, подумал Арбенов, кто бы мог подумать, что у нее такой характер. Как будто ты сразу не угадал, что она с норовом, как будто ты не видел, как она включилась в нашу сталинградскую жизнь. И тебе нравится, как она трогает кончик носа, и в этот момент глаза у нее темно-серые, нашел время думать о такой чепухе, а все-таки у нее удивительные глаза. И все-таки тебе спокойней, когда она рядом, и, может быть, сегодня немцы не будут бомбить НП, и все еще раз обойдется.

– Фрицы и здесь пошли в атаку! – крикнул Чердынский от западного окна, выходившего на Спартановку.

– Без арт-подготовки? – удивился Загвоздин, – вот это, ёфта-кофта, неувязка!

– Мы будем корректировать вдвоем! – сказал Камал, имея ввиду Чердынского. – Справишься? Ольга кивнула, и взгляд у нее был сосредоточенный, и когда она сказала – Есть связь! – он отошел к окну, и началась работа.

В полдень связь с артиллеристами вдруг прервалась, и Санька подбежал к окну, у которого стоял Арбенов.

– Что там? Держатся? – спросил он, и старшина отдал ему бинокль. Немцы выдавили батальон Ткаленко к обрыву Сухой Мечетки, а роту Есергепова прижали к воде, к самому берегу Волги. В Спартановке тоже разгорелся бой, но танков здесь было мало, и оборона держалась на прежних рубежах.

Камал Арбенов подошел к окну в восточной стене, откуда открывался вид на берег Волги, и прямо под зданием был штабной овраг. Он увидел, как из штаба вышли несколько офицеров, все с автоматами за плечами, и капитан Студеникин пошел вниз, к реке. Полковник Горохов прошел в верхний конец оврага под самой школой, где были одиночные окопы, передернул затвор ППШ и положил автомат на бруствер перед собой. Он поднес к глазам бинокль и смотрел в сторону Рынка, потом полуобернулся и что-то сказал стоявшему за его спиной комиссару Липкинду. Комиссар пошел навстречу приближавшемуся к позиции старшему лейтенанту Чупрову и что-то говорил ему, показывая рукой назад, и зам начштаба выбрался из оврага и побежал к южной окраине Спартановки.

– Ну, все! – кричал от окна Саватеев, – щас раздавят! Командир! Что же мы толчемся тут?

Чердынский подбежал к нему и выхватил бинокль, смотрел и матерился сквозь зубы. Загвоздин сидел на ящике у стены и молча курил, и старшина видел, как крупно подрагивает его рука, когда он подносит ко рту самокрутку. Он посмотрел в окно в сторону Рынка и увидел, как из-под берега в балку Сухой Мечетки выскочила рота автоматчиков, последний резерв Горохова, и вскоре бойцы исчезли в траншеях. Камал посмотрел вниз – полковник Горохов все так же стоял с биноклем в окопе, а по оврагу вверх поднимался Студеникин, тоже с автоматом в руках и портфелем под мышкой.

Капитан Студеникин поднялся на НП, когда в небе уже показалась первая пятерка “Юнкерсов”. Старшина Арбенов встретил начальника разведки в дверном проеме, и вся группа сгрудилась за его спиной. Капитан запыхался и, тяжело дыша, он прошел мимо группы и аккуратно поставил у стены свой портфель, и Чердынский выдохнул чуть слышно – твою-то мать! Капитан взял у Саньки бинокль и стал протирать окуляры носовым платком.

– Что случилось, товарищ капитан? – спросил Арбенов

– Давай, Камал, бегом вниз, – Студеникин никак не мог отдышаться, – забирай своих орлов! Сейчас Чупров приведет людей, соберет, сколько сможет снять здесь, в Спартановке. Поведешь на помощь Есергепову. Его уже в воду загнали! Приказ Горохова! – сказал Студеникин, одевая очки. – Мичман привел троих с пристани, ждет на берегу. А тут я сам разберусь!

– Да, дорогуша! – крикнул вслед старшине капитан, – возьми боезапаса, сколько сможешь! – и Чердынский опять сказал, – Твою-то мать!

Разведчики побежали вниз, но Арбенов задержался – он подошел к Студеникину и отдал ему свою карту, помеченную специальными знаками, и показал, где расположены немецкие минометные и арт-батареи. Разберетесь? – спросил старшина, и капитан сказал, – Да, разберусь, давай, беги, время не ждет! Камал оглянулся в дверях, и Ольга коротко взглянула на него – взгляд у нее был сосредоточенный, но он прочел в нем тревогу, и сказал себе, сбегая вниз по разбитой лестнице – ты был не прав, старшина, и это здорово, когда кто-то ждет тебя. Это здорово, что тебя будет ждать именно эта девушка с удивительно длинными глазами, и когда ты вернешься после боя, в этих серых глазах ты увидишь огонек радости. Как бы это не сделало тебя слабым, не сделало излишне осторожным, потому что бой будет жестокий, других здесь не бывает, но этот будет особенно жестоким, и ты это знаешь. А на самом деле это замечательное чувство, когда ты знаешь, что кто-то тревожится о тебе…

Он спустился в штабной овраг и побежал вниз, как вдруг кто-то окликнул его и он замедлил бег и оглянулся. За ним шел скорым шагом комиссар Липкинд, расстегивая на ходу кобуру, и Арбенов остановился, поджидая, и тот, подойдя вплотную, сказал:

– Куда? Почему нарушаешь приказ?

– Какой приказ? Немцы уже…

– Ты отстранен от боевых действий, и твоя группа тоже! – закричал Липкинд в лицо старшине, – а это значит, ты арестован! Он поднял пистолет и приставил к груди Камала, – За нарушение приказа – расстрел на месте!

– Слушай сюда, комиссар… – сдерживая вспыхнувшую ярость, сказал Арбенов.

– К старшему по званию обращаться на вы!

– Этого не будет!

– Почему же?

– Потому, сволочь, – сказал Арбенов тихо, – потому что другие комиссары в батальонах вместе с бойцами сухари грызут, и сейчас в Рынке первыми под танки легли! А ты, гнида, в штабе штаны протираешь! Прячешься за спиной Горохова! И ты мне ничего не сделаешь! Я сейчас пойду, и ты даже в спину мне выстрелить не сможешь! Потому что свой пистолет ты из кобуры за всю войну не вынимал, разве что пленных достреливал! И в немца ты ни разу не стрелял! А я, – старшина выхватил трофейный «Вальтер» из кармана и приставил к голове Липкинда, – сейчас нажму на курок и вышибу твои еврейские мозги, и мне это ничего не стоит! – Арбенов схватил руку Липкинда с пистолетом и, преодолевая сопротивление, удерживал у своей груди. – Давай, считаем до трех! За кем правда, тот и живой! Раз! Два!

Липкинд резко вырвал свою руку и отступил назад, снял фуражку и над его мокрой от пота головой в морозном воздухе поднялся легкий парок. Он трясущейся рукой достал из кармана шинели носовой платок и промокнул лоб. Старшина спрятал пистолет в карман, развернулся и побежал вниз.

В полдень, после жестоких рукопашных схваток, после гранатных боев за каждую землянку, немцев выбили из Рынка, и заняли свои прежние позиции, но дальше продвинуться не удалось. Бой длился до поздней ночи. Штурмовые батальоны шли раз за разом в лобовые атаки, и командование Шестой армии Паулюса, не считаясь с потерями, и потеряв всякую надежду, вновь и вновь бросало в атаку поредевшие 16-ю танковую и 94-ю пехотную дивизии, саперные батальоны и штрафные офицерские роты. Но все их усилия не принесли результата. Рынóк остался нашим.

Из дневника лейтенанта Герберта Крауса

“Наступление на Рынóк окончилось полным крахом. В балках и траншеях поселка остались 4000 немецких солдат и офицеров. Сталинград – это кровавая мясорубка. Меня рвет от запаха гниющего мяса, меня рвет от этого проклятого города! Бог отвернулся от нас! Я отвернулся от бога!”.

Глава 24

Арбенов отстал от группы, когда они, возвращаясь из Рынка, проходили мимо санчасти и зашел в перевязочную. Ольга усадила его на табуретку и осмотрела глаза, нет ли воспаления, но он зашел совсем не за этим и, когда она сказала, что все в порядке, он спросил ее, когда она освободится.

– Я уже свободна, – сказала Ольга, – сегодня убитых много, а раненых совсем мало. Только предупрежу Нину. Как твоя рука? Давай-ка, я посмотрю и сменю повязку.

Они прошли под обрывом и повернули в овраг и, когда стали подниматься вверх, она взяла его за руку, потому что здесь было совсем темно. Рука ее была холодная, и он засунул обе руки, свою и ее вместе, в карман телогрейки и спросил:

– Ну как тебе работалось сегодня с капитаном?

– Нормально, только он нервничал сильно,– Ольге хотелось сказать совсем другое, что с ним работать лучше, и что он сегодня другой, не такой, каким был все эти дни. – Он все время спрашивал, правильно ли я передаю! И было смешно, когда он подносил бинокль к очкам, ведь в бинокль можно смотреть и без очков!

Загвоздин растопил печку, но блиндаж еще не прогрелся и они присели к столу, не раздеваясь, Ольга только сняла свой танковый шлем, и Камал отметил, что светло-русые волосы ее заметно отросли. Чердынский и Саватеев спали – день выдался тяжелый, да в углу лежал еще кто-то, укрывшись шинелью с головой. Николай Парфеныч сказал, что чайник еще не закипел и придется подождать, потом, откинувшись, достал из-за спины пузатую оплетенную бутыль и поставил на стол. Бутыль была наполовину пустая и к ее горлышку была привязана на шнурке маленькая открытка.

– Ого! Откуда такое богатство? – удивился старшина.

– Да этот, Чукотка наш, ёфты-кофты! – сержант кивнул в сторону спящего Саватеева, – дня три назад обменял румына-перебежчика на вино да табак.

– Как же он, – спросила Ольга, – он разве знает румынский язык?

– Да нашему байпаку никакого языка не надо, было бы что менять!

– А почему вы его так все время называете – байпак? Это ругательное слово?

– Нет, – сказал Камал, – с казахского это переводится – валенок.

– Да, – сказал Загвоздин, – и с азербайджанского, и у нас на Байкале так говорят.

– Ну, Александр, – сказал старшина, – плачет по нему гауптвахта. Ты-то куда смотрел, Николай Парфеныч?

– Да за ним разве углядишь? Вы пейте. Мы попробовали, компот, да и только. Я уж дождусь, когда чай вскипит. – Он налил вина в две кружки, пододвинул им и сказал Ольге:

– Ты выпей, не бойся, в нем градуса нет. Неужто вина не пробовала никогда?

– Пробовала, – сказала Ольга, – на выпускном вечере. Мне не понравилось, такая гадость. А мальчишки наши выпили и девчонки некоторые, потом им плохо было. – Она поднесла кружку ко рту и осторожно пригубила. – Мама моя, вкусное какое! И яблоком пахнет! Понюхай, Камал, чувствуешь, прямо яблоком!

Вино было лимонно-желтого цвета, и яблочный аромат был сильный, как будто только что разрезали свежий плод. Арбенов сделал большой глоток и взял бутылку в руки. На открытке было изображение старинного замка, и на обратной стороне – сине-желто-красный флаг. Николай Парфеныч спросил:

– Это что же, флаг какой-то?

– Да, румынский, – сказал Камал, – я такой видел в Севастополе. Помните, я рассказывал мичману, как мальчишкой стоял боевую вахту на крейсере, вот тогда я и увидел румынский флаг. Какой-то корабль проходил мимо, близко, борт в борт…

Камал сначала не ощутил даже и отголоска тех эмоций, которые испытывал в тот знаменательный день, как вдруг яркой вспышкой промелькнула в его голове давно забытая картина. Раннее утро, тишина, чуть слышный плеск легкой волны о борт корабля. Он на посту – в белой матроске, бескозырка, ленты трепещут на ветру. Вдруг справа появляется стальной корпус крейсера, но это чужой корабль, потому что высоко, на мачте бьется на ветру незнакомый флаг. Крейсер проходит совсем близко от борта, в нескольких метрах, и он видит на его палубе девочку в белом, ниже колен платье, в белой широкополой шляпе, которую она придерживает от ветра обеими руками. На вид ей лет семь-восемь, и на шее у нее развевается на ветру голубой шарф. Вдруг она отпускает одну руку в белой перчатке и машет ему, и ему хочется ответить, но нельзя, потому что он на боевом посту. Потом он узнал, что такой сине-желто-красный флаг – флаг Румынии. Кто была эта девочка и как сложилась ее судьба? Помнит ли она мальчика в морской форме? Вряд ли, так давно это было.

Он налил в кружки еще вина и посмотрел на Ольгу, и она спросила:

– За что мы будем пить? Надо же пить за что-то, а не просто так.

– Да, – сказал Камал, – нужен какой-нибудь торжественный повод. Давай выпьем за мой день рождения! Чем не повод!

– Так у тебя же уже был день рождения! – удивилась Ольга, – помнишь, когда Чупров ругался и этот… Липкинд.

– Понимаешь… это я сказал тогда, чтобы внимание отвлечь.

– Ну, и когда же у тебя настоящий день рождения?

– Это смотря по обстоятельствам, – сказал Арбенов, – я ведь детдомовский, в документах не указан ни день, ни месяц, только год. В сорок первом тридцать первого декабря отмечали, прямо на Новый год. Помнишь, Николай Парфеныч?

– А как же!– ответил сержант и вылил в кружку остатки вина, – мы тогда под Ельцом из окружения на грузовике прорвались… За день рождение командира грех не выпить! Здоровья тебе, Камал, и счастья вам обоим.

– Да, и за то, что наши все живы, и никто не ранен! – сказала Ольга.

– Слава богу, все целы, – сказал Николай Парфеныч, – только Санька весь вечер жаловался, что немец ему все ребра погнул, а так все целы. Видишь, – он кивнул на спящего Саньку, – какие ботинки себе добыл, со шнурками до колен и подошва, как у трактора. Со штурмовика снял, с того, что ребра ему погнул.

Усталость взяла свое, и надо было отдохнуть, потому что невозможно было предугадать, выдохлись ли немцы окончательно и будет ли передышка или они завтра вновь пойдут в наступление. Николай Парфеныч на прощанье подал Ольге плитку немецкого шоколада:

– Трофейный. Наденьку угостишь. Как она?

– Вроде, лучше, оживилась. Но не разговаривает. А шоколад она не будет.

– Это почему же? Все дети любят сладкое, – удивился сержант.

– Потому что немецкий. Она ненавидит все немецкое.

Они спустились к Волге, и пошли в сторону медсанчасти и остановились, немного не дойдя и Ольга спросила:

– Ты держал книгу в руках, когда пришел. Откуда здесь книги?

– Нашел в Рынке. Не могу пройти, когда книга валяется на земле. Собираю, а Николай Парфеныч ругается, но не выбрасывает. Как полный вещмешок наберется, начинаю сортировать, раздаю. В общем, обозная библиотека.

– Понимаю. А я на библиотекаря училась. После войны доучусь, и буду работать в библиотеке. А ты что будешь делать после войны, наверное, в армии останешься? Тебе очень идет быть военным.

– Нет. Буду работать в школе, я ведь учитель. Но сначала я поеду на Байкал, к нашему Николаю Парфенычу. И ты можешь поехать со мной, если захочешь. Там очень красиво.

– Совсем не похож на учителя. И что мы будем там делать, на Байкале?

– Мы будем жить в палатке на берегу, а рано утром я буду уходить за добычей, а ты будешь ждать меня. Я хорошо стреляю и умею ловить рыбу. Потом мы будем варить себе обед из того, что мне удастся добыть, и ты будешь рассказывать, как прошел твой день.

– А мне нельзя с тобой? На охоту или на рыбалку. Мне будет тоскливо одной. Я умею насаживать червей на крючок, меня папа научил.

– Можно, – сказал Камал, – иногда можно. Но иногда ты будешь ждать меня, потому что мне захочется побыть одному, и тебе захочется побыть одной. А потом ты будешь ждать меня с добычей.

– Я сегодня ждала тебя… боялась, что тебя могут убить. Ты совсем не боишься смерти.

– Теперь боюсь… наверное. У тебя руки холодные. Замерзла?