- -
- 100%
- +
– И с красной шапкой с помпоном, которую мне Ба связала, – тихонечко захихикала Маня.
Я прыснула.
– Так, ладно, продолжим. Я хочуууууууу, ммм, цветик-семицветик, вот! – шепнула Манька.
– Тогда сразу проси волшебную палочку, – подняла голову с подушки я, – а то цветик-семицветик – это всего-навсего семь желаний.
– Хрррррррррррррррррррррррр! – заворочалась в постели моя сестра.
Мы замолчали.
– Лааадно, это не считается, давай я лучше другое загадаю, – протянула через минуту Манька, – помнишь, в отделе игрушек мы видели немецкую куклу с сеточкой на волосах и с сумочкой через плечо? Вот такую хочу.
– Которая стоит двадцать пять рублей?! – ужаснулась я.
– Да, – вздохнула Манька, – которая стоит двадцать пять рублей и восемьдесят копеек.
Мы пригорюнились. Одно дело мечтать о несбыточных вещах, таких как коробка жвачки с малиновым вкусом или волшебная палочка, а другое дело – о совершенно реальной немецкой кукле с сеточкой на волосах и с сумочкой через плечо в отделе игрушек. Которую, если не видит продавец, можно взять с полки и даже немного подержать в руках. Можно даже, затаив дыхание, погладить пальчиком шелковистую сеточку на волосах и полюбоваться розовой блестящей пряжкой на сумочке через плечо. Но двадцать пять рублей восемьдесят копеек – это очень большие деньги, и наши родители не могут позволить себе купить такую дорогую игрушку!
– Вот бы мне такую куклу, – пригорюнилась я.
– И мнеееее, – вздохнула Манюня.
Мы притихли. Полежали еще какое-то время с закрытыми глазами. Сон все не шел. Еще бы – сестра выводила какие-то совершенно новые, изуверские рулады. Казалось, что если она еще чуть поднажмет, то наше пятиэтажное здание сложится как карточный домик.
– Нарка, я проголодалась, – шепнула мне на ухо Манька.
– Там в холодильнике жареная курица, – прервала свой храп Каринка.
Была у моей сестры еще одна особенность, которую никак иначе как чудом назвать было нельзя. Если кто-нибудь из нашей семьи не то что говорил, а даже думал о еде, моя сестра тут же оказывалась рядом.
– Пора бы перекусить, да? – спрашивала она опешившего члена семьи и, взяв его за руку, тащила к холодильнику. – Пойдем посмотрим, что можно пожевать.
Мы с Манькой подняли головы с подушки и уважительно посмотрели на сестру.
– Ну ты даешь! – только и смогли выговорить мы.
– Так мы идем есть курицу или как? – села Каринка в кровати.
– Идем, конечно, – заволновались мы.
– Только по кусочку, – грозным шепотом предупредила Манька, – помните, что Тетьнадя сказала?
– Помним-помним, не волнуйся, – зашипели мы ей в ответ.
– Не зря я так долго стояла в очереди, – радовалась вечером мама. – Мне достались две венгерские курочки! Это же не наши советские синюшные цыплята. Из этих двух курочек можно много чего приготовить, о-го-го как много! Можно их запечь со сметаной и грибами, можно отварить рис до полуготовности, добавить туда орехи и специи, а потом начинить этой смесью курочку, и… – Мама осеклась, окинула взглядом своих многочисленных дочерей и прибившуюся к их стайке Маньку, посмотрела на мужа, воззрившегося на курочек голодными очами, поймала свое отражение в зеркале, произвела в уме кой-какие нехитрые расчеты и тяжело вздохнула.
– Ладно, – сказала она, – сейчас мы этих курочек пожарим, одну съедим сразу, а из второй я завтра сделаю чахохбили.
– Ура! – дружно закричали мы.
Итого на ужин каждый получил по куску хрустящей жареной курочки с гарниром из воздушного картофельного пюре и дефицитного зеленого горошка. Остатки курицы под вожделеющими взглядами плотоядных членов семьи были убраны мамой в холодильник.
– Чтобы и завтра вы могли поесть курочки, – воззвала к нашему гражданскому долгу она.
– Лааадно, – вздохнули мы и встали из-за стола.
И вот теперь эта несчастная жареная курица манила нас как магнитом. Мы тихонечко поднялись, чтобы не будить мирно посапывающую Гаянэ, нашарили в темноте тапки и вышли из спальни. Впереди гончим псом шла Каринка. Мы с Маней доверчиво следовали за ней – никто не сомневался в способности сестры найти холодильник в темной квартире с закрытыми глазами.
– Осторожно, тут дверь, – шикала на нас периодически сестра, – здесь стул, не зацепите, а тут угловой диванчик!
– Свет в кухне включать? – спросила я.
– Включим маленький, – предложила Манька, – а то большой свет разбудит твоих родителей.
Мы вытащили из холодильника сковороду с жареной курицей и поставили ее на стол.
– Давайте возьмем по самому маленькому кусочку, – предложила я, – тогда никто не заметит, что мы ели курицу.
– Может, крылышки? – предложила сестра.
– Ага, крылышки! – встала руки в боки Манька. – Во-первых, крылышек два, а нас трое, а во-вторых, где это ты видела курицу без крыльев?
– А может, это вообще не курица! Может, это утка, а мама этого не заметила? – решила блеснуть интеллектом я.
– А что, утки бывают бескрылыми? – покрутила пальцем у виска сестра. – Ты бы лучше молчала, Нарка, тоже мне, ума палата.
Итого мы вытащили из сковороды кусочки куриной грудки и буквально сожрали их, преступно сутулясь и урча от удовольствия.
– Мало, – облизала пальцы Каринка, – может, еще по кусочку?
– По последнему! – угрожающе выпучилась я.
Мы выудили еще по кусочку курицы. Манюня закрыла сковороду крышкой и убрала ее в холодильник от греха подальше.
– Чтобы не дразнила аппетит, – сказала она и села за стол, – что же мы едим стоя, как лошади в стойле, давайте присядем.
Мы с Каринкой присоединились к ней.
– У-у, какая вкуснятина, – урчала Каринка, – всю жизнь бы ела только жареную курицу.
– И жареную картошку, – сказала я.
– Вот, это уже другое дело, – похвалила меня сестра, – чуток поела, и уже мозги стали на место. А то все курица не утка, курица не утка, – передразнила она меня.
– Сама дура, – огрызнулась беззлобно я.
– От дуры слышу, – захрустела куриной косточкой сестра.
– Шшшш, тише вы! – встрепенулась Манька, но было уже поздно.
Дверь кухни распахнулась, и на пороге нарисовался сонный папа. Папа выглядел просто бесподобно – волосы были всклокочены, большие семейные трусы нежного василькового колера воинственно топорщились вокруг тощих бедер, лямка майки съехала с плеча и кокетливо оголила часть волосатой груди. При виде нас он кинул вниз, в область своего многострадального таза, молниеносный взгляд, дабы удостовериться, что семейники на нем сидят как надо, и поправил лямку на плече. Потом открыл дверцу шкафчика с кухонной посудой, спрятался за ней и через минуту вынырнул в мамином фартуке в кокетливый розовый волан по подолу. Мы проследили за всеми его маневрами в гробовой тишине, с курицей в зубах.
– Что вы тут делаете? – Папа на всякий случай еще и втянул живот.
– Ой, Дядьюра, у вас такие же семейники, как у моего папы, – умилилась Маня.
– Так мы вместе их и покупали, – ответил отец, – а вот вы все-таки что тут делаете?
– Проголодались, – проблеяли мы дружно в ответ, – курицу едим.
– Курицу? – испугался папа. – А что маме завтра скажем? – Он прошел мимо нас, вытащил из холодильника сковороду и поставил на стол.
– Мы по маленькому кусочку взяли!
– По мааааленькомуууу, – протянул папа и достал хлеб из хлебницы, – кто-то будет остатки пюре?
– Будет! – обрадовались мы.
Если бы какой-нибудь отчаянный акробат на ходулях в четыре часа утра прошел мимо окон нашей квартиры на третьем этаже, то застал бы дивную картину: за большим круглым столом, во главе с мужчиной в васильковых семейных трусах и фартуке в розовый волан, сидела группа преступных девочек девяти тире одиннадцати лет и, трусливо озираясь на кухонную дверь, доедала остатки курицы прямо со сковороды.
– А что мы маме скажем? – периодически взвывал кто-нибудь, вонзая зубы в очередной хрустящий кусок курицы.
– Что-нибудь завтра придумаем, – хором успокаивали остальные.
Мы, конечно же, отложили порцию маме и спящей без задних ног Гаянэ. Сковороду натерли до блеска кусочками хлеба, кастрюлю с остатками пюре вылизали вдоль и поперек и даже чуть-чуть снаружи.
– Шикарный у нас получился поздний ужин, – тихонечко хихикали мы.
– Да уж, – хмыкнул папа, – поздний ужин плавно перетек в ранний завтрак.
Итого, когда мы ложились в постель, горизонт уже подернулся ранним летним рассветом, а в кварталах с частными домами победно перекликались драчливые петухи.
– Пять минут я еще продержаться смогу, – честно предупредила нас Каринка, – но потом я засну, и тогда уже пеняйте на себя.
– Мы быстренько, – обещали мы с Манькой и закрыли глаза.
В спальне воцарилась тишина.
– Вспомнила, чем отличаются семейники вашего папы от семейников моего, – сквозь сон прошептала Манька.
– Чем? – промычали мы.
– А тем, что у вашего папы трусы в горошек, а у моего – в мелкую звездочку, – сладко зевнула Манька, уткнулась носом мне в плечо и мирно засопела.
– Зато фартук сидел на папе просто бесподобно, – решила постоять за своего отца я.
– Хррррррррррррррр, – отозвалась Каринка. Но никто уже ее не слышал– все благополучно провалились в глубокий сон.
Глава 20. Манюня учится быть настоящей женщиной, или Как дядя Миша с папой вино из погреба доставали
Дядя Миша, как истинный сын своей матери, периодически выкидывал фортели, пытаясь отстоять себе кусочек независимости. Ба, как истинная Ба, одной левой гасила все попытки сына вырваться из-под ее тотального контроля. «В этом доме я господин», – любила повторять она.
В целом борьба дяди Миши с Ба напоминала противостояние между центром и мятежной провинцией. Провинция периодически поднимала плохо организованные и зачастую бестолковые восстания, а центр с особым удовольствием топил эти восстания в крови.
Любая Конвенция по правам человека прекращала действовать прямо на пороге дома Ба. Ибо только Ба устанавливала те рамки, в пределах которых члены ее семьи строили свою счастливую жизнь.
– Ба была тираном? – спросите вы.
– Конечно, нет, – смалодушничаю я.
Но Дядимишина неуемная душа не прекращала алкать свободы. И он, отстаивая свое право на личную жизнь, мстительно заводил связи «на стороне», а в особо критические для своей непокорной натуры дни имел наглость не приходить домой ночевать. Скандал, который неминуемо закатывала Ба, мощью энергетического выброса легко мог заменить распад уранового ядра.
– Вот этими руками, – кричала Ба, – вот этими руками, сына, я тебя родила! Вот этими многострадальными руками я ежеминутно подмывала твою попу, а какал и писал ты, скажу я тебе, как проклятый! Да и ел как прорва! Вот этими руками с утра и до ночи, не разгибая спины, я стирала твои пеленки-распашонки. Под каким девизом прошла вся моя жизнь, спрашиваю я тебя? Под девизом «накорми-обстирай-выучи сына»! А чем ты мне за это платишь? Черной неблагодарностью, вот чем!
В один из таких злосчастных дней мы с Маней как раз играли у нее во дворе. Буквально накануне нам подарили большой набор игрушечной посуды, и сейчас мы были заняты тем, что готовили из подручных средств обед на большое кукольное семейство. Маня увлеченно шинковала огромный лист лопуха, а я крошила в труху полено.
– Ты пойми, – объяснила мне Манька, – чем мельче покрошить полено, тем больше труха будет напоминать муку.
– А что мы потом с этой трух… мукой будем делать?
– Ты измельчай, а мы там придумаем, что с нею делать, – воинственно шмыгнула Манька и вдруг предостерегающе подняла вверх указательный палец: – Ш-ш-ш-ш.
Я навострила уши. «Вннннн, кха-кха», – донеслось издали знакомое кряхтение Васи. Мы с Маней горестно вздохнули – дядя Миша возвращался с очередного места восстания на свою верную погибель.
– Авось сегодня пронесет? – пискнула я, впрочем, без особой надежды.
– Не пронесет! Знаешь, какое с утра было выражение лица у Ба?
– Какое?
– А вот какое, – Маня насупила брови, собрала губы в куриную жопку, прищурила один глаз и встала руки в боки.
Я прыснула – уж очень смешно моя подруга передразнила Ба.
Когда Вася въехал на задний двор, мы почему-то спрятались за большим тутовым деревом. Видеть, как дядя Миша понуро идет к дому, было выше наших сил. Вылезли мы из-за ствола дерева только тогда, когда хлопнула входная дверь.
Скоро скандал в доме стал набирать обороты. Сначала до нас долетали отдельные фразы, а потом Ба подключила тяжелую артиллерию.
– А потом ты небось пришел и поцеловал Маню, фу! – кричала она.
– Мам, я тебя умоляю! При чем здесь это?
– При том! – захлебывалась Ба. – Сначала этими губами ты не пойми кого целовал, а потом полез к своему ребенку! Тьфу на тебя!
– Ну что ты такое говоришь!
– Говорю как есть, – топала ногами Ба, – и не родился еще на планете Земля человек, который бы мог убедить меня в обратном!
– Да легче удавиться, чем переубедить тебя! – крикнул дядя Миша и выскочил на веранду.
Мы с Маней дружно обернулись в его сторону. На дядю Мишу жалко было смотреть – выражение лица растерянное, между бровями пролегла глубокая морщинка.
Он поймал наши с Маней сочувствующие взгляды и натужно улыбнулся.
– Здрасьти, Дядьмиш, – пискнула я.
– Здрасьти, пап, – отложила лист лопуха Манька. – Ну что, получил свое?
Дядя Миша открыл рот, чтобы выговорить Маньке, но потом передумал и махнул рукой.
– Пойду, поковыряюсь в Васе, – сказал.
Преданный Вася терпеливо дожидался своего хозяина на заднем дворе. И уже издали, при виде его понурого силуэта, заботливо взбил подушку на сиденье водителя.
– Одни беды от этих баб, – вздыхал про себя Вася, скрипя шарнирами и карданными валами, – зачем они хозяину? Да и что с них взять – волос длинный, ум короткий.
– Женщины, что с них взять, – буркнул себе под нос дядя Миша, открывая капот Васи.
– А ведь мысли мои читает, – заликовал Вася и на радостях выпустил маленький фонтанчик машинного масла.
– Тебя не завели, а ты уже фортели выкидываешь, Васидис? – удивился дядя Миша.
– Ого, снова в объятиях своего сердечного друга? Ты поплачься ему в капот, он ведь обязательно тебя поймет! А главное – слова поперек не скажет, – Ба никак не унималась, она высунулась в окно своей спальни и жаждала продолжения банкета.
– И поплачу, – огрызнулся дядя Миша, – все вы, бабы, одинаковые.
– Да ну, – хмыкнула Ба, – ты еще скажи, что дуры.
– И скажу! – с вызовом повернулся к ней дядя Миша.
– Про волос длинный, ум короткий не забудь добавить, – не унималась Ба.
– Это уж само собой!
Ба высунулась в окно по пояс, старательно сложила пальцы обеих рук в дули и победно потрясла ими над собой:
– Во! Видел?
Дядя Миша какое-то время молча смотрел на свою всклокоченную мать, потом тяжко вздохнул и повернулся к Васе.
«Лучше промолчать», – подумал он про себя.
– Дура! – удовлетворенно констатировал Вася.
Ба демонстративно громко захлопнула окно.
«Весь в своего отца, – думала она, глядя с любовью на понурое темечко сына, – даже стоит как он – косолапит и чуть сутулится. Сделаю ему на обед его любимые котлеты. Картошечки пожарю, с лучком и грибочками. А то осунулся весь, кровиночка моя, одни кости торчат».
Она с шумом распахнула окно.
– В следующий раз можешь вообще не возвращаться, понял? – крикнула торжествующе.
Дядя Миша вздрогнул спиной, но не обернулся. И оттаял лицом, только когда из кухни потянуло божественным ароматом сочных котлет.
– О, Вася, – сказал он своему четырехколесному другу, – будут сегодня нам любимые котлеты, а к вечеру – изжога.
Вася понимающе молчал. Вася с младых ногтей знал, что такое изжога. И запор. И несварение желудка. И язва. Потому что постоянные болячки были планидой всех отпрысков советского автопрома.
Поэтому при слове «изжога» Вася суеверно поплевал через левую дверцу и тяжело вздохнул.
Так сошлись звезды, что именно в этот день, когда дядя Миша поругался с Ба, папа умудрился поскандалить с мамой. Вообще-то ссоры между моими родителями случались крайне редко, но уж если они случались, то по силе своей не уступали среднестатистической буре на планете Нептун. А в воронке такой бури, чтобы вам было известно, может легко уместиться вся наша планета. Будучи оба людьми взрывного темперамента, мои родители из любого пустяка могли раздуть такой пожар, что потом место их скандала напоминало выжженное поле. И только два горных орла кружили высоко над эпицентром этой вселенской катастрофы.
– Видишь хоть кого живоооогооооо? – кричал один орел с этого конца горизонта.
– Нееееет! – отзывался второй с другого конца горизонта.
– Женщина, – грохотал папа, когда крыть ему оказывалось практически нечем, – если говорит мужчина, ты должна молчать!
– А кто это тебе такое сказал? – возмущалась мама. – Оставь свои домостроевские замашки для других. Меня этим не проймешь!
– Кировабадци! – орал папа в ответ. Когда папа называл маму «кировабадци», то всем становилось ясно – у папы закончились аргументы.
Кировабад – это город, где жила семья моей мамы. В народе шла молва, что девушки из Кировабада славятся капризным, неуступчивым характером. Что они сильно избалованы и не видят ничего дальше своего носа. И что каши с ними не сваришь.
Поэтому, когда у папы заканчивались аргументы, он прибегал к жалкой попытке заткнуть маму.
– Кировабадци! – грохотал он.
– Упрямый бердский осел, – крыла в ответ мама. Тот же народ нарек жителей нашего города ослами за жуткую неуступчивость.
Ради справедливости надо отметить, что если мама – кировабадци в том смысле, который вкладывал в это слово папа, то тогда он сам единолично является основоположником, архитектором, строителем и почетным жителем города Кировабад. Это чтобы вам было ясно, какой у моего отца был и, слава богу, есть характер.
Когда у отца закончились все аргументы, а дым над пепелищем стоял такой, что дневного света было не видать, он вытащил из домашнего бара бутылку коньяка и засобирался к дяде Мише запивать горе алкоголем.
– Не жди меня! – крикнул он маме с порога.
– Хлеба купи на обратном пути, – не осталась в долгу мама.
– Никогда! – крикнула папа и хлопнул дверью.
– И кофе! – крикнула мстительно мама.
– Агрхххх, – раздалось за дверью, и мама удовлетворенно хмыкнула – последнее слово осталось за ней.
Мы с Маней как раз колдовали над вторым блюдом из мелко наструганного сорняка, когда папа ворвался во двор. Достаточно было одного взгляда на выпученные папины глаза, чтобы мне сразу стало ясно – они с мамой схлестнулись.
– Пап, вы что, поссорились? – спросила я.
– С чего ты это взяла? – дыхнул на меня огнем папа.
– Ну, это видно по сумасшедшему выражению твоего лица, – дипломатично ответила я.
– Не придумывай глупостей, Наринэ, – отрезал папа.
Потом он какое-то время под заинтригованные наши взгляды рыскал вдоль веранды дома туда и обратно и что-то бубнил себе под нос.
– Дядьюра, вы забыли, где входная дверь? – спросила Маня.
– Ничего я не забыл, – сказал папа и поднялся вверх по ступенькам, – я просто думал!
Как только он вошел в дом, мы с Манькой прокрались под окно кухни и застали самое начало разговора двух обиженных мужчин.
– Да всю плешь мне проела, – ругался папа.
– Бабы, что с них взять! – вторил ему дядя Миша.
– Да какая баба! Это же бензопила «Дружба»!
– Юра, посмотри на меня! Ты же знаешь, какая у меня мать, а я живу с нею с самого рождения, и ничего!
– Так то мать, а то жена, – отмахнулся папа, – что у тебя есть к коньяку?
– Котлеты и картошечка с грибами. Роза Иосифовна приготовила мне поесть и демонстративно ушла к соседке.
– Нет, кушать не хочу, сыт по горло, – отказался отец.
Дядя Миша зашуршал по полкам.
– Пряники есть, лимон, еще какие-то на вид засохшие какашки в пакете (шуршание усилилось), что бы это такое могло быть?
– Один хрен, неси что есть, – вздохнул папа.
Нам с Маней стало скучно слушать их разговор, и мы вернулись к готовке.
– Сейчас они буду рассказывать друг другу, какие женщины ужасные существа, – фыркнула я.
– Ну да, – захихикала Манька.
Через какое-то время нам захотелось попить. Когда мы вошли в кухню, то застали моего отца с дядей Мишей в весьма живописной позе – дядя Миша нагнулся буквой Г, а папа лежал у него на спине, уткнувшись носом ему в затылок.
– Вот, – кряхтел дядя Миша, – если еще в этой позе тебя хорошенечко тряхнуть, то можно полностью вылечить болячку.
– И самому свалиться с ответным радикулитом, да? – хмыкнул отец.
– А что это вы делаете? – поинтересовались мы.
Папы мигом выпрямились и сильно сконфузились.
– Кхм. Радикулит Юре лечим, – сказал дядя Миша, – а вы чего пришли?
– Попить пришли.
– Кстати, Маня, где ключ от нижнего погреба?
– От какого нижнего?
– Ну, от маленького, где стоит бочонок с вином.
– Так Ба с ним не расстается. Сбегать к ней? – предложила Манька.
– Нет, – испугался папа, – не надо, мы сами как-нибудь.
– Ничего, у меня где-то была еще подарочная большая бутылка коньяка, – протянул дядя Миша.
Мы с Маней попили воды и вернулись во двор. Готовить нам надоело, поэтому мы принялись копать клад под тутовым деревом. И успели уже вырыть между корнями приличную яму, когда на веранду вышли наши изнуренные женской половиной человечества отцы. По целому букету характерных первичных и вторичных признаков было ясно, что они уже не совсем, мягко говоря, трезвы. В каждой руке они держали по одной полулитровой банке.
– До-оченьки наши, – загремели они банками, – а что это вы т-тут делаете?
– Клад ищем, – отрапортовали мы.
– К-какие они у нас ум-мные, – умилились наши отцы.
– А что это вы напились? – пошли мы в атаку.
Папы одинаково нахмурились.
– Кто нап-пился? М-мы? Ничего подобного!
– Пойдем, друг, нас там д-дела ждут! – похлопал банкой по папиному плечу дядя Миша.
– Где? – встрепенулись мы.
– Там, – неопределенно махнул в сторону заднего двора папа.
– А зачем вам банки? – насторожились мы.
– Просто так. А вы копайте, если будете усерднее копать, то часа через два обязательно выкопаете клад, – сказали нам наши отцы и пошли в сторону заднего двора. По одинаково невинному выражению их спин сразу было ясно – задумали они что-то такое, что точно не понравится Ба.
Как только они скрылись за углом дома, мы тут же кинулись следом. И застали их возле маленького погреба. В маленьком погребе Ба хранила скоропортящиеся продукты, потому что он был практически подземным, и круглый год там стоял ледяной холод. Узкое окошко погреба было зарешечено частой металлической решеткой, дверь запиралась на замок с защелкой.
Наши бравые мужчины какое-то время молча изучали решетку на окне.
– Давай я, – сказала дядя Миша, – я тебя физически сильнее.
– Давай, – хмыкнул папа и отобрал у дяди Миши две его банки, – заодно посмотрим, кто тут сильнее.
– Пааап, а что это вы собираетесь делать? – подбежали мы к ним.
– Дети, не мешайте, – отодвинул нас банками мой отец, – и вообще, зарубите себе на носу – когда мужчина действует, женщина должна молчать. И трепетать. Ясно?
– Друг, не будем о грустном, – сказал дядя Миша и вцепился руками в оконную решетку.
– Раздватри! – вдохнул он и на выдохе попытался выдернуть оконную решетку. Та обиженно заскрипела, но не поддалась.
– Смотри, как хорошо ее приварили, э? – обернулся к отцу дядя Миша.
– Ты мне зубы не заговаривай, ты решетку отрывай, – не дрогнул отец.
– Раздватри! – вдохнул дядя Миша и по новой вцепился в решетку.
– Как ты думаешь, зачем они отрывают решетку? – шепнула я Маньке.
– Ничего не говори, а то погонят нас, и мы не увидим, что они тут творят, – зашептала она мне в ответ.
Тем временем дяде Мише удалось раскачать решетку, но она все равно отказывалась отрываться.
– Раздватри! – угрожал ей дядя Миша.
– Ииииии! – отмахивалась от него решетка.
– Дай я, – сказал папа, засучил рукава и пошел штурмом на неуступчивую решетку.
Он вцепился в нее руками, уперся ногой в стену и с нечеловеческим «ЫХТЬ» выдрал-таки решетку. С кусочком стены.
– Брат, – только и смог вымолвить дядя Миша.
– Не за тем я в институте учился зубы мудрости выдирать, чтобы перед оконной решеткой пасовать, – хмыкнул папа.
– Полезешь ты, – сказала дядя Миша, – у тебя зад тощий!