- -
- 100%
- +
Драться я умею. С детства. Двоих-троих не боюсь, главное, чтобы не зашли со спины. Сам, конечно, тоже получал. От этого появляется злость и обостряется реакция. Тогда я не знал, что это адреналин. Но, если на тебя прут с ножом, лучше убежать.
Потом меня выставили перед строем. Осудили и заклеймили. И выгнали бы из училища, если бы меня не отстоял командир роты, капитан-лейтенант Борейко. Век буду ему благодарен и поил бы водкой всю оставшуюся жизнь. Но через год Борейко умер. Играли в волейбол, он стукнул по мячику и упал. И всё…
В конце ноября нас, молодых радистов, раскидали по всему Дальнему востоку. Местные парни и отличники попали в престижное Дальневосточное пароходство. Остальных направили туда, где Макар телят не пас – на Камчатку, в Находку и на Сахалин.
Женя Клюкман сшил себе командирский китель с нашивками третьего помощника. Мне он сказал:
– Серёга, стану капитаном, возьму тебя под свои знамёна!
– К этому времени я уже буду министром связи.
Две недели я кантовался в гостинице «Моряк». Дёшево и сердито. Днём голодный, под вечер – пьяный. Утром отмечался в конторе и инспектор кадров, скользкий и жуликоватый тип, говорил: «Гуляй до завтра». Остро стоял вопрос пропитания. Стрельнуть у кого-нибудь полтинник— целое событие. На эти деньги можно было прожить два дня на пирожках.
Наконец, меня направили на океанский рефрижератор «Рифер Бэй», который в это время шлёпал из Штатов в Петербург.
Потом были сборы экипажа, знакомство со Службой связи, получение инструкций, журналов и запчастей. В экипаже было тридцать человек. Из них – пять женщин и… мой друг Женька Клюкман в качестве третьего помощника капитана. Это было здорово – на чужой сторонушке рад родной воронушке. А тут – целый Клюкман в подарок!
Мой непосредственный босс, начальник радиостанции Иванов Иван Игнатьевич, был серьёзный человек и, к тому же, бывший коммунист. Слуга царю, отец солдатам. Старик, ему было за сорок. Ко мне он относился хорошо и всячески опекал и наставлял. Но, конечно, начальник знал с кем имеет дело и какими «сырыми» радистами мы приходим из «бурсы». «Сам был таким», – бывало говорил он.
Всей толпой мы погрузились в самолёт и через девять часов приземлились в Шереметьево. Оттуда сразу на вокзал и на поезде добрались до Северной столицы.
Из всего имущества у меня была зубная щётка, курточка на рыбьем меху, двое казённых трусов, матросские штаны, тельник и рубашка.
С этим богатством я пришёл на пароход «Рифер Бэй», на должность второго радиста.
В Питере мы простояли больше месяца. Для этого были две причины. Судно использовали как плавучий холодильник и партиями выгружали куриные окорочка, которые в народе прозвали ножками Буша. Каждые три дня нас перешвартовывали на другой причал, поближе к получателю.
Вторая причина – нужно было предъявить судно Регистру и получить документы под ГМССБ. ГМССБ – это глобальная морская система связи при бедствии. Аппаратура ГМССБ была установлена, но при первом посещении инспектор регистра забраковал место установки УКВ-радиостанций, устройство сигнализации и ещё много чего. Дело было новым и я в этом мало соображал. Мы с начальником пахали, как рабы на плантациях. Тянули кабели, «звонили» и перепаивали фишки, вечером изучали схемы и, бывало, спорили.
Игнатьич утверждал, что монтаж надо сделать по технологии, я говорил – быстрее. В спорах рождалась истина. Истиной был компромисс. В результате мы сдались Регистру первыми и получили необходимые документы. Это был подвиг. Во Владивостоке вся Служба связи сдавала одно судно Регистру целую неделю. Мы справились своими силами и заслужили благодарность – через полгода получили Грамоту из Министерства транспорта, подписанную самим Франтом.
В компании с Клюкманом мне удалось побывать в городе. Женька говорил, что пароход – это застой. На судне не происходит ничего интересного, а скучные ходовые вахты – вообще тоска смертная. К тому же, молодого навигатора не устраивала зарплата и он сокрушался, что на судне нечего украсть. «Сколько бы не взял у государства, своего не вернёшь», – говорил Женя, цитируя Жванецкого.
Из порта мы ехали на трамвае, потом на метро до Невского проспекта. Я сразу узнал Аничков мост с лошадью и бронзовым атлетом. В детстве я рисовал эту скульптуру с открытки. На улице гуляла нарядная публика. Многие говорили на непонятном языке. Бородатые художники предлагали купить свои картины. Не от хорошей жизни интеллигентная дама продавала раритетные книги – Белинский, Гоголь, Пушкин. Все с буквой «Ять».
Встречные девушки были красивыми. Женька распушил хвост и пытался заговорить с ними. Но как-то у него не получалось. Красавицы вежливо обходили нас стороной.
– Я, как чувак в вату завёрнутый, – обиженно говорил Клюкман, – не могу никого склеить.
– Клюкман склеил модель в клубе, – здесь звучит по-другому, чем в Киржачах. – посмеивался я над другом.
Миновали арку, ведущую на Дворцовую площадь. Я видел её в кино. В кино здесь были кованые ворота. Их штурмовали революционные матросы, прорываясь к Зимнему дворцу. Теперь ворот не было, впереди открылась широкая площадь с голубым зданием Эрмитажа. Времени на посещение музея уже не было. По вкусному запаху мы нашли подвальчик с коротким названием «Гриль». Съели по крошечному резиновому шашлыку и запили его портвейном. Денег осталось только на обратный проезд.
В Питере я получил первую зарплату. Деньги хорошие, но мало. Купил себе пару рубашек и ботинки местной фабрики «Скороход». Тут же мы с Клюкманом совершили первую коммерческую сделку – толкнули заводским настройщикам двадцать метров кабеля, который остался после ремонта. Клиентов нашёл шустрый Клюкман.
– Нас ждут великие дела, – сказал Женька, когда мы обменяли деньги на водку.
Глава 5
Наконец, мы вышли в море. Балтика, это порядочное болото. Под проводкой лоцмана долго шлёпали меж кустов и кочек, направляясь в Кильский канал. Прошли под высоким мостом и бросили якорь вдали от берега. В конторе ещё не нашли нам фрахтователя с выгодным грузом.
Работа радиста – это моё. Морзянка звучала музыкой, я быстро поднаторел принимать её на слух и одновременно стучать на пишущей машинке. На электронном ключе работал левой, «тёщиной» рукой, а на обычном, «паровике», правой. Иван Игнатьевич только качал головой:
– Зачем тебе это?
– Когда любишь, поцелуев не считаешь…
– Извращенец, – сказал начальник
Всё свободное время я проводил в радиорубке и с удовольствием прихватывал вахту начальника. Сознаюсь, я изрядный копуша. Любую проблему я долго обдумываю, пробую разные варианты, а потом, любуясь сделанной работой, говорю себе: «Серёжа, ты – молодец!». Сам себя не похвалишь…
Другое дело – мой друг, Женя Клюкман. Он заходил в радиорубку, падал на диван и говорил похоронным голосом:
– Опять мастер раздолбал за корректуру. Я в трансе!
Через минуту Женя уже забывал об этом и рассказывал очередную байку. Клюкман знал множество анекдотов и умел их рассказывать.
– Женя, запали анекдот, – бывало, просил я.
– Про что?
– Вернулся муж…
– О’кэй! Вернулся муж из командировки. Открывает шкаф, а там голый мужик стоит, держится за вешалку. «Ты что тут делаешь?» – орёт муж. «В трамвае еду!» – отвечает гость. «Ну ты сказал!» «Ну ты спросил!»
И так на любую тему.
Народ на судне кучкуется по работе, возрасту или по интересам. Механики пьют чай и что покрепче в своей компании. Из машины (ямы) редко на поверхность выплывает какой-нибудь конфликт.
Штурмана более на виду и капитан их чаще притирает.
Матросы дружат с матросами, мотористы (маслопупы) с мотористами.
Капитан общается со старшим механиком и старпомом. Поскольку мой босс, Иван Игнатьевич, в отцы мне годился, я попал в компанию второго и третьего помощника.
Вторым помощником был Ермаков Александр Николаевич. Высокий, с круглым лицом и некоторым избытком веса. Ему было двадцать шесть лет и Ермаков не обижался, когда его называли Шурой. Ревизор был дальним родственником капитана. Мастер был женат на его сестре. Это было кстати. Шура мог зайти к родственнику и по большой нужде выпросить бутылку из представительского фонда.
В Кильском канале мы простояли две недели. Это был подарок судьбы. Навели порядок в своём хозяйстве и, как сказал начальник, убрали сопли и зализали раны.
– Хорошо вам, радистам, – говорил матрос Гриша Залыгин, – всё время в тепле. И мухи не кусают.
– Кто на кого учился, – отвечал я.
Капитан, Леонид Павлович Нестеров, заглядывал в радиорубку только по делу – подписать вахтенный журнал, отдать РДО для передачи или позвонить в пароходство групповому диспетчеру.
Для телефонии у нас была станция космической связи. Её звали «Волна-С». Начальник прозвал её капризной стервой, проституткой и вообще бич.
Будь она моей женщиной, я бы убил её через три дня. Или выгнал из дома. Без денег, кредитки и босую. Обычно молчаливая, она внезапно выдавала загадочные реплики. Причём, на двух языках – на русском, и на английском. Я благодарил бога, что она не знает китайского.
Словарный запас был не больше, чем у Эллочки-людоедки из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова.
Мы хотели добиться от неё того же, чего и Коля Остен-Бакен от польской красавицы Инги Зайонц. Мы добивались любви.
У моего начальника не хватало терпения беспрерывно давить на кнопку «Запрос», чтобы зацепиться за спутник.
Я подначивал его:
– Игнатьич, вы нажимаете кнопу не тем пальцем. Она любит, когда средним.
Босс раздражённо фыркал и уступал мне кресло у пульта.
«GA?» – говорила Волна на-английском с ощутимым украинским акцентом.
Короткое слово «GA» означало готовность выполнять команды. Мы не сразу полюбили друг друга. Я подлизывался к ней как мог – баловал контакты медицинским спиртом, смазывал гироскопы баварским маслом, а в блоке питания установил персональный кулер.
Мистика, но существует эффект присутствия. Пока я был рядом, моя подруга вела себя прилично. Стоило мне отойти, она начинала капризничать и ехидно подмигивать красным глазом.
Не всё так просто у радистов…
Через две недели «Волна» и выдала длинную РДО – следовать в район Фолклендских островов под погрузку мороженого кальмара. Фрахтователь – грек, менеджер – некто Фабрикезис.
– Вира якорь, ура, вперёд! – обрадовался Клюкман. – Заработаем кучу бабок!
– Или станем горбатыми, – сказал я.
Шура Ермаков ответил на это:
– Куда мы попали?! Пропадём мы там все…
В Бискайском заливе нас прихватил жестокий шторм. Короткие злые волны швыряли судно, как цветок в проруби. Ветер свистел в снастях и на палубе валил с ног. Зимой это место называют ревущими сороковыми. Толком ни поесть, ни поспать. Однажды обед выдали сухим пайком, потому что горячее невозможно было приготовить. Потом повернули на юг и за Канарами наступила весна, а к Гибралтару – лето. Запустили кондиционер, наполнили бассейн забортной водой и экипаж переоделся в шорты.
Глава 6
Мы рассчитывали побывать на Канарских островах и пополнить запасы воды и топлива. Санта-Крус-де-Тенерифе – звучит романтично. Капитан сказал, что в Тенерифе есть пляж с золотым песком. А песок привезли из пустыни южной Африки.
Но человек предполагает, а Господь располагает. Для бункеровки нам определили порт Сеута в Испанском Марокко.
В Гибралтаре очень плотное движение судов. Как на перекрёстке большого города. Не хватает только светофоров. Танкеры, контейнеровозы, рыбацкая мелюзга спешат в Средиземное море и обратно. Наш курс часто пересекали быстроходные пассажирские фэрри.
Высокая острая скала Гибралтара осталась слева и наш лайнер повернул на юг. Мимо проплыли синие стёкла башни Port Control и мы сходу встали к причалу. Причал был пуст, без кранов и прочих излишеств. Вдали, над городом, тянулись серые камни крепостной стены.
На судно явилась целая делегация афро-испанцев: представители властей, агенты и шипчандлер. Приятная новость – стоянка будет не меньше двух дней.
На плавательской практике я побывал в Японии и в братской Корее. Япония мне понравилась, в Корее нас не пустили на берег. «Курица не птица, Корея – не заграница», – говорили моряки.
Вместо денег выдали какие-то бумажки, боны, которые мы пропили в интерклубе. Ещё там был биллиард и тир с нашими ижевскими воздушками. Мишенями служили чучела с американскими флагами на груди. Мы разнесли эти мишени в пух и прах. Корейцы при каждом попадании хлопали в ладоши и млели от восторга.
У каждого корейца на груди был значок с портретом великого учителя Ким Ир Сена. Нас предупредили, что личность товарища Кима на картине или значке нельзя хвалить и называть вождя молодым. Молодой, по-ихнему, значит глупый.
После обеда мы оформились властями и собрались в город.
Клюкман выдал валюту в американских долларах, содрав восемь процентов за конвертацию.
– Клюкман, ты хапуга! – сказал я ему.
– Я ж не себе, – оправдывался третьяк.
Втроём мы отважно ступили на африканский континент. Земля оказалась твёрдой и ещё покачивалась под ногами. Прошли через небольшой парк с застывшими каруселями, длинную тенистую улицу с двухэтажными зданиями в стиле барокко и повернули в горы. Везде росли пальмы и блестящие фикусы. Встречались редкие прохожие разного цвета кожи и одетые во что попало.
По тропинке, уложенной круглыми голышами, мы поднялись к высокой арке у входа в крепость. Стены были сложены из рыжего известняка с вкраплениями современного цемента. Мы забрались на самый верх самой высокой башни. Далеко внизу лежал город, в порту торчали мачты нашего парохода. Низкое солнце отражалось в стёклах сторожевой башни Port Control.
– Надо было затариться пивом, – сказал Клюкман.
– И бутербродами, – добавил толстый Ермаков.
– Хорошая мысля приходит опосля, – сказал я, – без этого экскурсия теряет всякий смысл.
Древние камни, развалины или архитектурные изыски меня не волнуют. Я даже не стану их фотографировать. Проще купить глянцевые открытки. Мне нравится побродить на улице, в баре перекинуться словом с местным аборигеном, поймать взгляд и улыбку красивой девушки.
По периметру мы прошли вдоль зубцов крепостной стены и, не сговариваясь, повернули обратно.
После Сеуты началась тропическая жара. Кондиционер тут же сломался и мы в радиорубке обставились вентиляторами. Незаметно перешагнули экватор. Праздника по этому случаю не было. Ночью над мачтами сиял Южный Крест, а обе Медведицы, Большая и Малая, исчезли за горизонтом. Самым популярным местом на судне стал бассейн. Вода в нём была прозрачная и тёплая, но всё-таки охлаждала. Вечером там купались загорелые матросы, днём – бледнолицые машинёры и девушки.
Я перевернул ещё одну страницу в своей тетради. Дальнейшие приключения можно описать пунктиром. Далёкие Фолклендские острова, холодное дыхание Антарктиды, изматывающая работа на погрузке кальмара. В трюме минус двадцать, с джиггеров каждую минуту приходил строп, который нужно было аккуратно переложить в трюме. Работали двумя бригадами, шесть через шесть часов. Норма в день – триста пятьдесят тонн. Из Греции прилетел Фабрикезис, с секундомером и недовольной мордой пытался руководить погрузкой. Мы озверели и, наконец, послали его подальше. Послали по-русски, но грек всё понял и в трюме больше не появлялся.
Ермаков похудел на десять кило и был этому рад. Стройный Клюкман стал ещё легче и мог спрятаться за шваброй.
– Жека, ты худой, как велосипед! – подначивал я друга.
– На себя посмотри, – парировал он.
За месяц мы погрузили восемь тысяч тонн. Четыреста тонн перекидал я, вот этими нежными руками радиста. На всю жизнь запомнил тысячи выпученных глаз убитых кальмаров. Теперь я не могу переваривать кальмаров под любым соусом.
Потом был переход до китайского Циндао. Китайцы любят кальмаров и готовят их них тысячу блюд.
Второй помощник, Шура Ермаков, руководил выгрузкой. Он сказал:
– С нашего улова каждому китайцу достанется по восемь граммов кальмара.
– Всего-то? – засомневался я.
– Не больше. Китайцев сейчас больше миллиарда.
Клюкман на это ответил анекдотом:
– Одна баба спрашивает другую:
– Сколько у вас детей?
– Двое.
– Третьего не хотите?
– Ни в коем случае! Я где-то читала, что каждый третий на земле рождается китайцем.
Клюкман в нашей троице был самым практичным.
– На флоте сплошной застой, разброд и шатание, – говорил он. – Если доживёшь до капитана, станешь горбатым. Надо идти в бизнес. Мне нужен начальный капитал, тысячи три баксов, а там…
– И чего там? – спрашивал Шура.
– Купить, мутить, продать. Что угодно.
– Ты, Жека, как Паниковский – всех продаст, купит и снова продаст. Но уже дороже.
– Это и есть формула успеха! – сказал Клюкман.
Мою любовь к профессии Клюкман не понимал и не одобрял:
– Если уж ты зациклился за своё радио, надо строить карьеру. Твой шеф делает ту же работу, а получает в два раза больше.
– Теперь сдать аттестацию – целая проблема, – говорил я. – Пароходство скукожилось, радистов вообще гонят с флота.
– Фигня! Раздай в Службе презенты – календарики, ручки, карандаши. Водка – самый пробивной товар. Инспектору в кадрах – коньяк, его бабе – цветы и «Шанель».
– Не умею давать взятки.
– Ты, как ребёнок! Все берут! – уверенно заявил Клюкман.
Тут же Женя рассказал китайскую байку: «Две лягушки попали в кринку с молоком. Одна говорит: «Всё, кранты!» И утонула. Вторая стала трепыхаться, сбила лапками молоко в масло и выбралась из кринки.
– Учись, пока я живой, – сказал в заключение Клюкман.
Слова и мысли материализуются. Я учился жить, а жить Клюкману было отмеряно не так уж много…
Выгрузка в Циндао затянулась на месяц. Вечерами мы отдыхали в баре, знакомились с красивыми девушками. Это было легко и недорого. «Плохая стоянка лучше хорошего перехода», – говорили моряки.
После Циндао наш лайнер зафрахтовала рыболовная компания и лето мы провели в Охотоморской экспедиции. Грузили минтай, палтус и селёдку. Мороженую рыбу отвезли в Корейский Ульсан. Там закончился наш контракт и через Сеул мы улетели домой, во Владивосток. «Рифер Бэй» – тяжёлый пароход. Работы много, удовольствия и денег мало. «Никогда на него я больше не попаду», – сказал я себе.
Глава 7
Жить я прописался в гостинице «Моряк». В Кадрах инспектору вручил скромный подарок. С начальником подвязался посетить Службу связи. Шеф сдавал рейсовый отчёт, я скромно вставлял свои реплики и делал умную морду. Иван Игнатьевич не поскупился на дифирамбы в мою сторону.
Как самого молодого, меня послали за водкой. В конце застолья я робко намекнул на свои наполеоновские планы. Технари сказали, что задача это трудная, но в принципе, выполнимая. Только Герасимов, самый вредный групповой инженер пробурчал: «Рано ещё!». Но в общем хоре его не услышали.
В блокноте я набросал план действий:
Сдать английский. Желательно на десять процентов.
Курсы повышения квалификации.
Аттестация в Службе связи.
В Кадры.
Зам начальника Службы, Эдуард Михайлович Кологривов, тут же написал приватную записку инспектору кадров: «Самсон, сделай для этого парня, что можешь». Уже смешно – фамилия у кадровика была Самсонов.
Самсон прочитал записку, долго смеялся и, наконец, выдал мне направление на курсы английского и повышения квалификации.
– Этим, я сэкономил тебе кучу денег, – сказал Самсонов, – цени заботу и не подведи.
– Спасибо, большое спасибо! – с чувством ответил я: – Отбатрачу!
Месяц я учился в «бурсе» на курсах повышения квалификации. Лекции читали знакомые преподаватели. Многие помнили Одилова, как способного курсанта. Аудитория была солидная, все взрослые, матёрые радисты. Я годился им в сыновья. Всем сразу. Для заключительного банкета, меня послали за водкой.
С английским было сложнее. На аудиенции начальник курсов, Василий Кузьмич Прилепшин, сказал:
– Сдать сразу на десять процентов никак нельзя. Сначала на пять. Придёшь через месяц.
– Я бы рад, Василий Кузьмич, но у меня беда – и отпуск заканчивается и деньги кончаются.
Сказав это, я состроил несчастную мину и не трогался с места. Потом вынул из пакета две книжки на английском – Агата Кристи и Джеймс Олкотт.
– От нашего столика вашему столику, – сказал я. – Я их прочёл и выучил наизусть.
– Вот как?! – удивился Василий Кузьмич. – Расскажи о чём.
К этому я был готов. Бегло и с оксфордским прононсом пересказал предисловие к «Sleeping Murder» Агаты Кристи.
Василий Кузьмич натурально растаял:
– Неплохо, совсем неплохо, – сказал он.
Потом начальник полистал календарь, нарисовал в нём галочку и мою фамилию: «Одилов».
– Придёшь на экзамен в среду. Пристегнём тебя к выпускной группе. Нужно оформить и пересказать реферат на три-четыре листа. Тема – «Порт Находка». Сильно не мудри, своими словами. За три дня успеешь?
– За три дня я выучу китайский.
С английским я дружу. В «бурсе» английским нас мучила Павлей Алевтина Семёновна. Морячка – её муж был стармехом. Женщина красивая, статная и вредная, как сто китайцев. Мне удалось найти к ней подход. Когда рассказываешь топик, желательно вставить морскую тему. Например: «Поход в магазин» – надо сказать, что мы с друзьями, моряками, посетили универмаг с целью купить нужные вещи для предстоящего рейса. Вставить туда бытовые фразы: «Мне нравится эта тельняшка, цвета морской волны». Про погоду – описать волны, которые разбиваются о крутой штевень и грозят перевернуть судно. Павлей таяла и ставила мне «отлично».
Реферат я написал за вечер и выучил его наизусть. Дилетанты эти истории пишут так: «There are many cranes in the port of Nakhodka. There are many ships on the road». Я отношусь к этому творчески. Мой реферат начинался так: «Если посмотреть на порт Находка с собственной яхты, из-за плеча красивой девушки, можно увидеть лес кранов, своими длинными шеями напоминающих африканских жирафов…». И всё в таком духе.
Перед экзаменом я вычислил секретаршу и вручил ей пакет с шампанским и конфетами.
Студентов было человек пятнадцать. Все волновались. Молодой капитан нервно ходил из угла в угол. Старый ревизор суетился и говорил: «Я знаю только одно слово – Job!». Он вышел последним, весь красный и счастливый: «Сдал!»
Без запинки я отбарабанил реферат, ответил на какие-то вопросы. Члены комиссии смотрели на меня с интересом. Василий Кузьмич вдруг спросил:
– Какая тебе нравится музыка?
– Джаз, – ответил я.
Это было моей ошибкой. В джазе я разбираюсь не больше, чем свинья в апельсинах. Василий Кузьмич начал сыпать непонятными терминами, именами выдающихся музыкантов и при этом отбивал ритм карандашом по графину. Я же перепутал трубача Луи Армстронга с Нэйлом Армстронгом, который первым высадился на Луну. Потом всё-таки выкрутился – заявил, что у Нэйла в космическом полёте были магнитофонные записи Луи.
Трое из группы получили пять баллов. Первый из них – это я.
Я купил цивильный костюм, приобрёл красный галстук и после визита к цирюльнику явился в Службу связи. Там без лишних проволочек коллеги расписались в протоколе аттестации. Я открыл свой портфель…
Глава 8
Из своей сакли я видел, как баркас мистера Бармена вышел из порта и взял курс в сторону Багли. Мотор лодки сильно дымил. С кормы мне помахал рукой Атхитка. Побывать в городе для мальчишки – большой праздник. Раз в неделю Самьел посещает Багли, чтобы затариться продуктами для своего ресторана. Он вернётся завтра, к заходу солнца, и красивая Эппл будет скучать. Женщина в синем лифе и коротких шортах стояла на причале. Из-под руки она смотрела вслед баркасу.
Я пересиливаю лень и иду купаться. В шортах падаю в воду и плыву к бетонному судну. С его кормы свисает лохматая джутовая веревка. По канату забираюсь наверх. Отсюда можно красиво прыгнуть и заслужить восхищённый взгляд Эппл. Женщина сидит на причале и босыми ногами шлёпает по воде. Изображаю ласточку, потом дельфина и подплываю к Эппл.
– Хай, Эппл! Хау ар ю ин зэ морнинг тудэй?
– Файн, Серж! – отвечает она. – Могу угостить тебя пивом. Пока никто не видит.
Пляж пуст, только рыжий пёс лежит в тени пальмы и нервно грызёт собственный хвост. Здесь у него нет подруги. На его месте, я бы вплавь сбежал в Багли и остался там навсегда.
Эппл идёт впереди меня. Гибкая спина под узким лифом заканчивается светлой полоской. Через полчаса я узнаю, что под шортами женщина не носит белья.
Вечером в мою хижину ворвался Сомбун:
– Серж, мотай отсюда! Завтра вернётся Самьел и снесёт тебе башку.
– С чего бы это? Откуда шум?
– Аппл слишком громко кричала, когда…
Сомбун сложил вместе указательные пальцы.
– Кто ж знает?
– Я знаю, значит и другие знают.
– Всё так серьёзно?