- -
- 100%
- +
Яна отвела взгляд. Смотреть на фото было физически больно. Сердце сжалось в знакомом спазме, и она потянулась к тумбочке за ингалятором. Два вдоха. Сухой лекарственный воздух обжег легкие, возвращая контроль над телом.
«Ты должна быть сильной», — мысленно приказала она себе. — «Ради мамы. Ради памяти Артура».
Она достала из рюкзака новый, еще пахнущий типографской краской блокнот в плотной обложке цвета темного шоколада. Открыла первую страницу. Провела пальцем по девственно-чистой бумаге.
«Меня зовут Яна. И я научусь жить заново», — вывела она аккуратным почерком.
На следующий день лицей встретил её привычным шумом. Яна старалась держать голову высоко поднятой. Она демонстративно игнорировала шепотки за спиной и косые взгляды Алины, которая теперь смотрела на неё с откровенной ненавистью.
Дана в классе не было. Его парта пустовала весь первый урок, и второй тоже. Кирилл сидел один, лениво перекидываясь бумажными самолетиками с парнями с соседнего ряда. Яна поймала себя на глупой, необъяснимой мысли: она высматривала Дана в толпе на перемене. И когда поняла это, мысленно отругала себя. Какое ей дело до него?
После третьего урока Яна решила спрятаться от школьного гула. В поисках тихого места она забрела в старое крыло лицея. Здесь коридоры были уже, потолки выше, а классы казались заброшенными. Пахло мелом, старыми книгами и мастикой для паркета.
В самом конце коридора она наткнулась на полуоткрытую дверь с табличкой «Актовый зал. Реконструкция».
Яна заглянула внутрь. Зал был огромным, затянутым строительной пленкой. Сквозь высокие арочные окна падали косые лучи пыльного солнца, освещая пустые ряды кресел. На сцене, среди строительных лесов и мешков со шпаклевкой, стоял он.
Большой концертный рояль «Stradivarius». Черный, лакированный, покрытый тонким слоем строительной пыли, он выглядел как поверженный, но все еще величественный король.
Сердце Яны пропустило удар. Музыка. Она не прикасалась к инструментам три года. Дома все инструменты были проданы — маме нужны были деньги на лечение Яны и на переезд, да и видеть их они обе не могли без слез.
Яна медленно, словно под гипнозом, пошла по проходу между креслами. Шаги тонули в мягкой пыли. Она поднялась на сцену по скрипучим деревянным ступеням.
Рояль притягивал её. Она подошла ближе, протянула дрожащую руку и коснулась пальцами закрытой крышки клавиатуры. Дерево было холодным. Яна осторожно подняла крышку. Бело-черные клавиши блеснули в полумраке, словно зубы сказочного зверя.
Она занесла руку над клавишами. Сердце колотилось в ушах тяжелыми ударами. Пальцы вспомнили первые аккорды «Лунной сонаты» Бетховена — произведения, которое они так часто играли с Артуром в четыре руки.
«Сделай это, Яська», — прошептал в её голове далекий, любимый голос брата.
Яна зажмурилась и мягко нажала на клавиши.
Раздался глубокий, чистый, невероятно красивый звук. Он заполнил всё пространство заброшенного зала, отразился от высоких потолков и улетел куда-то под крышу. У Яны перехватило дыхание. Из её глаз брызнули слезы, но она не остановилась. Пальцы сами, повинуясь мышечной памяти, побежали по клавишам.
Она играла. Без нот, без подготовки. Музыка лилась из неё — вся её боль, её невысказанные слова, её страх, её одиночество. Это был её настоящий голос. Громкий, сильный, свободный.
Она так увлеклась, что не сразу услышала тихий шорох в глубине сцены.
Яна взяла финальный, драматический аккорд. Звук медленно угасал в пространстве зала. Она сидела, тяжело дыша, опустив голову на руки, чувствуя, как слезы катятся по щекам.
— Красиво, — раздался тихий голос из темноты за кулисами.
Яна вздрогнула и резко обернулась, едва не свалившись с банкетки.
Из тени декораций медленно вышел Дан. На нем были все те же черные джинсы и футболка, но в руках вместо электронной сигареты он держал старую акустическую гитару. На его лице не было привычной издевательской усмешки. Он смотрел на нее как-то странно — серьезно и пристально.
Яна мгновенно захлопнула крышку рояля. Звук получился резким и сухим. Она вскочила, лихорадочно вытирая слезы рукавом блузки, и потянулась за своим рюкзаком. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Он видел её слабость. Он слышал её музыку.
— Эй, стой, — Дан сделал шаг навстречу, преграждая ей путь со сцены. — Я не кусаюсь. Чего ты испугалась?
Яна сердито посмотрела на него и попыталась обойти. Но он перехватил её за локоть. Хватка была крепкой, но удивительно бережной.
— Пусти, — попыталась «сказать» она глазами, отчаянно вырываясь.
— Не пущу, пока не успокоишься, — тихо, но твердо произнес Дан, будто смог понять её. — Ты отлично играешь. Почему бросила?
Яна замерла. Она посмотрела на его руку, сжимающую её локоть, затем в его серые глаза. В них больше не было холода. Там было что-то еще… какая-то затаенная, глубокая грусть, которую он так тщательно скрывал от всего мира за маской цинизма.
Она медленно полезла свободной рукой в карман, достала новый блокнот и ручку. Дан отпустил её локоть, послушно ожидая.
Яна быстро написала: «Это не твое дело. Отпусти меня. И не смей никому говорить, что видел меня здесь».
Дан прочитал. На его губах снова появилась легкая, едва заметная усмешка, но на этот раз она не была злой.
— Твой секрет в безопасности, Соколовская, — сказал он, отступая на шаг и освобождая проход. — Но учти: этот зал — и мое убежище тоже. Так что нам придется делить его.
Яна ничего не написала в ответ. Она быстро сбежала со сцены, промчалась по проходу и вылетела из актового зала, чувствуя, как горит её лицо.
Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и злости, впервые за три года шевельнулось забытое, теплое чувство. Музыка вернулась к ней. И, кажется, она была не единственной, кто прятался в этом заброшенном зале от остального мира.
ГЛАВА 4
В лицейской библиотеке всегда пахло старой бумагой и мастикой для паркета. Здесь редко кто-то бывал, кроме редких отличников, поэтому Дан часто использовал это место, чтобы просто посидеть в тишине.
В тот четверг он нашел её в самом дальнем углу, между стеллажами с зарубежной классикой. Яна сидела на полу, подогнув под себя ноги, и перелистывала тяжелый том с репродукциями картин. Рядом с ней лежала стопка книг по истории искусства.
Дан тихо подошел и сел на соседний стул. Она вздрогнула, но в этот раз не сжалась, а лишь вопросительно приподняла брови.
— Тоже прячешься от шума? — спросил Дан, прислонившись спиной к стеллажу.
Яна кивнула. Она открыла блокнот и быстро написала: «Здесь тихо. В классе слишком много звуков. Они… ранят».
Дан прочитал строчки, написанные её аккуратным, летящим почерком.
— Понимаю, — тихо сказал он. — Иногда хочется выключить звук у всего мира. Оставить только… ну, не знаю. Что-то настоящее.
Яна посмотрела на него с внезапным интересом. Она перевернула страницу и написала: «Например?»
— Например, дождь. Или шум ветра в соснах. Или… хорошую музыку.
При слове «музыка» пальцы Яны, державшие карандаш, едва заметно дрогнули. Она быстро написала: «Ты играешь?»
— Пытаюсь, — усмехнулся Дан. — Гитара. У моего друга есть гараж, мы там репетируем. Ничего особенного, просто пытаемся выплеснуть то, что внутри. А ты? Любишь музыку?
Яна долго смотрела на чистый лист. Её лицо осунулось, а пальцы крепче сжали карандаш. Дан уже пожалел, что задал этот вопрос, заметив, как напряглись её плечи. Но она всё же начала писать. Строчки ложились на бумагу медленно, словно ей было физически тяжело их выводить:
«Я раньше пела. Очень много. Брат играл на скрипке, а я играла на пианино и пела. Но потом… музыка умерла. Вместе с ним».
Дан прочитал это, и внутри у него всё сжалось. Он почувствовал такую острую, пронзительную вспышку чужой боли, что ему стало трудно дышать. Он посмотрел на её опущенную голову, на тонкую шею, скрытую воротником свитера.
Он не стал говорить банальных слов сочувствия. Вместо этого он достал из кармана телефон, распутал наушники и протянул ей один вкладыш.
— Послушай, — тихо предложил он. — Это не вернет музыку. Но, может быть, поможет ей не казаться такой враждебной.
Яна посмотрела на белый наушник на его ладони, затем на Дана. Колебание длилось всего несколько секунд. Она протянула руку, взяла наушник и вставила его в ухо.
Дан нажал «play». Из динамика полилась тихая, меланхоличная инструментальная композиция — переплетение акустической гитары и далекого, едва слышного шума океана. Это была его собственная запись, которую он никогда никому не показывал, даже Глебу.
Они сидели на полу между пыльными стеллажами, соединенные тонким белым проводом. Яна закрыла глаза, и Дан увидел, как расслабились её плечи, а на ресницах задрожала крошечная, едва заметная слезинка. В этот момент между ними исчезли все барьеры — её немота, его замкнутость, их разное прошлое. Они просто слушали одну и ту же боль, звучащую в такт их сердцам.
***
Съемная полуторка на окраине города встретила Яну привычной тишиной. Мама снова задерживалась на работе — она брала двойные смены в аптеке, чтобы оплачивать аренду и бесконечные счета за коммунальные услуги. На кухонном столе лежала записка, написанная торопливым, уставшим почерком: «Суп в холодильнике. Разогрей. Буду поздно. Люблю».
Яна вздохнула, аккуратно сложила листок и положила его в коробку к другим таким же запискам. Это был их единственный способ общения за последние месяцы. Мама так и не смогла привыкнуть к её молчанию. Каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, мама начинала говорить без умолку — обо всем подряд, о погоде, о ценах, о соседях, — лишь бы заглушить эту давящую, звенящую тишину, которая напоминала им обеим о том, кого больше нет.
Яна не стала разогревать суп. Аппетита не было. Она заварила слабый чай с ромашкой и ушла в свою комнату.
Её комната была полупустой: кровать, письменный стол и старый комод. На комоде стояла фотография в простой деревянной рамке. С неё ей улыбался Артур.
Яна села на подоконник, подтянув колени к подбородку, и посмотрела на улицу. За окном расстилался серый спальный район: бесконечные коробки многоэтажек, тусклые фонари и редкие прохожие под зонтами.
Она достала из рюкзака свой блокнот. Листая страницы назад, она наткнулась на строчки, написанные Даном в библиотеке. Его почерк — размашистый, уверенный, с резкими нажимами — разительно отличался от её аккуратных букв.
«Иногда хочется выключить звук у всего мира», — вспомнила она его голос. У Дана был низкий, чуть хрипловатый тембр. Он говорил спокойно, без той жалости или фальшивой бодрости, которую Яна привыкла слышать от врачей и учителей. Он общался с ней как с равной.
Яна прикоснулась кончиками пальцев к бумаге, словно надеясь почувствовать тепло его руки.
В её ушах всё еще звучала та мелодия, которую он дал ей послушать через один наушник. Это была странная музыка — в ней не было фальшивого оптимизма поп-хитов, но не было и беспросветной тьмы. Это была грусть человека, который тоже что-то потерял, но продолжает идти вперед.
«Кто ты, Даниил Чернов?» — подумала Яна, глядя на темнеющее небо.
В лицее он казался чужаком среди всех этих высокомерных детей богатых родителей. Он держался особняком, ни с кем особо не общался. В его глазах Яна видела то же одиночество, которое каждую ночь душило её саму в этой пустой квартире. Но если она была заперта в своей немоте физически, то Дан, казалось, запер себя в ней добровольно.
Яна открыла чистую страницу блокнота и взяла карандаш. Пальцы двигались быстро, повинуясь внезапному порыву. На бумаге начал вырисовываться набросок: парень в черном худи с капюшоном, сидящий на подоконнике на фоне огромного окна. Его лицо было скрыто тенью, но в развороте плеч и в том, как он держал невидимую гитару, безошибочно угадывался Дан.
Она рисовала его по памяти, удивляясь тому, как точно её пальцы воспроизводят каждую деталь его силуэта.
Когда набросок был готов, Яна дописала внизу несколько строчек из своего нового стихотворения:
Твой голос — как мост над пустой глубиной,
Где ветер качает промокшие тени.
Ты делишься тихой своей тишиной,
И я забываю про страх несовпадений…
Она закрыла блокнот, прижала его к груди и впервые за долгое время поймала себя на мысли, что завтра ей хочется пойти в лицей. Не ради уроков. А ради того, чтобы снова увидеть парня с грустными глазами, который умеет слушать тишину.
***
Осень окончательно вступила в свои права. Дожди шли не переставая, превращая школьный двор в серое зеркало, в котором отражалось хмурое небо.
Для Яны актовый зал стал единственным местом, где она могла дышать. Она приходила туда почти каждый день после уроков. Сначала она осторожно прислушивалась у двери, проверяя, нет ли там Дана. Чаще всего в зале было пусто, и тогда она садилась за рояль и играла — тихо, вполголоса, восстанавливая гибкость пальцев и вспоминая старые партитуры.
Но иногда Дан уже был там.
Он обычно сидел на краю сцены, свесив ноги, и лениво перебирал струны своей гитары. Они не разговаривали. Да и как они могли разговаривать? Но удивительно: им не нужны были слова.
В один из вторников Яна вошла в зал и увидела, что Дан пытается подобрать на гитаре сложную, ломаную мелодию. Он раз за разом спотыкался на одном и том же переходе, глухо ругался и начинал заново.
Яна молча прошла к роялю, открыла крышку и, дождавшись, пока он снова дойдет до трудного места, мягко вступила, поддержав его басовым аккордом на клавишах.
Дан замер. Его пальцы остановились на струнах. Он обернулся и посмотрел на нее. Яна испугалась своей смелости и уже хотела убрать руки, но Дан вдруг коротко кивнул:
— С третьей доли. Давай.
Они попробовали еще раз. На этот раз получилось. Его резкий, металлический звук гитары удивительно гармонично переплелся с глубоким, бархатным голосом рояля. Это был странный дуэт — классика и гранж, лед и пламя. Но в этой музыке была жизнь. Они играли около получаса, без слов понимая, когда нужно сделать паузу, а когда — прибавить громкости.
Когда последний аккорд затих, Дан откинул голову назад и тихо рассмеялся.
— А ты хороша, Соколовская. Реально хороша.
Яна улыбнулась — впервые за долгое время искренне, не пряча лицо.
Но идиллия не могла длиться вечно. Школьная реальность быстро напомнила о себе.
В пятницу после физики Яна задержалась в классе, чтобы переписать формулы с доски. Когда она наконец вышла в коридор, лицей уже опустел. В полумраке рекреации горело лишь несколько ламп.
— Эй, немая! — раздался резкий голос из-за угла.
Яна вздрогнула. Навстречу ей шла Алина в сопровождении Кирилла. Лицо Алины перекосила злость.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты крутишься возле Дана? — процедила Алина, подходя вплотную. — Думаешь, если ты строишь из себя несчастную жертву, он тебя пожалеет?
Яна сделала шаг назад, прижимая рюкзак к груди. Она быстро достала блокнот, но Кирилл резко вырвал его у нее из рук и швырнул на пол.
— Хватит писать свои писульки! — крикнул он, наступая на нее. — Скажи что-нибудь! Или ты реально тупая?
— Кирилл, оставь её, — высокомерно бросила Алина. — С ней бесполезно разговаривать. Давай просто покажем ей её место.
Кирилл ухмыльнулся и толкнул Яну в плечо. Она не удержалась на ногах и больно ударилась спиной о металлическую дверцу шкафчика для одежды. Рюкзак выпал из рук, его содержимое рассыпалось по полу: ручки, учебники, ингалятор…
— О, глянь, че это? — Кирилл поднял пластиковый баллончик ингалятора. — Игрушка?
«Отдай!» — кричали глаза Яны. Она попыталась подняться, но Кирилл наступил ногой на её учебник, удерживая её на месте.
— Кирилл, отдай ей, — раздался холодный, как сталь, голос позади них.
Дан стоял у входа в коридор. Его кулаки были сжаты, а в глазах горело такое бешенство, какого Яна еще никогда у него не видела.
— Дан… — Алина сделала шаг назад, мгновенно растеряв всю свою спесь. — Мы просто…
— Я сказал: отдал ей ингалятор. Быстро, — тихо произнес Дан, делая шаг вперед.
Кирилл, несмотря на свой внушительный вид, побледнел. Он швырнул баллончик на пол и сделал шаг назад.
— Да ладно тебе, Чернов, мы просто пошутили…
— Пошли вон, — выплюнул Дан.
Алина и Кирилл, не говоря больше ни слова, поспешили скрыться за поворотом коридора.
Яна сидела на полу, тяжело и прерывисто дыша. Стресс спровоцировал приступ. Грудь словно сдавило железным обручем, воздух не проходил в легкие. Она хрипела, отчаянно пытаясь дотянуться до валяющегося в стороне ингалятора.
Дан мгновенно оказался рядом. Он упал на колени, схватил баллончик, встряхнул его и поднес к её губам.
— Дыши, Яна. Дыши, слышишь меня? — его голос, обычно такой равнодушный, сейчас дрожал от паники. — На счет три. Один, два, три — вдыхай!
Он нажал на клапан. Лекарство облачком влетело в её горло. Яна судорожно вздохнула, обхватив его запястье своими холодными пальцами.
— Еще раз. Давай, — Дан снова нажал на баллончик.
Постепенно спазм начал отступать. Воздух со свистом, но все же начал наполнять её легкие. Яна закрыла глаза, обессиленно прислонившись спиной к шкафчику. Её рука все еще сжимала запястье Дана — она чувствовала, как быстро и неровно бьется его пульс.
Дан не уходил. Он сидел на полу рядом с ней, тяжело дыша, словно это у него только что был приступ.
— Прости, — тихо сказал он, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Это из-за меня они к тебе привязались. Алина бесится, потому что я… потому что мне плевать на нее. А ты… ты другая.
Яна медленно открыла глаза и посмотрела на него. На его щеке, прямо возле уха, она заметила тонкий, едва заметный шрам. Такой же, как у нее на плече после аварии.
Она потянулась к полу, нашла свою ручку и на обратной стороне уцелевшей страницы блокнота медленно написала: «Спасибо».
Дан прочитал, посмотрел на нее, и впервые в его глазах Яна увидела не холодную сталь, а теплое, живое пламя.
— Пойдем отсюда, — тихо сказал он, помогая ей подняться и бережно закидывая её рюкзак себе на плечо. — Я провожу тебя домой. И это не обсуждается.
ГЛАВА 5
Они вышли на улицу, когда сумерки уже густо синели над проспектами. Дождь прекратился, оставив после себя влажный блеск асфальта и запах мокрой листвы. Дан шел чуть впереди, закинув рюкзак Яны на одно плечо, а свой — на другое. Его длинные шаги заставляли её почти бежать, но она не жаловалась. После пережитого приступа прохладный воздух казался сладким, как горный источник.
Вместо того чтобы свернуть к остановке троллейбуса, Дан направился в сторону старого моста через реку, разделявшую город на две части: историческую, с тихими улочками, и промышленную, где высились трубы заводов и новые жилые кварталы.
Яна остановилась и легонько дернула его за рукав куртки. Когда он обернулся, она указала на телефон, намекая, что ей пора домой.
— Твоя мама дома? — спросил Дан.
Яна отрицательно покачала головой.
— Значит, у нас есть полчаса. Тебе нужно проветриться, Соколовская. Ты бледная как смерть. Пойдем, тут недалеко.
Они поднялись на пешеходный мост. Отсюда открывался вид на реку, в которой дрожали отражения неоновых вывесок и автомобильных фар. Дан облокотился на чугунные перила, подставив лицо ветру.
— Знаешь, почему я торчу в этом дурацком лицее? — вдруг спросил он, не глядя на нее. — Мой отец — застройщик. Половина этих новых стеклянных коробок на том берегу — его работа. Он хочет, чтобы я после школы ехал в Лондон, учился на архитектора и возвращался управлять его империей. «Чернов и сын». Звучит как приговор, правда?
Яна внимательно слушала. Она достала блокнот, прижала его к перилам и быстро написала: «А чего хочешь ты?»
Дан скосил глаза на страницу, усмехнулся и вытащил из кармана пачку сигарет. Зажигалка щелкнула, на секунду осветив его резкие скулы и сосредоточенный взгляд.
— Я хочу играть. Просто играть. Музыку, от которой стены трещат. Но для отца гитара — это «блажь для нищих». Он считает, что если бизнес не приносит миллионы, то это не дело, а мусор. Мы не разговариваем нормально уже года два. Только через его секретарей или когда он решает устроить мне очередной разнос.
Он затянулся, выпуская дым в сторону реки.
— В тот день, когда ты пришла в класс… я сразу понял, что ты из другого мира. Из того, где музыка — это не просто строчка в резюме для поступления в Гарвард. Ты играла так, словно от этого зависела твоя жизнь.
Яна опустила голову. Она снова вспомнила Артура. Написала: «Мой брат тоже так играл. Он был скрипачом. Лучшим. Его не стало, а я… потеряла голос. И больше не могла играть».
Дан долго смотрел на неровные строчки. Его сигарета медленно тлела, пепел падал вниз, в темную воду.
— Мне жаль, Яна, — тихо, без тени привычного цинизма произнес он. — Но сегодня ты играла. Значит, ты возвращаешься.
Яна посмотрела на свои руки. Пальцы все еще подрагивали — то ли от холода, то ли от избытка чувств. Она не знала, возвращается ли она, но рядом с Даном ей впервые за три года не хотелось спрятаться в свою глухую, безопасную скорлупу.
***
Тем временем на другом конце города, в уютной, но скромной квартире Соколовских, Ирина — мама Яны — устало разувалась в прихожей. Её смена в частной клинике, куда она устроилась медсестрой, затянулась. Работа была тяжелой, но платили вовремя.
Ирина прошла на кухню, надеясь увидеть дочь, но в квартире было тихо. На столе лежал нетронутый обед.
— Яська? — позвала она, чувствуя, как в груди поднимается привычная тревога.
Она заглянула в комнату дочери. Пусто. На тумбочке не было ингалятора — значит, Яна взяла его с собой. Ирина присела на край кровати, её взгляд упал на рамку с фотографией сыновей и дочери.
— Господи, Артурчик… — прошептала она, прижимая ладонь к губам. — Сбереги её. Она у меня одна осталась.
Телефон Ирины зазвонил. На экране высветился незнакомый номер. Она быстро смахнула слезу и ответила:
— Да, слушаю.
— Ирина Васильевна? — раздался в трубке вежливый, но холодный мужской голос. — Вас беспокоит адвокат коллегии «Чернов и партнеры». Мы хотели бы еще раз обсудить условия закрытия дела по ДТП трехлетней давности. Появились новые обстоятельства, и наш клиент готов увеличить сумму компенсации взамен на подписание окончательного отказа от претензий.
Рука Ирины, сжимающая телефон, задрожала.
— Какая компенсация? — её голос сорвался на шепот, полный боли и гнева. — Вы думаете, ваши деньги вернут мне сына? Или вернут голос моей дочери? Не звоните мне больше. Никогда.
Она сбросила вызов и разрыдалась, обхватив голову руками.
***
Дан проводил Яну до самого подъезда её старого панельного дома. Здесь, среди обшарпанных стен и тусклых фонарей, он со своей дорогой курткой и гитарой выглядел как пришелец из космоса.
Он протянул ей её рюкзак.
— Завтра суббота. В актовом зале никого не будет, строители отдыхают. Я буду там в двенадцать. Придешь?
Яна посмотрела на него. В его глазах было столько надежды, смешанной с упрямством, что она просто не могла отказать. Она кивнула.
— Вот и отлично, — Дан улыбнулся своей редкой, теплой улыбкой. — До завтра, Соколовская.
Яна повернулась и пошла к двери подъезда. Но перед тем, как войти, она обернулась. Дан стоял под фонарем, засунув руки в карманы, и смотрел ей вслед. В этот момент он казался ей не чудовищем из золотой клетки, а просто одиноким парнем, который, как и она, искал свой путь в темноте.
В первое время после аварии Яна еще верила, что всё вернется на свои места.
В больничную палату, пахнущую хлоркой и медикаментами, то и дело прилетали сообщения в групповой чат класса. Подруги из её прежней, обычной районной школы писали слова поддержки, присылали глупые ободряющие мемы и обещали навещать каждый день. Даша, её лучшая подруга с первого класса, с которой они делили одну парту, секреты и мечты о поступлении в университет, даже принесла в больницу огромного плюшевого медведя и долго плакала, уткнувшись Яне в плечо.
Но время шло, а реальность оказывалась куда суровее коротких подбадривающих эсэмэсок.
Восстановление Яны было долгим и мучительным. Первые три недели она вообще не могла двигаться — сильное сотрясение мозга, трещина в бедре и множественные ушибы привязали её к больничной койке. Но самым страшным оказался не гипс и не постоянная ноющая боль в теле. Самым страшным была тишина внутри неё.
Когда спал отек гортани, врачи обнадеживающе улыбались: «Связки целы, Яночка. Сильный испуг, посттравматический шок. Скоро заговоришь».
Но «скоро» не наступало. Каждое утро начиналось с изнурительных и унизительных процедур. Мама приводила в палату логопеда-реабилитолога. Яна до боли в суставах сжимала кулаки, пытаясь выдавить из себя хотя бы один членораздельный звук. Она до хрипа, до слез, выступавших на глазах, тужилась, чтобы произнести простое «А» или «Ма-ма». Но из горла вырывался лишь сиплый, свистящий воздух, похожий на шелест сухих листьев. Горло словно сжимали невидимые железные тиски, блокируя любой звук на подходе.