Первая мировая война. Миссия России

– Так, так, господин унтер-офицер, – просматривая документы и поглядывая на вновь прибывшего синими внимательными глазами опытного служаки, повторял капитан. – Значит, об артиллерии вы имеете довольно слабое представление. Ничего не знаете ни о наводке орудий, ни о материальной части. Картография, ну-ну!

– Так точно, ваше благородие, господин капитан! – спокойно отвечал Кирилл.

– Сразу дам маленький урок, чтобы вам не выглядеть совсем неучем в нашем артиллерийском деле. Запоминайте. Вы поступили на службу в 1-ю батарею дивизиона конной артиллерии 7-й кавалерийской дивизии. На вооружении нашей батареи четыре полевых пушки образца 1902 года и две скорострельных пушки образца 1910 года. Калибр полевой пушки 76,2 миллиметра, вес снаряда 6 с половиной килограмма, дальность стрельбы гранатой 8 с половиной верст. Это самое лучшее орудие русской армии. Но об этом позже. Скорострельные пушки; калибр 107 миллиметра, вес снаряда 16,4 килограмма, дальность стрельбы гранатой от 10 до 12 с половиной верст. Все зависит от наводчика. Но из этих орудий мы бьем редко, да и снарядов к ним мало…

Горст вновь внимательно смерил взглядом молодого унтера, увидел, что тот достал из-за отворота шинели небольшую тетрадь, развернул ее, стал тонко отточенным карандашом делать пометки. Это понравилось капитану. Он обратил внимание, на то, что на унтере пенсне и хромовые офицерские сапоги, хотя и серая солдатская шинель. Отметил, что тот чисто выбрит, не носит усов (не франт) и совершенно трезв (во всяком случае, без запаха перегара, характерного для русских унтеров). Про себя же подумал: «Отвечает спокойно, не ест глазами начальство, не выслуживается. Выправка отменная. Не поскупился на офицерские сапоги, значит, метит выше и в унтерах сидеть не собирается. На лбу написано хорошее образование, да и внешнего благородства не отнять… Посмотрим еще его в деле…»

– Кирилл Леонидович, видно, что вы человек образованный. Да и, судя по всему, дворянского происхождения?

– Так точно! Потомственный, столбовой, Тамбовской губернии…

– Потому, господин унтер-офицер, при обращении ко мне достаточно говорить только «господин капитан», не более.

– Благодарю, господин капитан.

– Ну что ж, вы прибыли вовремя. На днях, судя по слухам из штаба дивизии, нас выводят из резерва на передовую. Там и определимся с вами. Поступаете под мое личное начало. Люди нам нужны, особенно образованные, дельные и… не лишенные твердости и самообладания. Сейчас идите на батарею, получите штатное оружие – винтовку и палаш, знакомьтесь с вашими сослуживцами, располагайтесь в соседней хате справа. Да, найдите прапорщика Власьева и встаньте на довольствие.

– Будет исполнено, господин капитан! – промолвил Кирилл, приложил руку к фуражке, круто развернулся через левое плечо, щелкнул каблуками и вышел из светлицы хаты, где квартировал командир батареи.

Через два дня 7-я кавалерийская дивизия была выведена из резерва и отправлена на линию фронта. А 1-я конно-артиллерийская батарея придавалась 7-му гусарскому Белорусскому полку. В тот день 22 мая на рассвете загрохотало по всему многокилометровому фронту от верховьев реки Припяти до верховьев рек Днестра и Прута. Началось весенне-летнее наступление русских войск на австро-германском фронте. Многие еще не знали, а только догадывались, что это новая наступательная операция и сражение.

* * *

Прошло три дня. 7-й гусарский Белорусский полк занимал позиции близ малороссийской деревни Колодия. Гул артиллерийской канонады, словно дальние вешние громы, уже третий день раздавался где-то справа – северо-западнее. Далекие сполохи огня, выстрелов и взрывов ночами расцвечивали небо. Но близ Колодии все было тихо. На рассвете 25 мая командир батареи вызвал к себе молодого унтера. Тот быстро оделся и прибыл к капитану. По заспанному лицу молодого человека было ясно, что тот еще не догадывается, какое поручение его ожидает.

– Господин унтер-офицер, вам надлежит в ближайшие четверть часа прибыть в штаб полка и поступить в подчинение поручика Новикова и корнета Пазухина. Означенным поручику и корнету приказано нынче провести тщательную разведку позиций противника. Потрудитесь взять с собой карандаши. Вот вам офицерский планшет, полевая карта-двухверстка, полевая офицерская книжка. Возьмите и мой бинокль. Берегите его, другого нет. Все, что будет добыто и представлено разведчиками полка, вам надлежит копировать и довести до меня. Палаш можете оставить, там он вам не потребуется. А вот винтовку возьмите. Скажу по секрету, готовится серьезное дело. Большое наступление.

– Будет исполнено, господин капитан.

– Как только возвратитесь на позиции полка, немедля ко мне на доклад. Будьте осторожны, господин унтер-офицер. Шальные пули и снаряды вас не помилуют. Австрийцы их не жалеют. Не высовывайтесь лишний раз, но и не теряйте чувства самообладания. Бог в помощь, ступайте.

Гусары засели на высотке у опушки леса. Кирилл, сидя привалившись к стволу сосны, острой палочкой оттирал свою измазанную шинель и очищал отягощенные ошметками болотной грязи хромовые сапоги.

– Эх, закурить бы, – вымолвил корнет Алексей Пазухин, молодой человек, ровесник Космина.

Корнет носил довольно короткую прическу, но большой пшеничный казачий чуб и небольшая, заломленная на правый бок фуражка выдавали в нем лихого кавалериста. Аккуратно подстриженные светлые усы над ровными и правильными губами, смелые синие глаза, немного курносый нос свидетельствовали о задорном и дерзком характере.

– Ты не куришь, Кирилл?

– Нет, знаешь, и не хочется.

Они уже были на «ты». Молодым людям свойственно быстро находить общие темы для разговора и знакомиться. Пазухин понимал, что Космин хоть и унтер, но ровня ему.

– А я все ж закурю, – вымолвил корнет и полез за отворот шинели за портсигаром.

«Сшьюю, сшьюю, сшьюю…» – пропели выше пули, срывая кору с деревьев и сшибая ветки.

– А ну залегли, сучьи дети! – скомандовал, словно прошипел, корнет, обращаясь к двум рядовым гусарам, привставшим на ноги, чтобы отойти за дерево.

– Что, никогда лежа нужду не справляли? Эй, Калиник, лезь сюда, – позвал он старшего унтер-офицера.

Тот приполз по-пластунски.

– Еще раз объясни гусарам, что мы в секрете. Наше дело – дозор. Не дай Бог кто стрельнет. Противник определит наше местоположение и накроет орудийным огнем. И нам, и всему делу кирдык. Понял?

– Так точно, господин корнет.

– Ползи отсель, доведи гусарам…

До вечера разведчики полка пролежали на опушке леса в дозоре. Пазухин и Космин в бинокль долго рассматривали высоты, занятые противником, совещались.

– Хорошо окопались. Дорога перекрыта. Линия окопов идет по всей бровке вон тех высот. Целая траншея, с блиндажами, пулеметными гнездами. И для орудий окопы отрыли – капониры. Видишь, Кирилл? – негромко отмечал корнет.

– Да. А что перед ними, на спуске?

«Шшпп! Шшпп!» – австрийские пули взрыли землю недалеко от корнета, и молодых людей осыпало комочками дерна.

Те мгновенно припали к земле лицами и укрыли головы руками.

– Метко бьют, суки! Верно, из пулемета… – сглотнув комок в горле, высохшими вмиг губами прошептал корнет.

У Кирилла засосало под ложечкой, но он сцепил зубы, поднял голову, поправил съехавшую фуражку.

– У австрияков на вооружении станковый пулемет Шварцлозе, образца 1895 года, калибр 8 миллиметров, предельная дальность огня до трех верст. Если бы он ударил даже за две версты отсель и достал, то от нас только пух да перья… Но, думаю, они нас не видят, так, резанули для острастки. Шальная очередь… – добавил Пазухин.

– Так что там перед траншеей на спуске, Алексей? – вновь по-деловому спросил Кирилл.

– Молодец, хороший вопрос. Думаю, это их секреты и стрелки по шесть-семь человек в окопчиках перед основной линией обороны.

Время бежало незаметно. Молодые люди даже не поняли, что не ели целый день и что они голодны. Лишь к пяти часам вечера корнет заметил:

– Съесть бы чего, поет в желудке.

– Меня командир батареи спешно к вам утром отправил, я и подумать не успел, чтобы взять с собой чего-нибудь, – словно извиняясь, произнес Кирилл.

– А нам обещали притащить, да, верно, как всегда, забыли, сволочи. Не дрейфь, унтер. Выпьем? – с улыбочкой произнес корнет, хлопнув по фляге у себя на ремне.

– Что у тебя там?

– Что может быть лучше водки, или доброй хохляцкой «горилки»? Держи, Кирилл, – сказал он, сняв с ремня и протянув ему полную фляжку спиртного.

Космин принял, свинтил крышку, заправски опрокинув флягу (будто делал это не раз), влил к себе в рот три глотка огненной, обжигающей жидкости. Проглотил с трудом. Про себя отметил: «Горилка!!! Пропади она пропадом…»

– Молодец, – негромко молвил корнет, и, приняв флягу у унтера, тряхнув русым чубом, торчавшим из-под фуражки, крякнул и опрокинул спиртное в горло.

На душе у обоих быстро полегчало, и даже австрийские пули стали казаться яблоками, падающими с дерева в конце лета. Молодость брала свое, и они начали травить анекдоты. Потом заговорили о женщинах. После пяти вечера корнет развернул карту, достал офицерскую полевую книжку из внутреннего кармана шинели, подложил планшет и стал писать:

«Ком-ру полка пол. Серебренникову. От корнета Пазухина 2-го. 25 мая 1916 г. 17 час. 40 мин. Дер. Колодия.

2-я партия под командой ст. унтер-офицера 3 эскадрона 2 взвода Калиника прошла на высоту 75, 6 что на болоте у дер. Костюхновка, и оттуда на опушку леса у высоты 91, 6. Окопы противника идут по хребту от высоты 91, 6 вдоль дороги Костюхновка-Медвежье. Вперед вынесены небольшие окопы, они заняты партиями по 6-7 человек. Противник ведет редкую стрельбу из винтовок и пулеметов».

Космин тем временем рисовал позиции австрийцев на карте капитана Горста. Делал пометки на разлинованном листе офицерской книжки.

– Эй, Калиник, отправь это донесение в штаб полка с надежным человеком, да чтоб обратно вернулся и доложил мне об исполнении, – вскоре негромко произнес Пазухин.

– Сей момент, господин корнет!

– Тише, унтер, австрияков разбудишь! Ты в дозоре, а не в казарме…

Постепенно сгустились весенние вечерние сумерки. Молодые люди еще пару раз усугубили горилкой и заметно сократили содержимое фляги. Затем пришла ночь, похолодало. Хотелось спать, но никто не спал. Под покровом ночи из полка гусары все же притащили какую-то снедь, и корнет с унтером закусили свежим хлебом и салом. Вслед за едой прибыл, точнее, приполз и поручик Новиков. В темноте Космин попытался встать и представиться поручику, как положено.

– Отставить, не вставать! – прошипел тот.

– Господин поручик, ведем наблюдение, уточняем данные, помечаем позиции противника, – негромко с налетом показной деловитости доложил корнет.

– Это ты, что ли, Пазухин? Опять набрался, сукин сын!

– Точно так, гаспаин поручик!

– А кто тут пьет с тобой? – спросил Новиков, вглядываясь в унтера.

– Имею честь представиться. Унтер-офицер Космин, – пытаясь казаться трезвым, отрапортовал Кирилл.

– Не знаю такого у нас в полку. Пополнение? – спросил поручик.

– Валентин Николаевич, что за допрос с пристрастием? Сей господин прибыл от 1-й батареи – от Горста. Прошу любить и жаловать. Кирилл Леонидович Космин, вольноопределяющийся, молодчага, джентел мен… – ставя все на свои места, разъяснил Пазухин.

– А, понятно! Вы, господин Космин, верно, и образование хорошее получили? Уж не университетское ль? – поинтересовался поручик.

– Нет. Реальное училище в Москве, а потом школа унтер-офицеров, ускоренный выпуск, – отвечал Кирилл, пытаясь подняться.

– Да, и того уже довольно. Сидите, сидите. Пазухин, дай-ка мне глоток, – продолжил поручик.

Кирилл услышал, как «глоток» четырехкратно повторился, а высосанная фляга издала тоскливый звук пустоты.

– Хороший напиток, – произнес Новиков, слизывая языком последние капли с горлышка, затем посмотрел на Пазухина и добавил: – А я уж подумал, что ты, корнет, начал водку вместе с солдатней кушать…

– В разведке всяко бывает, Валентин Николаевич, – отвечал Пазухин.

– Ну, уж не скажи, – молвил поручик.

Ночью разведчики почти не спали. К рассвету поменяли позицию. Продвигались где ползком, где перебегали, согнувшись пополам, неся карабины в руках. Так, по подсчетам Кирилла, прошли версты три куда-то на юго-восток. Обосновались на высотке, поросшей густой лещиной. Пришло холодное весеннее утро. Занимался рассвет. Западнее перед разведчиками лежала украинская деревня с названием Костюхновка. В рассветных сумерках неярко светились беленые стены и соломенные кровли. Ни огонька. Попахивало печным дымком и испеченным хлебом. Теперь уже втроем поручик, корнет и унтер рассматривали деревню в два бинокля.

– Ничего не пойму, есть там австрияки или нет? – тихо произнес Пазухин.

– Пока не видно. Рассветет, увидим, – также тихо молвил Космин.

– Э, нет, господа. Как рассветет, будет поздно. Надо сейчас, – негромко произнес поручик, отнимая бинокль от глаз. Затем развернулся, махнул рукой, прошипел:

– Эй, гусары, слушай мою команду. Загнать патрон в патронник. Перебежками, за мной, до ближайшей деревни, марш!

Щелкнули затворы карабинов, Новиков взвел курок револьвера, поднялся и быстро побежал. Космин оттянул и отпустил затвор винтовки, тоже поднялся и ринулся за поручиком. Пазухин был уже впереди. Они пробежали шагов тридцать – тридцать пять, как вдруг…

«Бб-аххх! Бб-аххх! Сш-уу… УУ-хх!»

Фонтан огня и земли перед глазами. Комья и осколки металла разлетелись в разные стороны и осыпали гусар.

– Стой, назад! – проорал Новиков.

Гусары резко развернулись и пустились наутек к роще на холме.

– Господин, поручик, Юхненко и Скобарь упали! – кричал в спину Калиник.

– Убиты? Ранены? О, черт! Поднять их, быстро! Космин машинально развернулся и бросился назад к одному из упавших гусар. Он и какой-то рядовой подняли молодого парня с окровавленной головой, забросили его руки к себе на плечи. Кирилл успел поднять его окровавленную фуражку. Гусар-напарник схватил за ремень выпавший из его рук карабин. Потащили. Через полминуты подбежал Пазухин, помог нести раненого. До высоты добежали так быстро, что австрийцы не успели перезарядить и выпустить еще по одному снаряду. На высотке дышали как загнанные псы. Постепенно перевели дух, перебрались на противоположный склон в густую лещину. Совсем рядом вновь грохнули австрийские орудия, и рощу осыпало.

– Залечь всем и не высовываться! – прокричал Пазухин.

– С огненным крещением вас, господин унтер-офицер. Не задело? – участливо спросил поручик.

– Цел.

– Молодчага! – весело произнес корнет и добавил: – Эх, жаль, горилка вся.

– Хвали Бога, что не задело. У них тут целая батарея, не менее шести орудий. И так жарко, а ему горилки подавай, – урезонил Новиков.

Взошло солнце. Поручик попытался вывести из-под огня часть людей, а заодно и проверить, насколько хорошо противник просматривает местность. Приказал троим гусарам по одному оставить рощу и перебежками пробраться на позиции полка. Но австрийцы, похоже, этого ждали и клали по открытой местности снаряд за снарядом. Шрапнели рвались над рощей и окрест нее одна за другой, осыпая разведчиков осколками. Гусары вернулись, затаились.

– Бьют, суки, даже по отдельным людям, – отметил корнет, сверкнув злыми синими глазами.

– Они, как видишь, в отличие от нас, снарядов не жалеют, – словно для Космина добавил поручик, вытирая высокий вспотевший лоб и внутреннюю часть околыша фуражки.

Днем умер один из двух раненых гусар. О том доложил Калиник. Космин с Пазухиным подползли, посмотрели. Перед ними лежал в серой пропитанной кровью шинели мужчина средних лет. Осколок прошил ему грудную клетку. Ни боли, ни сожаления на челе. Строгие черты лица. Русые усы. В неживых голубых очах – синеющее майское небо. Ангел-хранитель уже отлетел, и душа оставила бренное тело. Калиник перстами правой руки закрыл глаза убитому и сотворил крестное знамение. Покойником оказался не тот, кого тащил Космин, и потому на душе у Кирилла стало как-то легче. Сняли фуражки. Перекрестился и Кирилл.

– Ты веришь в Бога? – с удивлением спросил корнет, посмотрев на унтера.

– Верую.

Днем поручик Новиков развернул карту и на листе из полевой офицерской книжки настрочил донесение в штаб полка:

«Полковнику Серебренникову. 1916 г., 26 мая, 14 час. 45 мин. № 2. Карта 2 вер. в дюйме.

На позиции никаких перемен не произошло – затишье. Подойти к д. Костюхновка нельзя, т. к. обстреливает артиллерия пр-ка отдельных людей. Есть потери; один гусар ранен, другой убит. Наблюдаю.

Поручик Новиков».

Донесение отправили в штаб полка с одним из рядовых. Тот уполз, не замеченный противником.

Космин, одев пенсне, работал с картой поручика, нанося на ней позицию австрийцев, их батарею, пулеметные гнезда, деревню, рощи. Затем, ориентируясь по солнцу, изобразил стрелку компаса острием на север. То же самое скопировал и на своей карте для капитана Горста.

– Неплохо. Обозначения аккуратные и точные. Хорошо чертите, Космин, – похвалил Новиков.

– Реальное училище и унтер-офицерская школа, господин поручик, – отвечал Кирилл.

Ночью разведчики оставили рощу и вернулись на позиции полка, неся на руках убитого и раненого гусар. Уже в деревне нашли самогон и крепко выпили.

А рано утром, полупьяный, небритый, посеревший лицом унтер-офицер Космин в измазанных офицерских сапогах, в грязной шинели, с винтовкой за плечом и с офицерским планшетом в руках, испачканных человеческой кровью, предстал перед капитаном Горстом.

– Вы ранены? – с тревогой спросил он, увидев унтера.

– Никак нет, это не моя кровь. В разведке ранен один из гусар.

– Что имеете доложить?

– Позвольте к столу, господин капитан?

– Окажите милость.

По тому, как Космин обстоятельно излагал разведданные, вписанные в офицерскую книжку, по тому, как представил карту с нанесенными на ней позициями противника, капитан понял, что из унтера скоро выйдет дельный офицер. Слушал около получаса, задавал вопросы. В конце разговора понял, что ему теперь ясно, какую роль сыграет и какое место займет его батарея в грядущем наступлении. Когда унтер закончил, Горст помолчал немного, думая про себя: «Вот теперь пора начинать, а то они могут сменить артпозицию».

Затем произнес вслух:

– Благодарю за службу! Подам рапорт о вашем награждении, господин унтер-офицер!

– Рад стараться, господин капитан.

– Ступайте, Космин, отдыхайте и приведите себя в порядок. И старайтесь более не пить с гусарами, тем более с разведчиками. Набрали же в этот гусарский полк сорвиголов! А нашим офицерам в артиллерии нужно иметь холодную, расчетливую и трезвую голову!

А Космин, отдав честь, щелкнув каблуками, развернувшись и уходя, про себя подумал: «Да, еще бы не мешало не такую русскую, как моя, а такую немецкую, как ваша, господин капитан. Тогда бы вообще с немцами да австрийцами воевать не пришлось».

* * *Телефонограмма № 6. 1916 г. 26 мая. 18 час. 45 мин. Генералу Рербергу.

Разведка выяснила, что противником заняты высоты 83,0, что к северу от дер. Оптово, склоны гребня 84,0, к югу от дер. Оптово. Путь от дер. Оптово непроходим для кавалерии ввиду сильных болот. Деревня занята противником. Окопы противника идут по хребту от высоты 91,6 вдоль дороги Костюхновка – Медвежье. Около 5 пулеметных гнезд. Вперед вынесены небольшие окопы со стрелками по 6-7 человек. Близ дер. Костюхновка арт. батарея противника из 6 орудий. Передал 7-го гусарского поручик Изюмов.

* * *

На рассвете 3 июня все орудия 11-й армии загрохотали по линии фронта. 1-я батарея конно-артиллерийского дивизиона 7-й кавалерийской дивизии была еще ночью скрытно развернута на высоте 75,6 у болота. Капитан Горст приказал выставить охранение на подступах к батарее. А на западном склоне высоты умостилось пулеметное гнездо. Уже до восхода солнца все артиллерийские расчеты были на ногах у своих орудий. Снарядные ящики аккуратно сложили в отрытых окопчиках и укрыли досками и ветками. Орудийные передки откатили в тыл подальше от орудий. У каждого орудия было лишь по восемь снарядов. Коновязь для лошадей была устроена под восточным склоном холма у болота. Наводчики еще в утренних сумерках навели стволы пушек на позиции противника, протянутые вдоль дороги по гребню хребта, берущего начало у высоты 91, 6. Космин находился при капитане Горсте, который в бинокль рассматривал деревню и австрийские позиции. Он раз от разу то расспрашивал унтера о противнике и передавал ему оптику для осмотра, то внимательно изучал карту.

А в низине левее болота были сосредоточены основные силы 7-го гусарского Белорусского полка. Четыре эскадрона – 700 сабель, готовых к атаке, готовых сечь, колоть и стрелять врага, – 700 сердец, готовых драться, бьющихся в унисон, – 700 человек, готовых принять смерть, но надеющихся выжить.

И слева, и справа, и впереди грохотало, ревело, свистело, рвалось. Снаряды русских орудий распахивали австрийские окопы, кромсая, смешивая австрийских солдат и их оружие с землей. Молчала лишь 1-я батарея, выдвинутая на самый передний край линии фронта. Кирилл крутился у артиллерийской буссоли и все прикидывал, как наводятся орудия. Горст все чаще заглядывал в стереотрубу и, хоть не подавал вида, но волновался. Космин догадывался, что Горст имеет особый приказ не открывать батарею до времени, а потом поддержать огнем своих орудий 7-й гусарский полк, обреченный прорвать вражескую оборону и открыть 7-й кавалерийской дивизии коридор, ведущий в тылы и на фланги австрийских войск. Получив бинокль из рук капитана, Космин направил его на деревню Костюхновку. Фонтаны огня и земли, пыль и дым застилали ранее тихую украинскую деревушку с белыми, крытыми соломой хатами. Что-то горело там, источая черно-рыжие клубы дыма. Иногда в объективе мелькали серые фигурки людей. Австрийцы, судя по всему, не отвечали на огонь русской артиллерии.

Наступило утро, взошло яркое солнце и ослепило людей. Утренний ветерок погнал по воздуху тополиный пух. Пахло клейкой молодой листвой. Кирилл навел бинокль левее, туда, где в низине за болотом был сосредоточен гусарский полк. Мириады пушинок словно пронизывали воздушное пространство округи. Он почти не видел людей, ибо они были скрыты свежей зеленью кустарника и рельефом местности. Лишь изредка его близорукие, вооруженные оптикой глаза выхватывали среди зарослей то кавалерийскую фуражку, то лошадиную голову, то серую шинель. Пытаясь рассмотреть людей, он понимал, что там сейчас среди большой массы кавалеристов находятся уже знакомые ему люди, с которыми он успел подружиться или почувствовать себя своим. Где-то среди них был корнет Леша Пазухин, поручик Валентин Николаевич Новиков, старший унтер Калиник. И все они сейчас должны были тронуть коней и ринуться туда, где их встретит и будет косить, рвать, кромсать ливень свинца и стальных осколков.

«Потом же, если они останутся целы, то прорвут линию вражеской обороны и…» – думал с трепетом Кирилл.

Близ места расположения полка протрещал телефонный аппарат. Штабной адъютант поднял трубку, представился. А в трубке злой голос хрипло проорал:

– Почему полк до сих пор не оставил позиций?! …вашу мать! Погоны снять с вас, сукиных детей? Вперед! Атаковать немедленно!

Адъютант махнул рукой командиру полка.

– По-олк! Слу-ушай меня! – гаркнул во всю силу своих легких полковник Серебреников.

Прокашлялся, сплюнул.

Шальная шрапнель разорвалась метрах в ста от расположения полка. С воем разлетелись осколки.

– Гусары! Послужим Господу Богу, царю и Отечеству! Шашки наа-голо! Коней наметом! – вновь выкрикнул полковник, выпрастывая дорогой клинок-гурду, травленый по голоменям и тускло высвечивающий сталью.

Звон и посвист кованого точеного металла, выходящего на свет Божий, чтобы калечить и убивать.

– За мной, лавой марш! Марш! Марш! – грозно и зычно призвал полковник, ловко хлопнув плетью и ожарив холеного жеребца.

Конь рванулся с места в карьер. Гусары, все как один, тронули и пустили коней.

Через три минуты Кирилл увидел в бинокль, как сотни всадников влетели на холм, с которого вся эта лава покатилась на правый фланг австрийских позиций, протянутых по гребню холмов от высоты 91,6.

Гром русских орудий смолк, но грозно зарокотали австрийские пулеметы: «Трр-та-та! Трр-та-та!».

До батареи донеслось далекое, перекрывающее пулеметный лай русское «Ур-раа-а!».

Ржание коней. Затем вспышки орудийных залпов, сверкнувших со стороны деревни Костюхновка. Разрывы снарядов накрыли склон высоты 91,6. Кавалерийскую лаву заволокло дымом, пылью и гарью.

– Вот она, голубушка! Их батарея! Молодец, Космин, точно на карте указал! – прокричал унтеру на ухо капитан.

– Всем орудийным расчетам! Слушай мой приказ! Заряжай гранатой! Наводи левее деревни! По батарее противника! Наводчикам прицел 25! – командовал Горст, всматриваясь в полевую карту.

Затем подождал минуту, пока его приказ не будет выполнен.