Новый Рим и славяне. Византийские мотивы славянства и Руси

– Остави их, княже, – негромко произнёс Ратибор, сошедший с коня и тронувший Хилвудия за плечо.

– Мыслю, есть оправдание их пред боги? – то ли молвил, то ли спросил стратиг у сородича.

– Днесь имате ины делы. Надо ехати, княже, – тихо отвечал Ратибор.

Стратиг молча кивнул головой и ухватился за переднюю луку седла. Ратибор поддержал его левую ногу, помогая поставить её в стремя и сесть в седло. Всадники тронули коней. Осторожно проезжая среди покойников, двинулись в сторону дворца. Подковы негромко стучали на каменной мостовой.

Вскоре Хилвудий и его окружение узнали, что провозглашённый восставшими базилевс Ипатий и его брат Помпей были схвачены Велисарием и приведены к Юстиниану. Тот допросил мятежного племянника и уже хотел заточить его и Помпея в монастырь, сохранив им жизнь. Однако императрица Феодора настояла на смертной казни. И в понедельник 19 января, ещё до рассвета, Ипатий и Помпей были обезглавлены, а тела их брошены в море.

* * *

Спасённых Хилвудием германцев звали Гесимунд и Ильдигис. Последний оказался не готом, а лангобардом. Гесимундом был тот, что отбивался мечом от наседавших мятежников и потом продолжал раненый драться бок о бок с Хилвудием. Когда восстание было окончательно подавлено и всё было кончено, то озверевшие от кровопролития, убийства, боли и ужаса люди стали приходить в себя. В те дни оба спасённых поклялись в вечной верности и признательности Хилвудию. С этих пор завязалась их крепкая мужская дружба.

Несмотря на рану в бедро, Хилвудий остался в строю и никоим образом не хотел пропустить торжеств, намеченных в честь победы над мятежниками. Конечно, главной его целью были не пиршества с дивными яствами и винами, не получение наград и щедрых даров, коими Юстиниан осыпал верных ему полководцев и воинов. Везде – на торжественном приёме у базилевса, при пожаловании новых чинов предводителям войск, на пирах – он искал глазами её. Он искал и находил эту женщину то в свите императрицы во время триумфа, то в базилике во время благодарственного богослужения, то в императорском дворце во время очередного пиршества. Каждый раз он узнавал её в разных дорогих нарядах с ослепительными драгоценностями, унизывающими её роскошные каштановые волосы, покрывавшими её белую лебединую шею, надетыми на её белоснежные запястья и тонкие нежные пальцы. И каждый раз она казалась Хилвудию иной, чем прежде. Он видел её загадочной, неземной и в то же время страстной и доступной. Он сгорал от догадок, какая она на самом деле. Ночами его посещали видения, и ему чудилось, что он пробирается под покровом темноты к ней в покои, застаёт её спящей на шёлковом ложе и душит её, нагую, белую, сладкую, нежную, страстную, в своих объятиях. В своих сновидениях, как в древних славянских сказаниях, он порой видел себя оборотнем-волком. Тогда Хилвудий настигал свою возлюбленную где-то в лесу, вонзал в её лебединую выю (шею) свои клыки и пил её сладкую кровь, терзал её груди, соски, живот, чресла, бедра, стопы ног своими устами и зубами, оставляя на её белом нежном теле следы безумных розовых и багровых поцелуев. Просыпался он в холодном поту от тяжёлой ноющей боли в бедре. Пробуждался и просил у своих богов, кому из века в век молились его предки и сородичи, чтобы они дали ему возможность встретить её и поговорить с ней. Но нигде он не встречал её один на один. Тайно он принёс жертву, заколов агнца перед небольшим золотым идолом Святовита. Но все эти переживания, поиски стоили ему огромного напряжения сил, ибо рана его была ещё свежа и давала о себе знать. Ранее Хилвудий любил услады рабынь и щедро награждал их за ласки. Но с той поры, как вновь увидел свою желанную в день схватки на ипподроме, образ её затмил его сознание, полностью пленил его сердце. С этих пор он перестал изливать свою страсть на других женщин и более не делил ложе с рабынями. Сумасшедшее, заставившее забыть всё чувство страсти только к ней одной овладело им.

Святовит и древние боги были безответны. Наконец, измождённый душевной мукой, Хилвудий пришёл к мысли о том, что боги не обидятся на него, если он обратится к греческому Богу. Он узнал, как зовут Его, и взмолился Ему. От всего сердца Хилвудий просил у Христа желанную женщину и клялся, что если это случится, то он уверует в Него. В своих душевных терзаниях стратиг почти забросил свои дела, службу, оставил своих симмахов. Но верный Ратибор взял все заботы о соплеменниках на себя.

И верно, или его древние боги, или греческий Бог услышали зов Хилвудия, да и он поверил в это, ибо уже слышал фразу, сказанную Иисусом: «Стучитесь, и отворят вам». А потом голос кого-то незримого прошептал ему во сне:

– Следяще за нею, имаши сведети вся! (Следи за ней и узнаешь всё!)

Не жалея денег, Хилвудий подкупил двух служанок из свиты императрицы и те стали сообщать молодому стратигу о том, куда следует или где находится племянница базилисы. Теперь он узнал многое о своей возлюбленной; уведал, как её зовут, услышал, что она рано вышла замуж и стала вдовой, будучи совсем молодой.

Очередная их встреча случилась во второй половине февраля. Столица медленно освобождалась от пепелищ и отстраивалась. Солнце к тому времени воскресло на небосводе, и в Империю Ромеев пришла весна. Прекратились дожди. Холодные серые воды Босфора и Пропонтиды, искрясь под лучами Ярилы, потеплели и поголубели. Радостно защебетали птицы. С юга подули тёплые ветры, несущие с собой ароматы окрестных садов со смешанным запахом распускающихся акаций, абрикосов, мандаринов, олив, инжира и других плодоносных деревьев. Наконец ветры принесли на берега Босфора благоуханное, терпкое и сухое тепло пустынь Заиорданья, Синая, Ливии, и весна полностью вступила в свои права. У Хилвудия это было любимое время года. С тех пор как он пришёл в империю со своей дружиной, его постоянно восхищал смелый и быстрый приход весны в этих краях. Весна придала ему силы.

Ранним февральским утром Хилвудию сообщили, что его возлюбленная отправляется на молитву в базилику Большого дворца. Стратиг решил действовать. Ещё до начала богослужения он уже был в храме. Здесь было ещё почти безлюдно. Неярко горели свечи. Рассеянный узкими окнами солнечный луч слабо освещал лишь верха столпов и северо-западной стены базилики. Мозаики под куполом и в алтарных апсидах с изображением Христа и святых тускло отливали золотом смальты. Священники в алтаре в белых одеждах совершали что-то непонятное и тайное, как казалось Хилвудию. Эхом отзывались редкие шаги по мраморным плитам пола. Какие-то молитвы неразборчиво и тихо тянули певчие. Пахло ароматным дымом курящейся смолы. Стратиг уже не раз бывал в христианском храме, и каждый раз всё, что происходило там, вызывало у него чувство сокровенного преклонения перед таинством. Он надеялся, что со временем поймёт и узнает эту тайну. Однако в глазах своих соплеменников-антов он, как их предводитель, не мог явно отречься от своих древних богов. Размышляя над этим, Хилвудий закутался в свою трабею и, прислонясь к одному из столпов базилики, терпеливо ждал и осматривался. Его желанная не заставила долго ждать себя. В сопровождении одной из своих прислужниц она тихо, казалось скользя, не касаясь мраморного пола, вошла в храм, встав немного впереди и левее стратига у противоположного ряда столпов. Одета она была довольно скромно. Тёмно-коричневый плащ и золотистый мафорий скрывали её дивную фигуру. Прошло ещё несколько минут. Решившись, Хилвудий неторопливо, но смело подошёл к ней почти вплотную. Она обернулась, нисколько не испугавшись, словно ждала его. Её томные глаза излучали любопытство.

– О, что я вижу? Провидение привело в божий храм храбрейшего из симмахов базилевса. Знаю, кто ты, досточтимый стратиг. Приветствую тебя и не чуждаюсь близкого знакомства с тобой, – неожиданно легко, без смущения и негромко произнесла она.

– Свет очей, прекрасная госпожа, я тоже знаю твоё имя, и кто ты, и кем приходишься царице. Неужели ты с высоты своего полёта заметила скромного предводителя варваров и даже знаешь его имя? – с некоторым удивлением спросил стратиг.

– Кто же нынче не наслышан о храбром стратиге диоцеза Фракии Хилвудие? Кто не слышал о победителе бунтовщиков?

– Это не та победа, госпожа, чтобы из-за неё можно было так прославиться и сподобиться такой чести, – оправдался предводитель симмахов.

– О, ты излишне скромен, стратиг. Поверь, базилевс и базилиса знают, кого прославлять, награждать и чествовать. Ты ант, а анты, я слышала, верный и смелый народ. Тебя зовут по-славянски?

– Да, госпожа. Анты – славянский народ.

– Хилвудий! Странное и загадочное имя, – молвила она и томно посмотрела ему в глаза.

Он протянул к ней свои длани, прося её руки. Высвободив правую руку из складок плаща, она смело дала ему свою восхитительную белую кисть с пальцами, унизанными перстнями с созвездием драгоценных камней. Склоняясь, он припал к её руке устами и замер. Время остановилось. Вселенная окрасилась всеми цветами радуги, блаженство разлилось по всему его телу. Несколько мгновений спустя, выждав немного, она слегка потянула руку к себе. Он поднял голову и посмотрел на неё. Улыбаясь одними уголками уст, она спросила:

– Я слышала, ты был ранен. Заживает ли рана?

Спросив, женщина повергла его в недоумение, ибо дала понять, что знала и об этом. Немного смутясь, Хилвудий отвечал:

– Рана телесная почти не приносит мне страданий, тем более что её врачуют лучшие лекари. Но поверь, прекраснейшая, моя душевная рана страшнее телесной.

– Я позабочусь о твоих ранах и уврачую их лучше эскулапов базилевса, – прошептала она, чем повергла стратига в трепет. – Я подарю тебе редкие целебные снадобья, и ты возблагодаришь Господа.

– Я уже благодарю тебя, госпожа, и теперь смею просить о новой встрече, – с трепетом отвечал стратиг.

Улыбнувшись опять только уголками губ, она молвила:

– Завтра пришлю к тебе своего раба с посланием, где сообщу о встрече. Теперь же, когда всё оговорено, иди, ибо скоро сюда прибудет сама базилиса.

Поклонившись ей, он послушно отступил в сторону и, прихрамывая, пошёл к выходу, позванивая стальным панцирем, укрытым трабеей. Уже у портала он оглянулся и посмотрел на неё. Она с интересом, развернувшись в пол-оборота, провожала его глазами. Он ещё раз поклонился ей, а она легонько махнула ему рукой. Не успел Хилвудий отвести глаз от своей желанной и направиться к выходу, как перед ним явилась стремительная и прекрасная Феодора в сопровождении своей свиты. Увидав Хилвудия и взглянув на племянницу, базилиса покровительственно и с пониманием улыбнулась. Стратиг же, с трудом припав на колени, склонился перед царицей в земном поклоне, спрятал глаза и поцеловал край её одежд…

Уже на улице Хилвудий с ликованием в сердце принял повод коня у своего отрока, с трудом, но без чьей-либо помощи всел в седло и направил коня к отведённому ему особняку близ дворца. Ярило сверкал в утреннем небосводе, разливая повсюду радость жизни, любви, весны и бытия. И казалось, не было недавно ни пожаров, ни грабежей, ни мятежа, ни сражений, ни смерти.

* * *

Спустя сутки молодой стратиг уже скакал в сопровождении евнуха своей возлюбленной и своего отрока мимо форума императора Аркадия в сторону Пятибашенных ворот. Путь их лежал на юго-запад к берегу Мраморного моря. Полдень клонился к вечеру. Погода стояла дивная. Было светло, ясно и тихо после лёгкого дождя. Хилвудий не чувствовал под собой ни ног, ни коня, ни седла. Казалось, он не скакал, а быстро плыл в бесконечном потоке большой реки, что несла его в море счастья и безмятежности. За стенами Феодосия вскоре начались виноградники, раскинувшие по холмам свои лозы с зеленовато-розовыми побегами. То там, то здесь левее всадников между холмами всё чаще просматривалась лазурная даль Мраморного моря, слышался отдалённый прибой и крик чаек. Небогатый путник вряд ли бы встретил на этой дороге селения земледельцев, убогие халупы колонов или рабов, дешёвые постоялые дворы, где можно было бы недорого перекусить, обогреться и переночевать. Нет. Вдоль дороги на один-два полёта стрелы по сторонам были разбросаны живописные постройки поместий столичной знати и богатого купечества, нетронутые январским восстанием, которое уже было прозвано в народе «Ника» («Побеждай»).

Не прошло и получаса после выезда из Пятибашенных ворот, как путники свернули с дороги влево и вскоре оказались в богатом поместье, что раскинулось на красивых прибрежных холмах у Пропонтиды (Мраморного моря). Оставив коня отроку у богатого двухэтажного особняка с широким мощёным двориком, Хилвудий проследовал за евнухом, который ввёл его в роскошные покои, отделанные зеленоватым мрамором и серым порфиром. Мраморные светло-зелёные полы были устланы коврами. В покоях было светло и прохладно. Множество цветов и вьющихся растений в глиняных горшках и плетёных корзинках украшали этот дом. Евнух ввёл Хилвудия в небольшой роскошный зал-триклиний, где царила полутьма, горело несколько свечей и светильник с ароматными благовониями, искрилась и струилась тёмно-зелёная чаша небольшого бассейна. Провожатый что-то негромко произнёс, кажется по-иллирийски, чего не понял стратиг, услышавший в ответ знакомый и дорогой ему голос. Евнух, поклонившись, удалился. Хилвудий всмотрелся туда, откуда раздался желанный голос, и затрепетал. На широком ложе, в полутьме, близ бассейна возлежала она, полуобнажённая, окутанная лёгкими серебристыми шелками. Он медленно подошёл к её ложу, устланному дорогими тканями, встал на колени, протянул к ней свои длани и тихо, не отрывая глаз от её лица, с трепетом молвил:

– Касиния, прими меня.

Она томно улыбнулась одними губами и глазами. Протянула ему небольшой серебряный кубок, почти до краёв налитый красным вином, и повелительно молвила:

– Выпей до дна, стратиг.

Хилвудий, не торопясь, осушил поднесённое вино и, удержав кисть женской руки, стал нежно лобзать её персты и ладонь. Она загадочно рассмеялась и протянула ему свою обнажённую и прекрасную ногу. Ногти на пальцах её ступни были выкрашены тёмным лаком. Он с благодарностью стал нежно целовать их, а она продолжала всё громче смеяться и провела, погладила его ступнёй по русой бороде и усам. Страсть охватила его, и он начал лобзать её колени и бёдра. Касиния выплеснула ему в лицо вино из своего кубка. Зрачки её глаз сузились и стали хищными, как у кошки, готовой броситься на свою жертву. Он же смиренно и неторопливо утёр лицо и вдруг, как волк в охотничьем порыве, бросился на неё, сжав её всю в своих железных объятьях и охватив своими устами её уста…

Далеко на западе догорел закат, затем наступила полночь, а Хилвудий и Касиния всё плескались в тёплых благоуханных водах бассейна, пили красное хмельное вино, ели сухие финики, изюм, курагу, инжир, орехи. Он, не веря себе самому, уже в какой раз соединялся с ней, владел ею, лобзал её всю. Ему казалось, что, лаская и целуя её, он купается в море неги, счастья и удовольствия. А она отдавалась ему, и когда он доводил её до исступления, то она с удивлением, страстью и трепетом исторгала:

– О, Хилвудио, фило варваро (О, Хилвудий, любимый варвар).

Сама себе Касиния призналась, что она никогда ещё не встречала столь страстного и нежного мужчину. Она чувствовала в нём какую-то первозданность и незамутнённость, хотя он был настолько искусен в любви, что с трудом был похож на варвара. Он ни разу не причинил ей боли. Все его прикосновения были легки и нежны. Всем своим женским естеством она наслаждалась им, пила его силы и с каждым разом всё более и более убеждалась, что это её мужчина.

А потом они, усталые и мокрые от пота или купания, отдыхали на её широкой постели и наслаждались прикосновением друг к другу. Он лежал на спине, а Касиния на боку, прижавшись к нему и положив свою голову с роскошными спутанными прядями волос ему на грудь. Он гладил её спину своей дланью, а она слегка передвигала свои персты по его груди, вызывая в нём новое страстное чувство. Её пальцы скользили по его едва затянувшейся ране на бедре, и он чувствовал всей кожей, что мышцы и нервы вокруг раны трепещут и рана заживает от её прикосновений. Они говорили.

– Из какой страны ты родом? Что означает твоё странное имя? – спрашивала она его.

– Среди славян и у греков мой народ зовётся антами. Но многие славяне и мы сами называем себя россами. Россы живут по берегам великой реки, которая течёт на много дней пути восточнее Истра и зовётся «Донапр-Словутич», – отвечал он, произнеся последнее по-славянски.

– «Словутич» также полноводен, как Истр, и несёт свои воды в Понт Евксинский (Чёрное море). Моё же имя Хилвудий, или, вернее, Хилвуд, что по-славянски звучит как «Кийевод», или «Кийвод». Оно означает «Ведущий за собой копья». Я происхожу из рода росских архонтов, которых знают и уважают все анты, – добавил он.[12]

– Почему Провидению угодно было привести тебя сюда, в Империю Ромеев? Почему ты воюешь за базилевса против своих собратьев-славян? – с любопытством спросила она.

– Прекрасная Касинья, на этот вопрос нелегко ответить сразу. Пока скажу тебе одно. Славяне враждуют между собой. Их племена порой ведут беспощадную кровавую войну. Россы сильны, и потому у них много врагов среди славян, – тяжело вздохнув, отвечал стратиг.

– Я хочу выпить за тебя, за твои победы над врагами, прекрасный и храбрый росс, – молвила женщина, наливая в его бокал вина и слегка улыбаясь.

– Росич, – поправил её Хилвудий по-славянски, наливая вина ей, и негромко добавил: – Премоги! Свароже!

Всю ночь они пили красное крепкое вино, страстно ласкали друг друга и вновь соединялись. В любовном экстазе их сердца бились в унисон, и их голоса сливались в едином хорале любовного блаженства. Он не спал до утра, а она лишь на несколько минут сомкнула очи перед его уходом. Он уходил, чтобы встретиться вновь через два дня, как они договорились. А завтра у обоих были дела. Она должна была явиться ко двору базилисы. Он должен был прибыть на совет к Велисарию. Касиния встала с постели и наложила ему на рану снадобье, перевязав бедро лёгкой повязкой. Он благодарно поцеловал её в уста и в шею. Затем быстро одел тунику, браки и сандалии, накинул трабею. Радужное солнечное утро встретило Хилвудия во дворе поместья. Над Пропонтидой кружили белые чайки. Их возбуждённые крики и гул легкого прибоя проливали мир и трепет в сердце молодого анта. Конь был уже осёдлан и приведён. Полный сил, счастья, нисколько не чувствуя усталости и раны в бедре, несмотря на бурно проведённую ночь, стратиг легко впорхнул в седло. Отдохнувший и хорошо накормленный конь фыркнул, заржал, когда хозяин пнул его задниками сандалий в бока, и понёсся галопом по дороге на Константинополь. Летя во весь опор, Хилвудий знал, что эту ночь счастья он будет помнить всю жизнь.

* * *

Все дни потом слились в один яркий радостный поток счастья. Но ещё один из них особо запомнился Хилвудию. Это было 23 февраля – день закладки кафедрального собора Ромейской империи, храма Святой Софии, Премудрости Божией. Император решил возводить постройку на месте сгоревшей во время мятежа базилики, разобранной в последние недели. К тому времени Хилвудий познакомился с одним образованным и знающим человеком из окружения Велисария. Его звали Прокопий. Тот хорошо знал историю, военное дело, право, географию, архитектуру и строительство, прекрасно писал и мог вести любую работу в канцелярии полководца по управлению войсками. Они познакомились на пиру. Хилвудию внушали уважение умное лицо Прокопия и его внимательные серые глаза. Высокий лоб, ранняя лысина, острый нос – всё выдавало в нём человека учёного и осведомленного. Прокопию, в свою очередь, понравился голубоглазый светловолосый варвар с русой бородой. Черты лица его и манеры говорили о природном благородстве и знатном происхождении.

Закладка фундамента храма состоялась утром. Прокопий и Хилвудий стояли среди толпы придворных, и учёный муж долго рассказывал, как отрывался котлован, как предстоит выкладывать и отливать фундамент, возводить стены, как ведутся необходимые математические расчёты. Он указал стратигу на известных зодчих Анфимия, Тралла и Иссидора, приглашённых из Милета в столицу. Назвал приблизительную сумму стоимости грядущей постройки, вызвав этим немое удивление Хилвудия. Тем временем священники совершали молебен, обкуривая место постройки ладаном и окропляя вся и всех святой водой. Базилевс Юстиниан в роскошных одеждах, блистая золотыми украшениями с драгоценными камнями, был здесь же неподалёку и принимал поздравления. Хилвудий видел невозмутимое гордое лицо Юстиниана и вспоминал его в решающий день мятежа. Неподалеку была и базилиса со своей свитой, среди которой находилась его возлюбленная. При взгляде на неё стратиг, с трудом сдерживая рвущееся из груди и сердца чувство радости, пытаясь не улыбаться, а казаться серьёзным в глазах Прокопия. Делал вид, что слушает последнего предельно внимательно и вдумчиво. Он видел, что она тоже улыбалась одними уголками губ и не подавала вида. Чувствуя это, Хилвудий ощущал, будто у него за спиной вырастают и распрямляются крылья, и ему казалось, что ещё немного – и он взлетит над толпой. Но церемония и обряд подошли к концу. Феодора увела свою свиту во дворец. Юстиниан ещё некоторое время побыл на закладке фундамента, интересуясь, как налажены работы. Но скоро он и его окружение собрались уходить, и Хилвудию стало тоскливо. Свет померк с уходом Касинии. Видя тоску и замешательство Хилвудия, хотя и не понимая, чем они вызваны, Прокопий предложил молодому стратигу сходить в бани и выпить хорошего вина. Хилвудий, подчиняясь какому-то внутреннему чувству и стремясь убить время, согласился.

Они долго сидели в жарком помещении бань, овеваемые горячим паром. Потом мылись тёплой водой. Потом рабы-евнухи делали им массаж. Потом они пили белое, некрепкое, холодное, кисловатое вино, очень понравившееся после бани Хилвудию. Потом банщик предложил им привести рабынь для услады. Но Прокопий и Хилвудий отказались и просили ещё вина. Они сидели на скамье из серого мрамора, продолжали понемногу пить и пьянеть. Сходили и ещё немного погрелись паром. Между ними всё более завязывалась и разгоралась дружеская беседа. Прокопий был любознателен и стал выспрашивать Хилвудия о жизни и обычаях славян. Тот не без удовольствия рассказывал.

– Как ты оказался на военной службе у базилевса, стратиг? – спросил Прокопий.

– С детских лет отец и сородичи учили меня военному делу и верховой езде. Наш род был знатен. Но у россов много врагов среди склавинов. Между вождями славян нет единства и мира. И однажды ночью склавины напали на россов. В жестокой сече легли почти все мои сородичи. Остались в живых только я и Ватиор – мой двоюродный младший брат. Народ россов бросил свои селения и отступил на юго-восток. С той поры твой покорный слуга Хилвудий посвятил себя войне со склавинами. Среди соплеменников я набрал немалую стратевму – дружину. Война и привела меня в империю – «в грекы», чью землю разоряют склавины.

– Чем же сильны и как вооружены славяне и анты? – поинтересовался Прокопий.

– Только славянская знать имеет мечи, коней и какие-то доспехи. Но большинство простых воинов вооружено лишь двумя короткими копьями – киями или сулицами, пригодными для рукопашной схватки и для метания. Есть у славян и луки со стрелами, наконечники которых они отравляют ядом, есть и секиры. Большинство же воинов сражается без доспехов, которые мешают стремительно нападать на врага и передвигаться на ратном поле. При своём высоком росте, сильных мускулах и природной выносливости славяне и анты достигают победы за счёт ловкости и умения драться, увёртываясь от ударов противника. Далеко не все воины идут в сражение с небольшим щитом, многие не надевают перед схваткой даже хитона или плаща. Другие, надев и подвязав только кожаные штаны, прикрывающие срамные места, вступают в схватку с врагами, – рассказывал Хилвудий.

Свидетельства эти казались почти неправдоподобны и даже забавны Прокопию. Однако он верил стратигу и всё более и более удивлялся.

Они попросили евнуха принести им ещё выпить, и тот принёс вино цвета янтаря, которое оказалось крепче и слаще первого. Когда Хилвудий и Прокопий разливали его по кубкам, оно слегка пенилось, и со дна поднимались тонкие струйки мелких пузырьков. Они ещё раз выпили. На вопрос Прокопия о достоинствах вина Хилвудий улыбнулся и ответил, что оно напоминает ему славянский «мёдос» (мёд). Захмелев ещё сильнее и понимая, что его друг знает многое тайного из жизни двора, Хилвудий решился попросить Прокопия рассказать о базилисе, пытаясь услышать хоть что-то и о своей возлюбленной. Учёный муж, как догадывался Хилвудий, не любил императорскую чету, а особенно базилису. И стратиг не ошибся, ибо подвыпивший Прокопий быстро согласился и заговорил шёпотом:

– Феодора родилась в многодетной семье хозяина небольшого постоялого двора где-то в Иллирии. Семья жила бедно и впроголодь. Ещё будучи подростком, она решила сама зарабатывать деньги. Она не могла сходиться с мужчинами и отдаваться им, как женщина; но за деньги проституировала себя, как это делают мужчины, с людьми, одержимыми дьявольскими страстями, между прочим, и с рабами, которые, провожая своих господ в театры, между делом, имея свободное время, занимались такими гнусными делами.