Василий Каразин. Его жизнь и общественная деятельность
- -
- 100%
- +
«Сие чтение (Библии), – говорит Каразин, – одно не умножает добрых нравов. Доказательством тому наше духовенство, которое, по необходимости обращаясь с Библией каждый день, есть один из развращеннейших классов народа… Ежели государь удостоит меня употребить к составлению правдивой статистики империи, то между прочим, сличив сведения о числе преступников до введения сего подражания англичанам, с числом оных после (в то же число лет), надеюсь доказать решительно, что нравственность нисколько не поправилась сею мерою. К тому же в это дело замешались корыстные цели и злоупотребления. Общество или его комитет, имея о сю пору в обращении капитал, который может приносить верных процентов сто тысяч рублей, если не более, постоянно жалуется на недостаток средств… Одним из значительных неудобств от учреждения как сего библейского, так и человеколюбивого обществ есть похищение капиталов из внутренности империи, которая и без того слишком оными скудна в сравнении с всепоглощающею столицею».
Далее Каразин указывает на «вредную систему, которую ввели иностранцы в министерство финансов» и которая «ведет к государственному банкротству, обогащая только спекулянтов»; на «вредное направление, которое взяло просвещение» (система Магницкого и присных ему); на «подрыв привязанности к начальству войска и народа, совершаемый разными путями» (объяснение этому ниже – в словах по поводу истории в Семеновском полку); на «отношения поселян к их помещикам» (соответствующие места записки приведены выше, в главе V). Затем он подробно останавливается на злоупотреблениях, царивших тогда в морском министерстве, рисуя яркую картину хищничества и запустения. «Миллионы расхищаются без малейшей пользы для государства! – восклицает Каразин. – В главном порте и доке – в Кронштадте – развалившиеся здания и гниющие корабли. Эскадра, чтобы собраться, вынуждена заимствовать части оснащения одного корабля для другого. Зато матросов учат маршировать и тому подобным штукам».
Во время составления Каразиным записки произошло событие, наделавшее в то время много шума и крайне раздражившее Александра I, – неповиновение лейб-гвардии Семеновского полка. Каразин не побоялся стать на защиту солдат, которым готовилась страшная судьба. Он тут же пишет в своей записке, что данное событие
«само по себе не так страшно, как некоторые здесь воображали, говорили и как, может быть, донесли государю. Напротив, из него-то я вижу во всем блеске благороднейший характер бесподобного русского народа и что, взяв надлежащие меры, можно еще спасти его от всеобщей заразы. Что ни сделано для его развращения, оно не совершилось еще в той степени, как желают наши враги!.. Сопротивление власти было только отрицательное, то есть одно то, которое христианский закон дозволяет в крайних случаях. Русский еще не способен к прямым бунтам. Это адское изречение ему еще неизвестно! С прекрасным, верным, некогда любимым полком поступлено без снисхождения. Он отдан тирану, перекресту из евреев.[9] Его жестокости были не только тяжки, но и отвратительны: показывали явное презрение к достоинству человека, которое в последнем солдате должно быть свято сохранено. (Напр., сказывают, что он приказывал плевать в рот солдатам, ходил к женатым в спальни ночью и пр.). Ибо куда будет годиться воин, если истребить в нем чувство чести, невзирая на то, что он до некоторой степени должен быть орудием (машиною?). Жалобы были приносимы неоднократно. Наконец они решились поротно просить об удалении начальника. Единодушие всего полка в сей упорной просьбе, в настоянии о ней, составляет, можно сказать, всю его вину. Никто из такого множества людей не имел при себе оружия, никто не произнес ни слова, которое могло бы иметь значение угрозы. Первую роту обманом залучили и взяли в крепость. Прочие, даже и сим не оскорбясь, добровольно пошли за нею – в одних шинелях, – желая разделять наказание за общую вину. Какая черта среди беспорядка против дисциплины!.. О, народ единственный! Я становлюсь пред тобою на колени; слезы наполняют глаза мои. Я горжусь тем, что к тебе принадлежу!..»
Чтобы оценить по достоинству эту тираду Каразина, надо иметь в виду как общее тогдашнее положение дел, так и, в частности, отношение самого Александра I к данной истории. В письме к Аракчееву по поводу этой истории император говорит: «Никто на свете меня не убедит, чтобы сие происшествие было вымыслено солдатами или происходило единственно, как показывают, от жестокого обращения с оными полковника Шварца. Он был всегда за хорошего и исправного офицера и командовал с честью полком. Отчего вдруг сделаться ему варваром? По моему убеждению, тут кроются другие причины. Внушение, кажется, было не военное, ибо военный умел бы их заставить взяться за ружье, чего никто из них не сделал, даже тесака не взял… Я его (внушение) приписываю тайным обществам; которые все в сообщениях между собою и коим весьма неприятно наше соединение и наша работа в Тропау». (Император находился в то время в Тропау на конгрессе, который имел в виду главным образом борьбу с революционными движениями.) Семеновский полк был отправлен в финляндские крепости и распределен затем в разные части армии.
В истории с Семеновским полком Каразин увидел одно только поучение: «Время заменить религиозное к престолу почтение другим, основанным на законах».
«Государь! – добавляет он. – Не всем верьте поклонам и речам, которыми вас встречают губернаторы, которые, может быть, говорят: „Все еще благополучно, все еще по-прежнему!“ Великая перемена произошла и происходит в умах. Множество причин на сие действует, и день он яко тать придет! Правительство само способствует тому всеусильно… Я назову только одно: рекрутский нынешний набор. Невероятно, сколько подвинул вперед общественное мнение набор сей, производимый без очевидной для народа нужды по его необыкновенному количеству и в такое время, когда треть России, можно сказать, уже приведена в уныние недородом нынешнего лета…»
Далее Каразин указывает на необходимость реформ, дабы предупредить казавшиеся ему неизбежными потрясения.
«Теперь же, – говорил Каразин, – народ, пробуждаясь от своего невежества, начинает сопрягать вместе понятие о правительстве с понятием о насилии, грабеже и т. п. Чего ожидать? Хотят успокоить его Библиями, но он их не читает, не умеет читать, долго не научится и редко имеет к тому досуг. Притом люди злонамеренные именно из них самих извлекут тексты противу монархической власти, если будет в том состоять нужда. Ничего нет сильнее и к сему способнее некоторых мест…» «Словом, благородное наше юношество и народ, который также выходит уже из детского возраста, стоят в настоящее время на самом опасном распутий. Одно мгновение – и они пойдут на тот или другой путь невозвратно!.. Не самовластные меры, не подслащенные слова, не тонкости французской полиции тут потребны – все это даст совсем противный оборот делу! – но честность, строгая честность (loyauté), систематический план, основанный от первой буквы до последней на началах христианского монархического правления!..»
Последствия всех этих указаний по адресу Александра I были именно те, которых ожидал Каразин. Именно в одной из последних тетрадей своих записок он говорит об ожидаемой им «ссылке за Байкал», «пока еще ссылать можно». Непосредственно после написания Каразиным 7-й тетради его записки он был арестован и отправлен в Шлиссельбургскую крепость. Здесь он пробыл в заключении шесть месяцев, после чего был отправлен с фельдъегерем в свое имение Кручик, где он должен был жить безвыездно, не переписываясь ни с кем иначе как через губернатора…
Шесть с лишним лет прожил Каразин в своем имении на указанном положении. Перемена царствования возбудила в Каразине надежду на возможность выйти из того невыносимо тяжкого состояния, в котором он находился. А положение это было особенно невыносимо для Каразина при его энергии, жажде деятельности и привычке к ней, при его обширных всегда знакомствах, при "переписке со множеством лиц, что теперь поневоле должно было прекратиться. Однако события, имевшие место в начале царствования Николая I, мало подавали надежды на то, чтобы его обращение с просьбой к новому императору имело успех. Сначала жена Каразина обратилась к государыне, прося ее заступничества. Однако на это письмо-просьбу последовал решительный отказ императора смягчить участь Каразина. Вскоре после этого ото всех потребовали подписку о непринадлежности к тайным обществам, и при этом Каразину было разрешено объяснить в письме на имя государя свою несчастную историю. Каразин изложил все обстоятельства дела и хотел отправить письмо по адресу государя. Намерение это привело в ужас семейство Каразина, ожидавшего от такого шага лишь ухудшения своего положения. Два письма Каразина к Николаю I были перехвачены и немедленно уничтожены его семейством. Тем не менее Каразину удалось послать третье письмо. В нем он старается объяснить, что пострадал в 1820 году совершенно безвинно, что ни в его письме 1820 года к Александру I, ни в вызванной этим письмом записке не было ничего преступного, в подтверждение чего прилагает копии с означенных документов.
«Я хотел всеусильно, – пишет Каразин, – и сколько от ничтожного, частного человека зависит, предупредить – не только казавшуюся мне близкою тогда, но и все возможные впоследствии революции, обратив внимание государя—не-деспота на противоречия между разливающимся чрез все сословия в народе просвещением и формами правления, которые могли быть приличны прошедшим лишь векам, – противоречия, которые необходимо производят и всегда будут производить одно действие».
После этого места следует горячая тирада о невозможности «остановить колесо или дать ему противное движение» – тирада, уже приведенная нами выше, при характеристике политических воззрений Каразина.
Само собою разумеется, что такая просьба, представлявшая собою апологию тех самых воззрений, за которые Каразин попал в Шлиссельбургскую крепость, мало могла рассчитывать на успех, особенно если принять во внимание тогдашние обстоятельства. Это понимал и сам Каразин, который говорит в своем письме: «Для того, может быть, пишу, чтобы увеличить еще вину мою, представить ее во всей наготе». Однако, вопреки этому опасению, император Николай, прочитав письмо Каразина и приложенные к нему документы (копии с письма к Александру I и записку, писанные в 1820 году, и некоторые другие), приказал разрешить Каразину выезжать из его имения, с тем, однако, чтобы он не имел права приезжать в Петербург. Последнее ограничение тяготело над ним до самой его смерти.
Глава VIII
Последний период жизни и смерть Каразина. – Вопрос о памятникеПосле освобождения от стеснительного положения, в котором Каразин находился с 1821 по 1826 годы, он опять повел ту же жизнь, какую вел со времени выхода в отставку в 1804 году. Попечение о своих крестьянах, научные занятия, хозяйственные опыты, пропаганда научных знаний и гуманных понятий в печати и в личном общении, обширная переписка – вот что наполняло его жизнь. Отношения его с местным обществом всегда были наилучшими, и общество не раз выражало ему свое уважение весьма внушительными фактами. Еще тогда, когда он был молодым человеком, – в 1801 году, местное дворянство избирало его своим депутатом для ходатайства о подтверждении привилегий Слободско-Украинской губернии. В 1819 году он снова был избран депутатом для той же цели. Даже в 1824 году, когда Каразин не имел права выезда из своего селения, он был избран дворянством в совестные судьи, но не был утвержден в этом звании. Вскоре по получении права выезда из имения, в 1828 году, Каразин был выбран дворянством в председатели палаты уголовного суда, но снова не был утвержден. Были и другие, более существенные факты, выражавшие то уважение, каким пользовался Каразин в местном обществе. Укажем на следующий любопытный факт. Долги, сделанные Каразиным в 1802–1804 гг. при основании Харьковского университета и затем увеличенные вследствие многочисленных опытов и начинаний Каразина, на которые требовалось немало средств, служили постоянным бедствием, преследовавшим Каразина до самой могилы. В 1833 году дела Каразина дошли до такого печального положения, что его готовились объявить несостоятельным. Тогда к нему пришли на помощь местные университет и городское общество. Профессора и преподаватели университета, как сказано в официальном письме к председателю гражданской палаты суда, «не могли остаться в равнодушном бездействии при сем, столь близком для них, обстоятельстве (невозможности для Каразина внести в срок 2384 рубля в пользу одного из кредиторов, обратившегося со своим требованием в суд); но движимые сердечною благодарностью и уважением к г-ну Каразину как первому и единственному виновнику основания здесь университета, в котором большая часть из них получила образование свое, в котором вместе с сим открыто им завидное поприще передавать образование молодым людям и тем принести усердную дань благоговения согражданам своим, просят взнесть в помощь г-ну Каразину собранную ими сумму» —1280 рублей. Это едва ли не единственный в своем роде факт в жизни наших университетов. Городское общество, в свою очередь, внесло в гражданскую палату 1200 рублей за Каразина, «чувствуя труды и представительства В.Н. Каразина пред престолом об учреждении в Харькове университета, который распространил свои учебные отрасли, чрез что Харьков улучшил свое положение, а торговый класс возвысил свое состояние».
Всякое общественное дело, начинавшееся на родине Каразина, немедленно находило в нем горячего участника. С 1838 года в Харькове стали выходить «Губернские ведомости», и Каразин сделался деятельным сотрудником, успев поместить в них за короткое время до своей смерти (в 1842 году) двадцать статей, посвященных самым разнообразным предметам. Тут были и научно-популярные статьи – по химии и метеорологии; и статьи технического содержания – «О жжении угля с расчетом», «Способ выгоднейшего и безопаснейшего отопления зданий», «О заготовлении дров», «О приготовлении дерева на столярную работу»; и хозяйственные – «О посадке картофеля в полях», «О лесоводстве или лесоразведении», «О торге за границу хлебными спиртами»; и общественно-публицистические – «Об открытии палаты государственных имуществ», «Нечто о кадастре», «О содержании рек в городах»; и педагогические – «О воспитании женского пола в низших состояниях»; и посвященные разным местным событиям и т. д.
Но, отзываясь горячо на все нужды и вопросы жизни своей родины, понимая под нею Харьковскую губернию или даже Малороссию вообще, Каразин в то же время постоянно интересовался судьбами всего юга России и по мере сил и возможности работал для его процветания.
Его хозяйственные опыты имели в виду вообще условия хозяйства Южной России, а его печатные работы в большинстве случаев также относились ко всему Югу. Особенно занимал его Крым со своею богатой природою. Еще в 1804 году, в записке о сербах, о которой было сказано в своем месте, он выражал свою скорбь о Крыме, «который мы превратили в пустыню из прекрасной и многолюдной страны, какою он был у турок». Перед концом своей жизни он снова обратил внимание на Крым, и ввиду того, что самое важное производство Крыма, дававшее ему наибольшую прибыль, – виноделие – находилось тогда в самом жалком положении, Каразин занялся вопросом о лучших способах приготовления вина. Ему удалось, после ряда опытов, установить условия, при которых брожение совершается наиболее благоприятным образом, т. е. с наименьшею потерею спиртовых и ароматических веществ, и он обратился к правительству с сообщением о своем открытии. Тогда ему было предложено отправиться в Крым для производства опытов в больших размерах. Плодом этой поездки явилась записка «Беспристрастный взгляд на южный берег Тавриды и на его произведения», оконченная Каразиным за несколько дней до смерти. В записке этой он между прочим подверг критике практиковавшиеся тогда меры для насаждения и поднятия крымского виноделия, которые действительно были по меньшей мере странны. «Издерживаются 15 т. рублей на Никитский сад и его винодельное училище, – писал Каразин, – и за это отправляется ко двору ежегодно 50 бочонков винограда – с 50 тысяч кустов». О магарачской школе виноделия он сообщает самые печальные сведения, не стесняясь, верный своему обыкновению говорить правду, как она ни резка и ни неприятна. Школа существовала уже 14 лет, а из нее не вышло еще ни одного дельного садовника. Ученики были исключительно трактуемы как рабочая сила. Не только о научном образовании, но даже об обучении грамоте учеников никто не думал, хотя на это были ассигнованы нужные суммы. Словом, это была школа, совершенно подобная тем современным сельскохозяйственным школам, которые учреждаются частными землевладельцами и служат только для снабжения имения даровою рабочею силою и предлогом для получения субсидии от казны. Каразин представил в своей записке ряд соображений о мерах к действительному улучшению положения крымского виноделия; но мы не будем останавливаться на них, так как это предмет специального характера, а наша работа и без того разрослась.
В 1839 году Каразин отозвался по поводу одного общерусского вопроса, составлявшего тогда злобу дня, да и доселе являющегося крупным вопросом русской жизни. Мы имеем в виду польский вопрос. Он составил особую статью, которую думал поместить в «Journal de S.-Petersbourg» или в «Journal des Débats». Однако по каким-то причинам статья не была напечатана.
Этот эпизод с польским вопросом показывает, что Каразин до последних дней своей жизни, уже в глубокой старости (в 1839 году ему было 66 лет, а во время поездки в Крым 70 лет) сохранял чуткий интерес к общим вопросам русской жизни, равно как и к жизни Европы вообще. По-прежнему он получал множество журналов и книг и по ним следил за состоянием наук и ходом жизни. «Его библиотека, – по свидетельству современника, – обнимала, как и он сам, все отрасли человеческих знаний». В 1836 году эта библиотека пострадала от пожара, причем сгорело до 5 тысяч томов и множество рукописей. Григорий Данилевский вспоминает, как он, будучи шестилетним мальчиком, видел Каразина, худого седого старика, заехавшего в зимний бурный вечер на хутор его отца и плакавшего при рассказе о гибели своей библиотеки. Во время этого пожара погибли также мемуары Каразина за время до 1821 года, которые, без сомнения, явились бы ценным материалом как для биографии самого Каразина, так и для характеристики его времени. Остались только семь томов, относящихся ко времени, начиная с 1821 года. Обширность мемуаров станет понятною ввиду необычайной широты отношений, которые Каразин имел с самыми разнообразными лицами, и разнообразия и многочисленности затевавшихся им предприятий. Переписка его была чудовищно громадна и доходила до 1200 писем в год. В семействе его доселе сохраняется множество писем, писанных к нему почти всеми выдающимися людьми его времени.
Письма эти должны представлять, понятно, громадный интерес. С собственных писем Каразин постоянно сохранял копии, которые снимались немедленно по написании его грамотными слугами…
Так жил этот замечательный человек до 70 лет. Смерть настигла его в самом разгаре деятельности, которая никогда не прекращалась. Объезжая осенью 1842 года Крым по тогдашним непроезжим дорогам, чтобы выполнить вышеупомянутое поручение об опытах над улучшением способов приготовления вина, он простудился при езде на перекладных в дождливую погоду, возвращался оттуда уже больной и, добравшись до Николаева, умер там 4 ноября.
Мы не вдаемся здесь в оценку личности Каразина, его характера, убеждений и значения его деятельности, полагая, что такая оценка вполне правильною может быть лишь тогда, когда публикация всех относящихся к биографии Каразина материалов заполнит существующие в ней пробелы. Думаем, однако, что и приведенного в нашей работе достаточно для того, чтобы признать Василия Назаровича Каразина одной из замечательнейших личностей первой половины XIX века. Он заслуживает самого серьезного внимания и глубокого уважения и как человек, так много сделавший для просвещения России, и как деятель по «крестьянскому вопросу», и как местный деятель, работавший для процветания юга России, и, наконец, как ученый. К сожалению, наши сведения о Каразине во всех выше указанных отношениях слишком не полны. Что касается личной жизни Каразина, то имеющиеся о том сведения настолько ничтожны, что мы предпочли совсем не затрагивать этой стороны его жизни, предоставляя ее будущему биографу, который наверняка станет располагать более полными сведениями.
Совершенное забвение, которое выпало на долю Каразина со стороны всего русского общества, было разделено и местным харьковским обществом. Только через 20 лет, в 60-е годы, о Каразине вспомнили наконец в местном обществе, но только как об основателе Харьковского университета. Именно 17 января 1865 года, когда исполнилось 60 лет со времени фактического открытия Харьковского университета, на устроенном по этому случаю обеде вспомнили о Каразине, причем застольные ораторы завели речь о необходимости поставить ему памятник в Харькове на площадке университетской горки и объявить премию за составление его биографии. Разговоры эти остались, однако, разговорами, и только в 1873 году, когда исполнилось сто лет со дня рождения Каразина, а вместе с тем 70 лет со времени указа об основании Харьковского университета, последний порешил почтить память своего основателя и открыть для получения нужных средств подписку. Подписка эта в скором времени и была открыта. Местное губернское земство ассигновало на памятник 5 тысяч рублей и, кроме того, 6 тысяч рублей на учреждение в Харьковском университете стипендии имени Каразина. Однако и теперь, через 18 лет, памятника все еще нет. Очевидно, до сих пор подписка не дала нужной суммы.
Нам думается, что, принимая во внимание характер Каразина, пренебрегавшего всегда внешними почестями, равно как и характер его деятельности, всегда направленной к действительной, существенной для ближних, пользе, чествованию памяти этого замечательного человека всего менее приличествует выразиться установкой «мертвого» памятника. Такой памятник должен быть живым, и им всего естественнее было бы создание какого-либо учебного заведения, отмеченного его именем, – ввиду того значения, которое он придавал народному образованию, и того содействия, которое он оказал насаждению просвещения в России.
Источники
1. Г.П. Данилевский, Украинская старина. Харьков, 1886.
2. «Русская старина», 1870, кн. 3; 1871, кн. 6 и 7; 1872, кн. 9; 1873, кн. 2, 3 и 4; 1875, кн. 2 и 5. Разные документы и мелкие заметки, касающиеся жизни и деяний В.Н. Каразина.
3. «Чтения в Обществе истории и древностей», 1866, № 3.
4. «Современная летопись», 1865, № 16.
5. Лавровский. Воспоминания об основании Харьковского университета. – «Журнал министерства народного просвещения», 1872, № 1 и 2; 1873, № 2.
6. «Русская старина», 1875, кн. 4, 9, 10 и 11. Воспоминания об основании Харьковского университета.
7. Сухомлинов. Материалы для истории образования в России при Александре I.
8. А.Н. Пыпин. Общественное движение при Александре I, 1871.
9. В.И. Семевский. Крестьянский вопрос в России в XVIII и XIX вв.
Примечания
1
В 1797 году было запрещено употребление слов: обозрение (вместо него повелено употреблять осмотрение), врач (вместо него лекарь), выполнение (исполнение), пособие (помощь), преследование (посланной —? – в погоню), сержант (унтер-офицер), граждане (жители или обыватели), отечество (государство), приверженность (привязанность или усердие), стража (караул), степень (класс), отряд (деташемент или команда); слово «общество» совсем изгонялось из русского языка – без замены каким-либо другим.
2
Начало этих пожеланий, в размере 54 строк «Русской старины», где напечатано настоящее письмо Каразина, доселе не увидело света.
3
бескровельные, т. е. без кровли (В. Даль)
4
неразлучные (фр.)
5
благих пожеланий (лат.)
6
Вопрос о женском образовании занимал Каразина всегда, и он почти накануне смерти напечатал в «Харьковских губернских ведомостях» (1841 г., № 3) заметку «о воспитании женского пола в низших состояниях».
7
горячая голова (фр.)
8
в курсе, на уровне (фр.)
9
Речь идет о полковнике Шварце – человеке, который доводил фруктовую науку до мучительства, а в наказаниях являлся виртуозом жестокости и отвратительной гнусности.