Тайна рукописного Корана

– Это еще что за кожаная куртка в моем доме? – словно бы ничего не зная, угрюмо бросил Исмаил, скривив свое измученное, помятое тяжелым сном лицо. – Комиссар?

– Да, комиссар! – ответил Умар из Адага.

– Большевик?

– Да. Умар из Адага я.

– И что же ищет бывший абрек, а ныне большевик в моем хуторе? – спросил Исмаил, обращаясь к племяннику.

– Я нашел здесь добрых людей и навожу порядок! – вместо Сулеймана ответил Умар из Адага.

– Не тебя спрашиваю! – рявкнул Исмаил. Острым своим нюхом он уже почуял, что, пока он предавался горю, племянник, не раз благосклонно высказывавшийся о большевиках, теперь и вовсе переметнулся к ним. Возмущению Исмаила не было границ. – В моем доме большевистское логово устроил!

– Нам некуда больше деваться, дядя. И ты напрасно возмущаешься! – сказал Сулейман. – К тому же ты ведь и так расстроен, побереги себя. И постарайся поразмыслить, может и сам поймешь, что к чему.

– Ничего не понимаю, о чем ты? Кому это «нам» некуда деваться? – Понимать-то он понимал, но уж очень ему не нравилась самостоятельность племянника.

– Могу объяснить: нам – это нам с тобой. Если мы не с турками, если мы против Бичерахова и если мы не выполняем приказов Горского правительства, то позволь мне спросить, с кем же мы тогда?

– Ни с кем я! Сам по себе! Мои люди и я!

– Смешно… Нет у тебя твоих людей.

– Как нет? А где же они, мои бойцы?

– Ты доверил их мне, вот я и распорядился…

– Отдал их комиссарам?

– Да. Это лучше, чем оказаться ни с чем и ни с кем.

– Безмозглый осел! Да чтоб твой род передох, чтоб тебе ослепнуть, околеть! Ты понимаешь, что ты наделал? Исмаил – и вдруг комиссары, а? Где мои бойцы? Немедленно выстроить их на майдане, я сам спрошу их, с кем они и за кого… Я приказываю, я хочу с ними поговорить! – Лицо его исказилось в злобной гримасе.

– Комиссар, сделай одолжение, – обратился Сулейман к Умару из Адага, – собери людей, а я пока побеседую с дядей. Быка за рога не удержал, теперь, видишь, хочет за хвост ухватиться…

– Мне не о чем разговаривать с родственником, который выбивает столбы из-под фундамента своего же дома.

– Не о чем, а придется. Припомни мудрое слово: лягнешь доброе, останешься со злом. У тебя теперь выбора нет!

– Ты еще и грозишь мне? Если бы у кошки крылья… Может, и арестуешь?

– Если понадобится…

– Сын блудницы! Убирайся к себе в Астрахань! – И Исмаил вдруг с размаху потной ладонью своей влепил племяннику пощечину, да с такой силой, что звук ее долетел даже до комиссара, спускавшегося по лестнице.

В блуждающих, мутных глазах Исмаила перемешались и ненависть и бессильная ярость.

– Ну вот что, дядя! Будь на твоем месте любой другой, я бы не задумываясь застрелил его. Тебе прощаю. Но пусть это будет в первый и в последний раз, что ты беснуешься. Пора во всем разобраться. Не думай, я тоже не дурак. Раз принял такое решение, значит, считаю, что так и надо поступать. Осмотрись вокруг. Постарайся понять, что делается в России. Молодая советская власть борется и побеждает. Идти против народа в таких обстоятельствах равносильно самоубийству. Не думай, что я во всем подчинился большевику Умару из Адага. Просто я понимаю, что правда сейчас на их стороне. И должен тебе сказать, что мне тоже нелегко было с этим согласиться. Но когда я увидел, каким пламенем зажжены люди, я осознал, что с этого пути уже не свернешь… Если мы не пойдем за ними и даже впереди них, они нас растопчут…

– Я давно чувствовал, что из тебя не высечь искры для большого пожара.

– То, что сделал я, пришлось по душе твоим людям. Рано или поздно они все равно отвернулись бы от нас. Так не лучше ли быть с ними, под их защитой, чем оставаться в одиночестве? Пойми же наконец меня!

– И ты уверен, что большевики так сильны?

– Сила не в них одних, она в тех, кто готов идти за ними в огонь и в воду. А это народ…

– «Народ, сила», – раздраженно повторил Исмаил.

И даже в этом раздражении Сулейман уловил нотку здравого смысла. «Неужели что-то поймет?» – подумал он. В это время доложили, что оба отряда построены на майдане. Исмаил осмотрел себя, поправил маузер на ремне и решительно шагнул из комнаты. Сулейман последовал за ним.

Бойцы удивили Исмаила своим необычно бравым видом и даже какой-то выправкой. Люди попросту преобразились. На лицах и следа не осталось от былой обреченной покорности. Глаза у всех горели достоинством и гордостью. Это, с одной стороны, обрадовало Исмаила, а с другой – задело по самолюбию.

– Чьи вы бойцы?! – спросил он, и это прозвучало очень глупо.

Приличия ради следовало сначала хотя бы поздороваться с людьми, поздравить с победой, которую они одержали над турками… Ему не ответили. Он повторил свой вопрос и снова не получил ответа. Тогда Исмаил поманил к себе пальцем одного бойца. Мухамедом его звали. Он тихо подъехал и спешился перед Исмаилом. Сейчас это был не тот человек, каким хозяин знал его раньше. Он смело смотрел вперед.

– Вот ты, скажи мне, – спросил Исмаил, – кому ты служишь?

– До сегодняшнего дня я и сам толком не знал, – ответил боец, – а теперь знаю. Я служу соплеменникам своим и моему истерзанному краю.

– Кто твои враги?

– Все те, под чьим гнетом стонут наши аулы…

– Кто друзья у тебя?

– Друзья народа – мои друзья!

– А я кто?

– Ты родич нашего командира, дядей ему приходишься.

– И все?

– Да, все. Просто родственник.

– Ах ты, собачий сын! Родственник шакала! – вскинулся было Исмаил, но боец перебил его:

– Прошу уважать других, если хочешь, чтобы тебя уважали, Исмаил. Ты такой же, как и мы, – будешь с нами хорош, и мы с тобой добром…

– Да с кем ты разговариваешь? Забыл, чей хлеб ешь?

– Упрекаешь хлебом? Могу сказать, чей хлеб мы едим. Не твой. Хлеб принадлежит земледельцу, тому, кто его растил. А ты не пахал, не сеял, не собирал и даже тесто не месил…

– А чья это лошадь, уздечку которой ты держишь?

– Моя, пока я в отряде красных бойцов.

– Чье оружие у тебя в руках?

– Мое, пока я боец народа.

– И все вы так думаете? – обернулся Исмаил к своим, еще вчера вроде бы верным бойцам, показывая плетью на Мухамеда.

– Да, все так думаем! – хором ответили бойцы.

– И вы ничем не считаете себя обязанными мне? Мне, Исмаилу из хутора Талги, хозяину этой долины?

– Ничем! Кроме благодарности за то, что ты собрал нас здесь.

Комиссар Умар из Адага и командир этих красных отрядов Сулейман Талгинский переглянулись и усмехнулись. Исмаил, как ни странно, вдруг растерялся… Он не знал, что ему еще сказать и что делать. Наступило долгое томительное молчание.

– Да чтоб ваш род передох! – крикнул он наконец в сердцах…

– Не передохнет. У нашего рода, уважаемый Исмаил, корни глубокие, и имя ему – народ! – сказал Муха-мед. – Несмотря ни на что, Исмаил, я тебя уважаю. Жизнь ты устроить умеешь. Будь с нами. Начнем вместе устраивать жизнь своего народа.

– Кто вдолбил в тебя эти премудрости?

– Добрые люди!

Мухамед чувствовал себя довольным и даже счастливым оттого, что вдруг так вот просто разговаривает с бывшим своим хозяином.

– Кто они, эти люди?

– Хасан из Амузги и наш комиссар Умар из Адага.

– И это ты говоришь мне сейчас такое? Да не вы ли всего несколько дней назад забрасывали грязью этого Хасана из Амузги? – зло ухмыльнулся Исмаил.

– Да, мы! На свою беду, делали это по твоей указке, теперь вот стыда не оберемся.

– Поумнели, значит? Так, что ли?

– Выходит, так.

– А точнее?

– Поумнели, Исмаил. Очень даже поумнели. И тебе бы не мешало, пока не поздно…

Призадумался старик. В эту минуту он был похож на привыкшего к легким победам самоуверенного борца, который вдруг, встретившись лицом к лицу с дотоле неведомым противником, неожиданно потерял самообладание и готов сдаться без борьбы…

Исмаил постоял-постоял и, резко повернувшись, быстро пошел к дому. За ним последовали Умар из Адага и Сулейман, приказав часовым смениться и быть начеку.

– Похоже, что старик сдался, – шепнул на ухо Умару Сулейман. – Я думал, будет хвататься за оружие, но он…

– Надо решить, как быть с турками? – сказал Умар из Адага.

– С этим ты обратись к нему! Он будет польщен тем, что с ним считаются, и на сердце у него полегчает… – посоветовал Сулейман. – А это нам только на руку.

Умар из Адага так и поступил. И в самом деле, Исмаилу, успевшему уже согреть себя огненной водой, такое обращение пришлось по душе. Он и правда подумал, что вот они и с ним считаются.

– Видеть их не хочу, этих турок. Выведите за хутор, и пусть убираются на все четыре стороны! – сказал он.

Но Умар из Адага с этим не согласился.

– Мы отпустим их, а они вооружатся и пойдут на нас же. Не забывай, уважаемый Исмаил, что Хакки-паша стоит под стенами Порт-Петровска.

– Так что же с ними делать? Расстреляем, – вызовем еще больший гнев генерала.

Туман в голове Исмаила явно рассеивался.

– У меня есть предложение, – сказал Умар из Адага.

– Какое? – Исмаилу стал даже нравиться этот вроде бы мягкий, с хитринкой в глазах, горец.

– Разумнее всего под охраной нескольких наших людей препроводить их к границам Азербайджана и выдворить из Дагестана.

– А башка твоя варит. Разумное говоришь, – довольно улыбнулся Исмаил. – Одолели вы меня, дьяволы.

– Делить нам с тобой нечего…

– Победите, все мое состояние разделите?..

Больше всего его опять же заботила судьба неправедного своего богатства.

– И ты не пропадешь. Будешь жить, как все. Есть станешь то, что заработаешь.

– А как же эта грязь? И кто за больными будет следить? Ведь уж сколько лет я здесь живу. Как-никак кое-что понимаю в ее лечебных свойствах – кому она полезна, а кому нет…

– Вот и будешь этим заниматься.

– И на том спасибо! А что скажет Хасан из Амузги? Такое, что я с ним сотворил, человек человеку не прощает.

– В другое время он, может, и не простил бы. Но у него теперь заботы иные, заблудших в нашем народе не мало. Хасан из Амузги главным своим делом считает, как бы ему побольше людей наставить на путь истины. Люди нам сейчас очень нужны… А месть – это не для него.

– Клад он нашел? – не удержался, полюбопытствовал Исмаил.

– Найдет! – неопределенно ответил Умар из Ада-га. – Клад этот ценен и важен для всех нас.

– А вдруг ваш Хасан из Амузги отыщет его, присвоит себе и был таков? И останетесь вы, как говорят сирагинцы, со своим бесхвостым ослом? А?

– Этого не может быть! – усмехнулся Умар из Адага.

– Вы так ему верите?

– Только с верой друг к другу можно делать общее дело.

Итак, попытка генерала Хакки-паши выбить полковника Бичерахова из города, охраняемого кораблями, бронепоездом, аэропланами и пушками, не удалась. Слишком малы были силы, с которыми он двинулся на Петровск. А в пути поредели и эти малочисленные его отряды. Часть людей перешли на сторону большевиков и двинулись в Леваши, где находился штаб красных. Повел их Ибрахим-бей, который должен был вместе с отрядом Исмаила пойти на Петровск с юга и создать тем самым впечатление, что наступление идет по всему фронту.

Под натиском численно превосходящих сил противника генералу пришлось отступить по дороге в Темир-Хан-Шуру к аулу Атли-Буюн, а преследовать его и вести с ним изнурительные бои полковник Бичерахов не решился…

Это был уже не тот уверенный в себе наймит Бичерахов, который еще недавно писал своему брату в Баку: «Дагестан у меня в руках, в помощь терцам я послал отряд в тысячу пятьсот человек при четырех полевых пушках, двух тяжелых орудиях, при четырнадцати пулеметах, двух бронированных автомобилях с автомобильной колонной, с достаточным количеством снарядов и патронов… Полагаю, что в ближайшее время Кизляр нами будет взят. Затем на очереди Грозный, и оттуда…»

Обстановка в последние дни резко изменилась, не в пользу Бичерахова. Положение англичан в Баку, да и во всем Дагестане очень осложнилось. Словом, под чужеземцами горела земля. Никакие суровые меры, никакая расправа над горцами, в каждом из которых подозревали если не большевика, так абрека, ни турок, ни англичан не приводили к желаемым результатам. Обещать они ничего не обещали, давать ничего не давали, а обирать население – одинаково обирали и те и другие. Еще в Темир-Хан-Шуре, в столице Страны гор, генерал Хакки-паша прознал, что повсюду в горах большевики собирают силы, создают отряды красных бойцов и вооружают их. «Ах, мерзавец! – негодовал генерал, думая об Ибрахим-бее. – На месте бы надо его пристрелить за невыполнение приказа. Теперь все шамхалы и Исмаил станут надо мной потешаться. Ну ничего, я еще покажу этому английскому Бичерахову анатолийский шиш! Пусть только подоспеют обещанные отряды!»

Турецкий генерал, совсем как тот боец из кумыкской поговорки, побежденный, еще больше жаждал боя. Он ждал подкрепления из столицы от Горского правительства. Должны были подойти части экспедиционного корпуса. Но гонцы приносили неутешительные сообщения: то там, то тут горцы переходили на сторону большевиков. Доходили слухи, что даже иные турецкие офицеры шли на сговор с красными…

Генерал бесновался оттого, что не мог одолеть полковника. Он уже готов был заключить союз хоть с большевиками, хоть с самим дьяволом, лишь бы не осрамиться перед султаном, поручившим ему любой ценой завлечь горцев под крыло Стамбула. На него власти возлагали большие надежды. Уж очень хотелось султанской Турции завладеть таким лакомым куском, как Страна гор, и загнать ее народ под купол полумесяца.

Гонец из Талгинского хутора едва домчался до ставки генерала. Истекая кровью, он рухнул с коня. Его с трудом привели в чувство, и, задыхаясь, гонец проговорил:

– Хутор находится в руках красных отрядов, Исмаил – подлый предатель, а Ибрахим-бея и турецких аскеров там нет, они или расстреляны, или…

– Откуда ты взял, что Исмаил предал нас? – спросил Хакки-паша.

Но гонец уже не смог ответить. Он был мертв.

И без того раздраженный неудачами, после этой новой дурной вести генерал пришел в неописуемую ярость. Войдя в дом, он, не снимая сапог, повалился на тахту. Услужливые офицеры с раболепной поспешностью подложили генералу под ноги и под голову подушки и покинули его, – всякое можно ожидать от рассвирепевшего властителя. А он поистине был страшен в гневе. Раздулись ноздри мясистого носа, углубились суровые складки между бровями. Задвигалась вся кожа на бритой голове и большие торчащие уши.

Всякий раз, когда ему надо было принять какое-нибудь важное решение, генерал должен был лечь. Только в горизонтальном положении он способен был думать…

К полудню ждавшие в Агач-ауле возвращения Хасана из Амузги Муртуз-Али и Мустафа сын Али-Шейха были неожиданно встревожены шумом и грохотом. Откуда ни возьмись нагрянула конница. Это оказались турецкие части.

Они шли по аробной дороге, по тропам сквозь заросли дикой айвы, боярышника и дуркбы – мушмулы. И конные и пешие выглядели одинаково измотанными и усталыми…

Вот они – турки. У горцев и раньше были связи с ними. В Страну гор завозили турецкие книги, и в том числе «Историю Турции», написанную, между прочим, сыном этих гор даргинцем Махмуд-беем.

– Куда они направляются? – спросил Мустафа.

– Понять не трудно. В Агач-ауле они, похоже, останавливаться не собираются. А значит… – Муртуз-Али не договорил.

– Неужели в Талги? – встревоженно перебил его Мустафа.

– А куда еще? Они не простят Исмаилу резни.

– Что же делать?

– На коня и в хутор! Передай Умару из Адага, чтобы в драку не лез. Надо спасти людей. Пусть немедленно покинут хутор и подадутся в леса, поближе к этим местам…

– Успею ли? – пожал плечами Мустафа. Но через минуту он уже был на коне и выехал со двора…

Ровно в полдень прибыл Хасан из Амузги. В хурджине у него лежала книга с медной застежкой. Его встретил в сакле покойного Али-Шейха Муртуз-Али, очень чем-то взволнованный и обрадованный тем, что видит перед собой целого и невредимого Хасана. Они обнялись. Муртуз-Али сообщил Хасану, что Хакки-паша все-таки двинулся в сторону Талгинского хутора. Но Хасан из Амузги уже знал об этом. Он встретился с турками в пути и чудом избежал столкновения с дозорными, приехавшими лугом, в объезд дороги, которую развезло после дождя.