Тайна рукописного Корана
- -
- 100%
- +
– Уверен, что и внукам нашим и правнукам хватит. Но я боюсь, Исмаил разыщет нас, где бы мы ни были.
– С таким-то добром мы скроемся хоть в Стамбуле, хоть в Тавризе…
– Далеко вы собрались, любезные!..
Если бы вдруг грянул страшный раскат грома, наши дружки перепугались бы меньше, чем от этих спокойно сказанных слов. Они обернулись и увидели своего хозяина с маузером в руке.
– Ну что скажете? Я с детства помню поговорку: «Для своего добра свой глаз – лекарство». Вот и решил проверить, что вы тут делать будете… Негодяи, собачьи дети! Так-то вы оправдываете мой хлеб и мою веру… Да я вас, крысы эдакие, могу здесь же на месте прикончить и зарыть в этой яме!..
– Прости нас, почтенный Исмаил.
– Прости, шайтан попутал… – подползли они оба на коленях к хозяину. – Соблазн был велик… кто бы устоял. И пророк ведь, говорят, за свою голову молится. Хорошо, что ты пришел и не дал нам в грех впасть.
– Я к вам как отец, а вы… Благодарите аллаха, что наделил меня великодушием. Так и быть, я не укокошу вас. Зарубите себе на носу: кто поступил с тобой, как мышь, будь ему кошкой; кто был к тебе собакой, будь ему волком, зато, если кто поступил с тобой по-отцовски, будь ему сыном… Слыхали такое? То-то же!
– Спасибо за урок, почтенный Исмаил.
– Давайте сюда шкатулку, и поехали. Молитесь за мое сердце, за то, что оно умеет прощать людские слабости. Но если еще хоть что, пеняйте тогда на себя – хватит меня истинный гнев, злее зверя не найдете! Понятно?..
– Мы все поняли, прости нас.
– И забудьте навсегда ваши Тавризы и Стамбулы. Если понадобиться, моя рука дотянется и туда, тем более сейчас всюду войны и границы государств открыты настежь… Этих мест вам и во сне не видать! Понятно, сыны блудной матери…
– Ты нам как отец, почтенный Исмаил.
– Отец не отец, но я вас кормлю, одеваю, обуваю, учу уму-разуму… Этого немало. А известное дело, шашка не должна рубить ножны…
Исмаил не шутил, в гневе он и правда злее зверя. И до чего же хитер и коварен, особенно если станет говорить, намазывая сметану с медом на язык. Вот тогда-то жди от него подвоха. Зная такой его нрав, Аждар и Мирза старались разжалобить хозяина: всю дорогу клялись быть ему еще более верными и преданными, как чабанские псы. И на этот раз Исмаил, как ни странно, простил им, – видимо, велика была радость оттого, что стал обладателем драгоценной шкатулки.
Радость и огорчениеМрачный дождливый рассвет пугливо пробивался сквозь пелену тумана. Исмаил вернулся домой в добром настроении, даже жену поприветствовал, дочерей, что спешили с медными лужеными кувшинами по воду к роднику, по головкам погладил, приласкал во дворе собаку и, прижимая шкатулку к груди, вбежал в комнату. Аждар и Мирза остались во дворе. Уселись они на лестнице, и горькими, как полынь, были мысли, роившиеся в их головах. Им, конечно, очень хотелось бы узнать, что же там, в этой шкатулке. Исмаил понимал это и потому позвал их к себе.
– Так уж и быть, идите сюда, не хочу, чтоб вы обо мне дурное подумали, да и открыть ее я один не смогу. Похоже, крышка оловом запаяна…
– И рисунки какие-то на ней… – осмелел Мирза.
Железная крышка шкатулки и в самом деле была украшена рельефными расписными сценами то ли охоты, то ли борьбы людей с дикими зверями.
– Как же мы ее откроем? – заговорил и Аждар.
– Как? Очень просто. Давайте действуйте напильником и ножом, олово податливо; будто вы с лудильщиками не знались…
– Интересно все же, что в шкатулке, почтенный Исмаил? Неужели золото? Вот, можно сказать, повезло, как в чертову дыру пальцем угодили, а?
– О чем это ты?
– Ну, к примеру, о том, что, имея столько золота, можно ведь и в Стамбуле жить.
– Во-первых, я, по-моему, ясно сказал вам, чтоб вы и думать забыли об этих городах, а во-вторых, зачем мне сдался Стамбул, когда я здесь, у себя, могу свой Багдад построить. Чужбина есть чужбина, а здесь моя земля.
– Но здесь же не дадут жить! – развел руками Мирза. – Конечно, я понимаю, очень жаль вам, почтенный Исмаил, терять столько поливной и неполивной пахоты, столько отар, табун таких лошадей, пастбища, да и лечебная грязь приносит вам немалый доход… Но что, если всё это отнимут?..
– Кто отнимет?
– Те, кто хотят и нищих оставить нищими и богатых сделать нищими. По-разному их называют, одни красными, другие большевиками. Поди разберись…
– Вот бы отделиться нам от России, это было бы дело… – угодливо повторил некогда услышанные от хозяина слова Аждар.
– И как жить дальше? Самим править? – спросил Мирза.
– Зачем же самим. Можно присоединиться к единоверной Турции. Вот вам и будет Стамбул!.. – ухмыльнулся Исмаил.
– Много в тебе ума, почтенный Исмаил. На твоем месте я бы объявил себя владыкой Дагестана, и все. Никакого присоединения…
– Нет, Аждар, это не получится, слишком много соперников будет. Куда ты денешь имама из Гоцо, шамхала Тарковского…
Оба прислужника льстили хозяину как могли, готовы были пятки ему лизать, и толстяк весь плавился от удовольствия.
– Ну что там, не подается? – спросил Исмаил, вернувшись к действительности.
– Сейчас, скоро откроется. Умереть мне за тебя, хозяин, если в шкатулке одно только золото, дашь мне хотя бы два кольца? – не сдержался Мирза.
– И мне… – торопливо, чтоб и о нем не забыли, добавил Аждар, утирая платком гноящийся глаз.
– Сколько монет требуется на два зуба? – не отвечая на их просьбы, спросил Исмаил, словно бы и в самом деле хотел сделать им приятное. Чтобы не гневить аллаха, он и правда готов был пойти на жертву.
– Не меньше трех золотников.
– Выходит, целой десятки, что ли? Да чтоб род ваш передох, ограбить меня хотите? По три золотых каждому – это шесть…
– Мы согласны и на две десятки…
– Хватит и двух! – поспешил поддакнуть сообщнику Аждар.
– Совести, я вижу, у вас нет, – заворчал Исмаил. – Недаром ведь говорят: погладь кошку, она и царапаться начнет. Довольствуйтесь тем, что моя совесть соизволит вам выделить…
– И на том спасибо, уважаемый Исмаил. Мы же знаем, что человек ты щедрый… И сколько же ты дашь?
– Одну пятерку на двоих.
– Что?! – оторопел Мирза, но, увидев сердитый взгляд хозяина, осекся. – Да, да, конечно, но только как же мы одну монету поделим на двоих?..
– Не беспокойся, я разделю, – утешил Аждар.
– А я тебе не верю! Пусть в таком случае сам Исмаил делит.
– Ах ты, червь несчастный, что же я тебе такого сделал, чтобы из доверия выйти?
– Не верю, и все! И глаз у тебя один!
– Зато подлую душу твою хорошо насквозь вижу! У, несчастный! Убью! – Аждар двинул Мирзу так, что тот выпустил из рук шкатулку, она грохнулась на землю и… раскрылась.
Все трое кинулись к шкатулке, и глаза у них полезли на лоб. В шкатулке не было ничего, кроме завернутого в какую-то тряпку ключа. Странное дело. Кому, какому идиоту пришло в голову таинственно прятать в землю пустую кованную железом шкатулку? Велико было недоумение Исмаила. Постепенно оно сменилось возмущением: неужели кто-то мог его так жестоко разыграть?
– Хорошо, при тебе все это было, почтенный Исмаил, не то ты всякое мог бы подумать, – пробурчал Аждар.
– Чтоб род их передох, что же все это значит! И что это за ключ? От чего он? – бесновался Исмаил. – И зачем его понадобилось там прятать? Может, не зря? Не есть ли это тот заяц, что не родился под несуществующим кустом? Погодите, а где тряпка, в которую был завернут ключ?
– Вот она.
– Дай-ка ее сюда, – Исмаил стал рассматривать кусок белой бязи, и вдруг его лицо осветилось, будто заиграл на нем солнечный зайчик. – Еще не все потеряно, по-моему, здесь что-то написано. – Исмаил начал читать вслух: – «Да простит тот, чья душа ввергнута в бездну сомнения и возмущения. Такая предосторожность была необходима для большего сохранения тайны… В шкатулке ключ от подземного хода, ведущего туда, где хранится клад. О том, где этот ход, написано на бумаге, вложенной в кожаный переплет корана с медной застежкой. Али-Шейх».
Исмаил с минуту молчал, потом вскричал:
– А где же коран? Дайте его!
– Какой коран? – в один голос спросили нукеры.
– Вы не обыскали их? Убитых?
– Это нам и в голову не пришло.
– Да чтоб род ваш передох, лопухи. Ведь этот ключ ничто без той книги! Что ж, вот и пришло ваше время доказать мне свою преданность: достаньте книгу хоть из-под земли… Вы всех троих отправили на тот свет?
– Кажется, да.
– Кажется или точно? Чтоб ваш род передох!
– Один скатился по склону, мы не знаем.
– А ну, скорее! Чтоб вмиг были там. И не советую вам возвращаться без корана!..
– Пока мы живы – мы твои слуги, почтенный Исмаил. Но лошади наши устали, и, как бы мы ни спешили, раньше завтрашнего полудня туда не добраться, а куймурцы уже сегодня обнаружат убитых. Где нам тогда их искать?
– Куймурцы не такие глупцы, как вы. Они не захоронят коран вместе с трупами. Вот и ищите его у куймурцев. А лошадей возьмите из моей конюшни. Нет бога, кроме аллаха, нет для меня книги важнее этого корана!
Нукеры послушно вывели из конюшни откормленных коней с лоснящимися боками, оседлали их. Жена Исмаила по приказу мужа положила им на дорогу в хурджины горячих кукурузных лепешек, несколько кусков свежего овечьего сыра, сушеной колбасы, которую можно в любом месте изжарить прямо на костре. Сам Исмаил, не спускаясь вниз, с верхнего этажа, пожелал им удачи. Жестокий самодур был верен одному правилу: людей своих, как собак, хорошо корми, чтобы верно служили.
Глава третья
Сказка слепого ЛивиндаАул Куймур издавна славится красотой своих девушек. Певцы всех времен слагали о них песни и пели под аккомпанемент чугура. Почти все наиболее значительные люди Страны гор выбирали себе невест в этом ауле. Не мало девушек умыкнули отсюда и славные джигиты.
Девушки в Куймуре не только пригожи собой. У них доброе сердце. Они нежные, кроткие. Отсюда и родилась поговорка: «Лучший клад на земле – жена родом из Куймура».
Прекраснее других дочерей Куймура была дочь слепого Ливинда. Не случайно даже на полях корана Али-Шейха о ней говорится. И поистине эта несравненная девушка достойна того, чтобы о ней говорили и ею восторгались. В ней столько достоинств, столько доброты и очарования, что их с лихвой хватило бы на всех девушек аула. К тому же дочь слепого Ливинда, как и все девушки Куймура, – не белоручка. Красавиц здесь растят для жизни, а жизнь в горах во все времена была и есть не самая легкая.
Чудесное это создание, что зовется Мууминой, только минувшей весной, как сказал бы певец любви, распустило свои благоухающие лепестки и ярко выделилось на зеленой траве – ей исполнилось шестнадцать лет. Муумина обладала самым дорогим для молодых девушек украшением – застенчивостью – порождением целомудрия, мягкостью характера и еще конечно же розовой тенью на бархатисто-нежном лице. Когда девочке было всего десять лет, она потеряла мать – молния поразила несчастную женщину на пути из лесу, куда она ходила за молодыми ореховыми кустиками, которые горянки употребляют как средство борьбы с молью.
С тех самых пор все хлопоты по дому легли на хрупкие детские плечи. Отец Муумины, слепой Ливинд, не просто слепой, а, что называют, вак-сукур – слепой с открытыми глазами. На первый взгляд он не кажется слепым, только по стуку его палки о камни можно понять, что он не видит света белого.
Ливинд прислуживает в мечети. Отец с дочерью живут тем, что перепадает на его долю от урожая с земельных угодий мечети и от приношений правоверных сельчан.
В хозяйстве у Ливинда одна корова, и та, на беду, отелилась этой весной мертвым телком – зима выдалась суровая, да и кормов было мало. Есть еще три барашка и лохматый, рогатый козел. Их-то и пасет сегодня спозаранку Муумина, поднявшись повыше, к Куймурской башне.
Слепой Ливинд, на радость своей любимой дочке, еще в раннем ее детстве сложил чудесную сказку, которую рассказывал долгими зимними вечерами. Вот она, эта сказка.
Жила-была на свете девочка. Днем ей светило солнце, а ночью ласкала луна. Звали ее – Муумина…
В этом месте девочка всегда перебивала отца: «Это обо мне папа, да?» Муумине было всего десять лет, когда ее добрая, любящая мать, гонимая судьбой, пошла в лес и больше не вернулась домой, – безгрешную, ее поразила злая молния. Но у девочки был отец, несчастный, беспомощный слепой человек, вызывающий у людей чувство жалости. Лучше не родиться человеку, которому судьбой предначертано нести на себе бремя людской жалости, Муумина жила со своим отцом в старой, полуразвалившейся сакле, сложенной из камня, и сакля эта стояла на окраине аула, как отбившаяся от стада овца. Хотя глаза у отца Муумины были незрячие, но сердцем он был мягкий, добрый, очень любил людей и в дочери своей души не чаял. Эта маленькая, хрупкая девочка была его единственной надеждой, другом в печали и одиночестве. Не будь у него Муумины, зачем бы жить на свете несчастному Ливинду, – он жил и дышал только для нее…
На этом месте, бывало, девочка всхлипывала.
Ливинд с ранних своих лет служил в мечети, этим они с дочерью и жили. Росла девочка доброй, отзывчивой, очень приветливой. И красива она была не только душой, но и лицом. Была достойна того, чтобы о ней слагали песни. Всех радовала ее красота. И только горемычный отец не видел, как прекрасен цветок, взращенный им. Он просто сердцем знал, что дочь его хороша, что природа щедро одарила ее всеми дарами красы.
Нет, не могло не произойти чуда в этой маленькой бедной, но прекрасной семье. И чудо произошло. В один из дней, когда под теплыми лучами весеннего солнца пробуждалось все на земле, прямо напротив их сакли на перевале Бацла-Шала, что значит Свет Луны, появился белый всадник. Белый не только потому, что добрый конь под ним словно бы возник из морской пены, но и потому, что и одет был всадник во все белое: на голове белая шелковая чалма с горящим рубином во лбу, в белой блестящей черкеске из шемахинской ткани, с золотыми газырями, на ногах сапоги из белого сафьяна. И оружие у всадника из чистого серебра, кованое, кубачинской работы…
Весь аул Куймур выбежал полюбоваться дивом дивным, славным всадником на легкокрылом, белоснежном скакуне. Все куймурцы открывали ворота, с надеждой, что этот сказочный всадник заедет к ним. Только во дворе слепого Ливинда, в сакле которого расцвела девочка Муумина, не скрипнули ворота. Прослышав о белом всаднике, Ливинд сказал: «Откуда нам, бедным и несчастным, такая радость, доченька. Сакля наша вся залатана, как сума нищего, какой гость изберет ее, когда и дыма над крышей нет, и огня в очаге нет, и нет котла на огне, и в котле не варится еда, чтоб угостить кунака…» А белый всадник, словно не видел на своем пути широко открытых ворот, и ехал все дальше и все ближе и ближе к сакле Ливинда. И тут только куймурцы заметили печаль в глазах всадника и грусть в глазах его коня. Люди отстранялись, уступая ему дорогу, жестами приглашали каждый в свой двор: будем, мол, рады, заезжайте… Белый всадник, приложив к груди руку, легким поклоном головы благодарил и проезжал мимо. Все насторожились: кого удостоит этот юноша-джигит, чей дом осчастливит своим посещением? Вот он проехал вдоль реки, что разделяла аул, и люди уже подумали, что белый всадник, наверно, вовсе не остановится в их ауле, как, к удивлению всех, он остановился у ворот Ливинда и молча постучал инкрустированной слоновой костью рукояти плетки, будто спрашивал: «Примете ли незваного гостя, добрые хозяева?» И Муумине, которая вся была – само ожидание, показалось, будто она услышала его голос.
– Сейчас! Сейчас! – И, радостно спорхнув с лестницы, Муумина подбежала к воротам, настежь отворила их перед необычным гостем и сказала: – Осчастливь нас, добрый всадник, пусть в нашей ветхой сакле тебе будет тепло!..
Въехал белый всадник во двор, слез с коня, подошел к Муумине, отвесил ей поклон и засмотрелся, как зачарованный, на девушку. Губы его дрогнули, он хотел что-то сказать, но не мог… Муумина взяла уздечку, погладила коня по шее, и конь вдруг раскатисто заржал, в глазах его зажглись искры радости, а тени грусти словно и не бывало… Муумина привязала коня к стойлу, положила ему сена, затем подошла к джигиту, взяла его за руку, приглашая в дом. И от ее нежного прикосновения в тот же миг лицо юноши словно осветилось, и он заговорил:
– Полсвета я объехал, Муумина, и наконец нашел тебя. Спасибо, добрая девушка…
– За что же ты благодаришь меня? – удивилась девушка.
– О, Муумина, ты вернула и мне и коню моему дар речи. Видишь, я заговорил?..
– Откуда же ты, добрый незнакомец, знаешь меня, бедную девушку? Не велика ведь слава обо мне на земле?
– Не говори так, Муумина, меня заколдовал дьявол, лишил дара речи и сказал: не заговоришь, пока к тебе не прикоснется девушка по имени Муумина, дочь слепого Ливинда… Долго, ох как долго я добирался до тебя, и вот я осчастливлен…
– Да стану я прохладой в жаркий день для тебя, да стану я костром тебе в мороз, добрый гость, входи в нашу саклю, хотя она, может, и не достойна такого гостя, как ты, уж очень старая…
– Это не беда, Муумина, что она старая… – Юноша взмахнул левой рукой, и ахнули все жители Куймура: на месте старой сакли слепого Ливинда появилась двухэтажная, светлая, с ажурными перилами на балконах, сакля из белого камня, да не с одним, а с двумя дымоходами…
Отец Муумины вышел из комнаты и, по привычке нащупывая палкой путь, хотел сойти по знакомой лестнице, но ее не было на прежнем месте. Он пошел прямо к краю террасы и мог бы сорваться, но Муумина вскрикнула:
– Отец, берегись! Отец!
Услышав этот крик, белый всадник в мгновенье ока взмахнул правой рукой, и свершилось чудо: слепой Ливинд остановился у самого края террасы, открыл глаза и увидел перед собой огромный, удивительный мир, увидел он и свою счастливую дочь, а рядом с ней молодого джигита. Сошел отец по мраморной лестнице, благословил молодых. А через три месяца и три дня сыграли они такую свадьбу, что все жители аула собрались, семь барабанщиков и семь зурначей играли и день, и ночь, и еще день. Медведь из лесу прибежал поплясать, соловьи из дубравы прилетели, чтобы песней своей украсить торжество. Столько меду было свадебного, что хватило всем. Всем, кроме бедного отца невесты – слепого Ливинда…
Так кончалась сказка Ливинда. Эту сказку старик рассказывал много раз. И не только дочери своей, но и другим детям, да и не только детям, но и взрослым. Все в ауле знали сказку о белом всаднике.
Эта-то сказка и цвела в душе Муумины, хотя порой, когда тяготы жизни становились особенно невыносимыми, бедной девушке вдруг начинало казаться, что ничего с ней такого быть не может. Откуда здесь взяться сказочному джигиту – все это только мечты. Но разве может юное существо жить без мечты? И сердцу верилось. Печаль сменялась надеждой.
Находка у старой башниУтро выдалось жаркое, и овцы попрятали свои мордочки в тени развалин башни. Муумина собирала цветы. Время осеннее, их уже было мало и не такие красивые, как летом.
Девушка вдруг наткнулась на яму, там, где ее никогда не было. Она подошла совсем близко и увидела у ног своих книгу. Подняла книгу, а это оказался коран, каких много в мечети. Только медная застежка на нем особенная – с красивым узором и очень блестящая. Муумина скользнула взглядом в яму и… онемела. Там сидел человек с открытыми остекленевшими глазами. Девушку охватил такой ужас, что в первый миг она не могла ни вскрикнуть, ни убежать. Но потом вдруг сорвалась с места и тут же споткнулась о другой труп, только это уже ее не остановило. Она бежала вниз по склону и все почему-то повторяла: «Мама, мамочка!..» Забыв об овцах своих и обо всем на свете, девушка бежала к дому. Отец как раз собирался в мечеть, когда с грохотом распахнулась дверь и в саклю ворвалась Муумина.
– Что с тобой, дочка! – протянул к ней руки слепой Ливинд. – Я по дыханию твоему чувствую неладное.
– Отец, там случилось что-то страшное! – не своим от волнения голосом проговорила Муумина.
– Где, дочь моя?
– У старой башни, отец! Там, там…
– Зачем ты туда ходила? Я же запретил тебе забираться далеко! Так что же произошло?
– Там вырыта большая яма, и в ней сидит мертвец, а чуть дальше еще один убитый!.. Так страшно…
– О аллах, что все это значит? А кроме тебя там никого не было, Муумина?
– Нет, не было. Только я с овцами.
– Никогда больше не ходи туда, слышишь?
– А как же овцы?..
– Они вернутся, сами найдут дорогу домой. И никому ни слова не говори об этом. Никому!..
Бедного слепого вдруг осенила мысль: почти все другие служители мечети слывут ясновидцами, а за ним ничего такого не числится. Так не сам ли аллах посылает ему удачу?
Слабости человеческие, есть ли им предел…
– Я нашла там вот этот коран, – девушка протянула отцу книгу. – Он с красивой медной застежкой.
Ливинд ощупал книгу.
– Жаль, доченька, что глаза мои не видят всего здесь написанного… – вздохнул он. – Ну, да ладно! Схожу-ка я все же в мечеть. А ты постарайся забыть обо всем и никуда не выходи из дому. Об овцах не беспокойся. Я, пожалуй, попрошу кого-нибудь из мальчишек, пусть пригонят их.
Ливинд ушел. И уже очень скоро, наспех совершив намаз, он стоял у мечети в толпе куймурцев и, перебирая четки из разноцветных камней, загадочно говорил:
– Почтенные братья по вере, вчера неподалеку от нашего аула случилась беда. Я думал, кто-нибудь расскажет мне об этом, но вы все почему-то молчите…
– Что такое? Что случилось, Ливинд?
– Мне явился ангел. Он попросил, чтобы мы предали земле тех, кто убит вчерашней ночью у старой башни…
– Что ты такое говоришь? Откуда ты взял, будто кто-то убит. Может, удивить нас хочешь?.. – зашумели все вокруг.
– Мне и сейчас видятся эти убитые. Вот они! Один сидит в яме, другой лежит чуть поодаль. Сыны правоверных, я говорю вам истинную правду. Мертвые взывают, чтобы мы предали их земле! – с твердой уверенностью в голосе сказал Ливинд.
– А кто они такие?
– Не жители Куймура.
– Неужели все это действительно произошло? Тогда, выходит, ты, Ливинд, провидец?! – проговорил один из почтенных старцев по имени Ника-Шапи.
– Я сказал вам правду! – повторил Ливинд. – Исполните свой долг, правоверные, и похороните несчастных, кто бы они ни были. Будь я зрячим, сам бы сделал это.
– От чего же они погибли? – недоумевали куймурцы.
– Мало ли людей на нашей земле погибали от алчности. Думаю, и с ними случилось такое.
– Странно. Но, может, и так…
В правоте изреченного слепым Ливиндом куймурцы убедились очень скоро.
Пошел разговор о том, что Ливинд достоин преклонения, что он святой. Да, да, святой… А ему только того и надо было, чтобы укрепить свое положение среди служителей мечети.
Убитых в тот же день похоронили на аульском кладбище. На могилах поставили небольшие, без надписей, каменные надгробья. А причисленный к лику святых слепой Ливинд продолжал удивлять куймурцев: он показал им книгу с медной застежкой.
– Это коран, – сказал Ливинд. – Особенный. Дело в том, что его принес мне ангел. Ты, разумеющий письмена Ника-Шапи, не прочел бы, к примеру, вот эту страницу?
Слепой развернул коран и пальцем показал, где он просит прочитать. Все перестали грызть тыквенные семечки и обратились в слух. Тот, кого Ливинд назвал Ника-Шапи, взял коран и начал читать:
– «Всемогущий аллах в конце моей жизни осенил меня мыслью, что человек рожден быть свободным, а не для рабства, что он равен среди себе подобных, и тяжек грех того, кто, пользуясь своей силой или богатством, неволит человека; одному дана сила мышц, другому разум… И мы должны всегда приветствовать в человеке разумное».
– Как мудро сказано!..
– А мы-то до сих пор считали, что сила превыше всего…
– Говорят, Али-Шейх из Агач-аула был так мудр, что добрым словом своим заставлял любого разгневанного вложить в ножны кинжал. Да пошире откроются перед ним врата рая!
– Но поговаривали и о том, что в последние годы Али-Шейх продал душу большевикам? – с оглядкой сказал один из собравшихся. Время было такое, что само слово «большевик» произносили с опаской.
– На то у него, видно, были основания.
– Но большевики не признают аллаха.
– Да что ты-то понимаешь в аллахе? Аллах – это вера, без веры человек не может жить…
– Вот об этом я и говорю.
– А у большевиков есть вера. Значит, и у них есть свой аллах!..
– Не может быть!
– Почему же? У евреев, к примеру, свой аллах, у христиан свой, у буддистов свой, а у большевиков, наверно, аллахом называется справедливость для всех, лучшая жизнь для тех, кто трудится.
– Так разве наш аллах не этого хотел?
– Наш аллах все больше богатым дарует блага…
– Да, умная эта книга, святой Ливинд. Тут, должно быть, много интересного?
– Я буду приносить ее с собой в мечеть, и мы в службе сможем пользоваться ею.