Свидетели под одной крышей

– Ты же мне вообще ничего не сказал, – я с раздражением вздохнул, – Мы буквально десять минут стояли в молчании. После того, как я задал свой вопрос.

Вечер уже сделался таким, что граничил по своему определению с ночью – похолодало, темно-синее, практически черное небо придавило низенькие московские здания к земле, а наш университет стал походить на громадный череп, по типу того, на который наступил Вещий Олег: молочно-белые стены и выступающий вперед массив неоклассических колонн – мощные челюсти и зубы, темные окна – глазные впадины. Стояли мы с Данко в сером дворике – возле какого-то антикварного магазинчика и табачной лавки, в которой противно звенел колокольчик каждый раз, когда кто-то заходил внутрь. Был слышен отдаленный гул загруженной дороги, но ярче, громче для меня звучало размеренное дыхание Данко, когда он выдыхал едкое облачко дыма, и стук капель с крыши подъезда – они были мутновато-серые, и разбивались о такой же серый асфальт, продолжая бесконечную цепочку серости.

– Я спросил, – мне пришлось продолжить, когда стало очевидно, что Данко так и будет молча курить, – О том, что случилось на репетиции. Как мне воспринимать твои действия? В них есть какой-то особый смысл или мне просто плыть по течению? Не уверен, конечно, что смогу тебе довериться, но пока что я не в больнице, а это уже достижение.

– Ты и так довольно доверчив, – Данко скосил на меня темный взгляд, – Если бы ты мне не доверял, ты бы не решился такое спросить.

– Нет, тут дело в другом, – я снял очки, чтобы протереть их уголком рубашки: от капель на стекле остались разводы; движения у меня сделались резкими и грубоватыми, нетерпеливыми, – Дело в том, что я не умею думать, прежде чем что-то говорить или делать. Не пытайся меня разглядеть через этот свой фокус собственного характера, это ерунда полная. Ты просил меня быть рациональным – что ж, не знаю, удивлю ли я тебя, но я так не умею и никогда не научусь. Все, что я делаю по жизни – это барахтаюсь в борще своих эмоций, и делаю я все на эмоциях, и говорю сейчас тоже на них, потому что ты меня ужасно достал своим молчанием. Я задал вопрос, а ты развел философию. Сформулирую вопрос короче: ты на моей стороне или нет?

Мои слова, казалось, совершенно его не впечатлили – он молчал еще несколько минут, спокойно докуривая свою коричневую сигарету. Я подумал: если бы Данко был животным, ему бы подошла роль какого-то кита, который моргает раз в час и периодически всплывает ближе к поверхности, чтобы подышать.

– Не знаю, что тебе ответить, – Данко аккуратно затушил окурок и выкинул его в мусорку, – Я не на твоей стороне, но я и не против тебя. Считай, что у меня своя собственная сторона. Пока что я не могу рассказать тебе подробности. Скажу лишь одно: я несколько бессовестно тобой пользуюсь. Прости, что так получилось. Ты оказался отличным способом решить ряд моих проблем.

– Надеюсь, то, что ты мной пользуешься, принесет какой-то позитивный результат для нас всех?

– Чрезвычайно позитивный, – Данко кивнул сам себе: подумал, наверное, обо всех своих тайных замыслах, как серый кардинал в исторической драме. Ему бы подошел накрахмаленный воротник «мельничный жернов» и сережка в одном ухе; я моментально вспомнил живопись с курса истории искусства и представил лицо Данко на «Портрете ученого» Рембрандта: вот он застыл, сжав тонкими пальцами перо, и взгляд его выражает глубокое сосредоточение; знание, далекое и недоступное, горчит на языке, как будто он вдруг поймал его, но нет – оно юрко ускользает.

– Ну ладно, тогда пользуйся, – я пожал плечами, – Инструкции не прилагается. Кстати, а кто такая Майя?

Данко кивнул в сторону университета – я резко обернулся, уставился на светлую фигуру, застывшую на ступенях нашего массивного крыльца.

Это была она.

Если при первой встрече Данко произвел на меня впечатление колоссального горного массива, который своей тенью мог бы с легкостью вдавить меня в землю, то Майя оказалась совершенно иной стихией: как стремительный ветер, сгибающий низенькие степные кустарники в каком-то далеком, пыльно-желтом поле – уходящее все дальше и дальше за горизонт, оно бы продолжало звучать и шуметь этим бессмертным ветром. Может, это он игрался волосами Майи, когда она шла вперед по улице, к Данко – может, это был тот самый степной ветер, который преодолел сотни километров для того, чтобы застрять в белых кудрях Майи. Она не шла – летела по пешеходному переходу, но не потому, что была утонченной или обладала какой-то пресловутой женственностью, а потому, что ее улыбка рождала вокруг нее свечение, которое напомнило мне сияние глянцевых крылышек мотылька на свету маслянистой лампы – благодаря этому ее фигуру будто бы поднимало в воздух, она казалась вознесенной над серым асфальтом и уродливыми лицами черных луж, разводами бензина и грязными следами от шип, металлическим гулом трассы и ледяным светом электрических фонарей с засаленными козырьками. Помимо улыбки в ее глазах горел незнакомый мне азарт; такой яркий, живой, детский, как будто все происходящее вокруг казалось ей невыносимо интересной игрой, проигрыш в которой был далек до нее так же, как мне – вход в Александрийскую библиотеку.

– Вы парочка? – брякнул я, стоило ей зайти в наш серый уголок возле табачной.

– Я Майя, – она засмеялась: ее голос оказался скрипучим и шершавым как наждачная бумага, – А ты кто?

– Это Казимир, – Данко со вздохом взглянул в мою сторону; «Ты идиот», – читалось в его глазах.

– Приятно познакомиться, – я пожал девушке руку; ладонь у нее была сухой, на пальцах сидело по три-четыре металлических кольца. – Извини, что так с порога личные вопросы задаю. Но если я вам порчу свидание, то пойду.

– Судя по взгляду Данко, ты пойдешь кое-куда в любом случае, – Майя снова засмеялась; от улыбки вокруг ее глаз образовались приятные морщинки.

– Нет, мы не пара, – сухо брякнул он, резко отводя взгляд от Майи, – Мы состоим вместе в эко-клубе.

– Я не самоубийца, чтобы строить отношения с Данко, – девушка подмигнула мне с таким видом, словно я знал о чем-то важном, что витало в воздухе, но никто не решался это произнести.

– Ну да, – я с опаской покосился в его сторону, – Характер у Данко не сахар.

– Да я не про это, – Майя расплылась в осторожной улыбке; я заметил, каким острым, серьезным сделался ее взгляд, стоило ей посмотреть на побледневшего Данко. Молчание наполнилось неуютным напряжением, а смех Майи – неловкостью; она поджала губы, поймала мой недоумевающий взгляд и, видимо поняв, что спасать ситуацию придется именно ей, с деланным весельем произнесла: – Собственно, мы договорились встретиться, чтобы обсудить вопросы клуба. Казимир, не знаю, можно ли тебе присоединиться? В принципе, ничего такого в этом не будет…

– Май, прости за эту абсурдную ситуацию, – голос Данко не предвещал ничего хорошего: тихий, чересчур четкий, вежливый до скрипа зубов, – Но не могла бы ты подождать меня в кафе? Я приду минут через десять, и мы обсудим все вопросы.

– Хорошо, – Майя покосилась в мою сторону, – Тогда я пойду.

О, лучше бы она не уходила – как бы я хотел, чтобы она побыла упрямой и осталась стоять на месте, не слушая просьбы Данко. Но она ушла – шаг у нее был легкий и быстрый, лужи под ее ногами лопались и рассыпались грязными брызгами, пачкая ее светлые джинсы, и я смотрел на затянутые в белые носки щиколотки, должно быть, неприлично долго, пока над ухом у меня не прозвучал резкий щелчок – это Данко сделал пальцами. С неохотой я посмотрел на него: бледное лицо краснело отблеском задних фар проезжающей мимо нас машины, в глазах звенели осколки фонарного света, желто-серого, как задняя сторона желтка в вареном яйце. Никакой яркой эмоции, никакой подсказки – как реагировать, чего ожидать. Тихий забавный голосок колокольчика в табачной долетел до нас приглушенным и слабым хрипом – вот-вот оборвется, замолкнет. Мне сделалось не по себе.

– Я ведь просил тебя не лезть в мою жизнь, – вдруг заговорил Данко; голос у него стал каким-то скрипучим, как будто сосулькой водили по асфальту. На щеку мне прилетела капля дождя, бойко шлепнулась о кожу, медленно заскользила вниз – я не стал ее вытирать, двигаться мне не хотелось. Данко медленно начал обходить меня по кругу, как зверушку в вольере: – Я просил так мало, но ты совершенно ничего не исполнил. Делаешь все наоборот.

– Я вроде стараюсь.

– Стараешься делать все наоборот? – Данко остановился, уставившись в мой профиль въедливым взглядом. – Это я уже успел заметить.

– Что такого в вопросе, встречаешься ли ты с Майей? – я понимал, что ступаю на очень тонкий лед, но терять мне было практически нечего. Данко и так был зол. – Можно сказать «нет», и замять ситуацию. Можно сказать «я не хочу отвечать», и я не стал бы приставать. Ты зря драматизируешь.

– На то есть причины, – Данко стиснул зубы, – Если я себя так веду, значит это не просто так. Я просил тебя не лезть. Ты полез. Моя реакция вполне естественна.

– Не естественна, – ситуация стала выводить меня из себя, и я не особо старался скрыть свое раздражение, – Ты ведешь себя странно. Обычно люди себя так не ведут, когда их спрашивают про отношения. Мне кажется, ты явно скрываешь какую-то собственную травму, которой очень стыдишься. Либо они, эти отношения, плохие, либо они…

– Заткнись, – вдруг четко произнес Данко прямо мне в ухо, – Просто заткнись.

– Значит, я угадал, – несмотря на то, что кожей я мог почувствовать тяжелое от злости дыхание Данко, мне показалось, что отступать не имеет смысла – лучше довести ситуацию до кипения, чем бросить все так. Легко улыбнувшись, я повернулся лицом к Данко, – У тебя ужасные отношения. Поздравляю!

Какая-то странная надежда внутри меня зудела о том, чтобы Данко все-таки ударил меня – сделал бы то, чего ему хотелось осуществить уже очень давно. Может быть, напряжение между нами бы снизилось, и я бы перестал видеть его в таком противоречивом свете, но он вновь предпочел остаться на стороне серого – не занимая ни белую, ни черную позицию на шахматной доске. Не плохой и не хороший. Не добрый и не злой. Не жестокий и не милосердный. Проще было бы, будь он плохим, жестоким и злым – мы бы подрались, упали бы в грязную лужу, принялись бы кидаться друг в друга нелепыми ударами, случайно разбили бы мои очки, и мелкие стеклышки впились бы мне в ладони. Но Данко промолчал.

Потом я часто вспоминал взгляд Данко – то, каким чистым и ясным он вдруг сделался, то, насколько откровенно в нем заиграли эмоции; я практически смог увидеть картинки воспоминаний, которые промелькнули в его голове. Казалось, затянись этот момент подольше, и я бы оказался внутри его разума: невольный наблюдатель чужого несчастья. Это сделалось очевидным – то, что Данко был заложником какой-то горькой, отправляющей его любви, о которой даже говорить и думать ему было тошно. Мне стало совестно; я отвел взгляд.

– Прости, – я нашарил замерзшей ладонью колючий карман собственного пальто, спрятал там пальцы, принялся нервно дергать короткие ворсинки ткани, – Не стоило так говорить.

– У тебя еще будет хорошая возможность позлорадствовать, – совсем тихо произнес Данко, с горечью делая шаг в сторону от меня: как будто окончательно разочаровался, – Когда она вернется, я лично вас познакомлю. Может, ты ее очаруешь лучше меня? Станешь отличной заменой. Веселый, сообразительный и бесстрашный. Скажешь ей такую пламенную речь, что она все прекратит, прикажет: «Больше мы не будем организовывать издевательства над студентами вечернего отделения, Казимир меня убедил в том, что это аморально»!

– Ты говоришь лишнее, – ухватившись пальцами за торчащую внутри кармана нитку, я потянул ее, – Теперь я знаю, что ты в отношениях с девушкой, которая главная в «Верхушке».

– Рано или поздно ты бы все равно об этом узнал, – сухо бросил мне Данко; он снова потянулся за сигаретой, резковато щелкнул зажигалкой, со второй попытки зажег слабый огонек, и в его свете стало отчетливо видно, как дрожат у него руки: легкий, но въедливый тремор, – Ты мог узнать при более приятных обстоятельствах, если бы не был таким любопытным и заносчивым.

– Ничего ужасного не случилось, – слова подбирались неохотно, нужные буквы со скрипом становились на свои места, царапая язык, – Правда, не случилось. Даже то, что я узнал при таких обстоятельствах… Ну, в целом «обстоятельства» были не такими плохими. Могло быть и хуже. Это болезненная для тебя тема, мне не стоило над этим смеяться и как-то пренебрежительно себя вести. Извини. Просто все равно так убиваться не стоит, раз уж так вышло. Я был на эмоциях, и ты тоже, – Данко резко выдохнул, с раздражением посмотрел мне в глаза, и я понял, что он хочет, чтобы я замолчал, – Да, ты тоже был на эмоциях, это факт. Сейчас ты тоже на эмоциях. Сколько бы ты не говорил про свою пресловутую рациональность, в тебе иррациональности не меньше, чем во мне. Разница между нами лишь в том, что ты свою эмоциональность прячешь и винишь себя, когда идешь у нее на поводу. А я – делаю все ровно наоборот, и отлично себя чувствую. Показывать эмоции, доверять интуиции, быть в гармонии со своим сознанием – это далеко не слабость и не проблема. Ты, наоборот, становишься сильнее, когда действуешь в согласии и с разумом, и с тем, что немного выходит за его пределы.

– Понятно, – хмыкнул Данко, зажимая между губ сигарету.

Мы помолчали. Наверное, я зря поддался философскому порыву, но напряжение между нами, казалось, ощутимо спало. Я вслушался в тихий стук слабого дождя – одна за другой капли срывались вниз с крыши подъезда, лениво чертили русла по серовато-желтому бетону дома. Не зная, чем себя занять, я придавил большим пальцем ползущую по стене каплю. Как мелкого жучка.

– Ты не тот человек, с которым я бы хотел обсуждать свои отношения в таком контексте, – тихо произнес Данко; его голос практически слился со звуком прекращающегося дождя, – Я бы вообще не хотел, чтобы ты о них узнавал раньше времени. Это не та тема, о которой этично разговаривать.

– Но тебя ведь явно что-то беспокоит.

– Беспокоит, – Данко выпустил изо рта терпкий дым, – И все-таки я не могу позволить себе жаловаться на это.

– Не обязательно жаловаться, – я пожал плечами; мимо нас, по двухполосной дороге проехала машина, и красноватый цвет ее фар снова окрасил лицо Данко в розоватый оттенок, – Можешь просто рассказать что-нибудь. Например, как давно вы вместе?

– Зачем тебе такое знать? – Данко недружелюбно покосился в мою сторону.

– Это не мне надо, – я подождал, пока Данко затушит сигарету, – А тебе. Если долго не рассказывать о том, что вызывает у тебя сильные эмоции, потом будешь страдать от… Перенасыщения. Не знаю, это как отравление от алкоголя. Долго пил, было приятно, а потом стало плохо. Ладно, это не то, чтобы удачный пример. Вот другой: ты съел пять кусочков морковного торта, тебе было вкусно, а потом у тебя началась аллергия.

– И в чем мораль? – Данко приподнял брови; в его взгляде скользнула добрая насмешка, – В том, что мне не стоило есть вовсе? В том, что мне нужно было кому-то рассказать о том, что я съел пять кусков торта, и тогда мне бы стало полегче? Хорошо, не хмурься так, я тебя понял. Возможно, ты прав. Я ни с кем не обсуждаю отношения. Соглашусь с тем, что это не совсем здоровый подход. В конце концов, ничего не изменится, если ты узнаешь, что мы встречаемся пять лет.

– Это большой срок, – я с благодарностью взглянул на Данко, – А как вы познакомились?

– Учились вместе в гимназии, – Данко опустил голову; темные волосы закрыли половину его лица, и он вдруг показался мне таким уязвимым – словно, задень я его плечом, и он бы расплакался, – Были в одном классе. Сначала не особо друг друга любили, слишком уж разные у нас характеры. Потом стали ходить в один кружок по рисованию, и там познакомились поближе, стали дружить.

– Ты рисуешь?

– Угу. Но уже нет. Не хочется. Потом она уже перестала ходить в кружок, была занята подготовкой к другим предметам. Я продолжил заниматься рисованием, хотел поступать в архитектурный. Не знаю, зачем так сделал, но в какой-то день я решил бросить кружок, чтобы в это же время ходить на дополнительные занятие по английскому – потому что она тоже на них ходила.

Тут Данко замолчал, как-то отрешенно посмотрел на меня – словно только что вспомнил, что я стоял рядом. На макушку мне прилетела крупная капля: я бы вздрогнул, тряхнул головой, но мышцы сковало болезненной сосредоточенностью. Боясь спугнуть откровенность Данко, я стоял, практически не дыша.

– Мы читали диалог между лордом Генри и Дорианом, – Данко отвел взгляд; голос у него стал хриплым, и почему-то я вдруг понял: то, что он рассказывает, было самым важным для него воспоминанием. Каждая деталь в его рассказе имела не переоцененную значимость, – Читали по ролям. Я был лордом Генри.

Больше ничего Данко не сказал: он затих, как оборвавшийся колокольчик на двери в табачную. Небо уже сделалось черным, острой дугой очертилась Луна, холодный ветер взъерошил мне кудрявые волосы на затылке, а Данко все стоял, уставившись куда-то в сторону – смотрел туда, где серая подворотня уходила в мрачный дворик с косыми лавочками; там никого не было, только дрожал от ветра зеленый мусорный бак на ржавых ножках. Осознание чего-то важного билось в моей уставшей голове, раздражало мысли, но я, как застывший во времени ученый на портрете Рембрандта, все никак не мог уловить эту важную деталь – что было не так? Что было принципиально новым?

– Меня ждет Майя, – вдруг подал голос Данко, – Я уже сильно задержался.

– Ладно, – кивнув, я нащупал дубликат ключей от квартиры Данко в кармане своих брюк, – Тогда я сразу домой. Полить аглаонему в моей комнате?

– Да, пожалуйста, – во взгляде Данко скользнуло легкое удивление: наверное, он не думал, что я запомню название растений в его квартире.

Больше я не стал задерживаться. Когда я был готов ступить на пешеходный переход, Данко меня вдруг окликнул – и я обернулся.

– Спасибо, Казимир, – прочитал я по его губам.

Я широко улыбнулся. Уже потом, пару дней спустя, я разучился так искренне улыбаться.

Глава 5. Расколотый надвое

После дождя в воздухе проснулась небывалая для сухих московских двориков свежесть; университет мой был прямо в центре, и рядом извечно шумящая трасса приносила с собой оседающий горечью на языке запах бензина и пыльных шин. Теперь стало по-настоящему свежо, и ворчание машин наконец стихло. Переходил улицу я не спеша, каждое мгновение тратя на то, чтобы насладиться горьковатым петрикором.

Помню, рядом со мной, по блестящему шероховатыми выбоинами асфальту пронесся здоровый автобус-гармошка, запыхтев, как старый моряк с трубкой из какого-то советского мультфильма, а потом мне открылся вид на другую сторону дороги. Мои ноги сразу же приросли к земле, стоило мне уловить этот темно-красный оттенок – как у спелой черешни, бойкий и азартный. Таким был цвет волос Евы. Последний раз, когда я ее видел, был в тот злополучный день – теперь он казался мне невероятно далеким как бесцветные разводы на старых глянцевых фотографиях в бабушкином альбоме. Осознания того, что спустя невыносимо долгое время удача наконец улыбнулась мне, придавило меня к земле, и я стоял как истукан – ни пошевелиться, ни подать знак, ни крикнуть, хрипя взволнованным голосом «Эй! Это я!». Скрючившийся надо мной фонарь вдруг заморгал – должно быть, именно это заставило Еву повернуться в мою сторону. Когда наши взгляды встретились, меня пронзило ледяным страхом – я не должен был контактировать с ней, мне стоило уйди немедля, сделать вид, что узнавание в моем взгляде было ошибочным. Мимо нас, заставших по разным сторонам тротуара, проскочил рысцой низкий «Порше», прогудел двигателем и рванул – вперед, ближе к мосту. Прошли какие-то жалкие секунды, а я успел в голове написать настоящий философский трактат в духе Достоевского или какого-то раннего экзистенциалиста вроде Камю: стоила Ева того, чтобы я ради нее жертвовал своим спокойствием? Стоила Ева той откровенной исповеди Данко? Перебежать через дорогу, закричать что есть силы, позвать на помощь, вырваться из этого вязкого паучьего плена – это было легче простого, и я мог бы спрятаться у Евы, мог бы связаться через нее со своими родителями и полицией, мог бы забрать документы и никогда больше не возвращаться в это место, навсегда забыть покрытые трещинами зеленые стены и паркет, гулко вибрирующий под мартенсами. Но мне вспомнился исцарапанный отчаянием взгляд Данко, тремор рук и слова, честные, живые, острые как уголки разбитого стекла. Стоила ли Ева того, чтобы я предавал Данко? Не знаю, откуда в моей голове взялась эта мысль – она вдруг выскочила как черт из табакерки, ни с того ни с сего. «Данко я доверяю больше, чем Еве», – вот как звучала, пела она, эта странная мысль. Попытавшись ее проверить на прочность, я обнаружил вдруг, что идея эта была настолько же искренней и правдивой, насколько небо – темным. Наверное, весь спектр моих переживаний как-то отразился на моем лице, потому что Ева вдруг двинулась с места; прежде, чем уйти за угол дома, она еле заметно кивнула мне с легкой улыбкой – мол, я поняла тебя, я все увидела. Пока некрасивый стыд и тоска не охватили меня окончательно, я сорвался с места и быстро зашагал вверх по улице – туда, где проходила дорога к дому. Нужно было уйти, пока неуверенность не заставила бы меня вернуться обратно.

***

Данко пришел только в двенадцатом часу ночи и был нисколько не удивлен, застав меня сидящим на кухне с тяжелой чашкой толстого фарфора в одной руке и черно-коричневым бутербродом – в другой. Самому мне сделалось отчего-то стыдно, и я прекратил жевать, ожидая чего угодно – упрека, раздраженного вздоха, презрительного взгляда, – но для меня стало удивительным то, что Данко вдруг сел на стул напротив меня, молча и торжественно. Стол, казалось, затрепетал от обрушившейся на него ответственности – теперь он был единственным предметом, который остался стоять между нашими противоположными полюсами характеров и останавливал их от катастрофического столкновения. Кухня была вся оплетена нитями ласкового оранжевого света от скромной люстры в потолке с облезлой, покрытой ласковыми трещинками лепниной, и холодные лучи фонаря, пронзая окно насквозь, капали мне прямо в кружку: вода в ней серебрилась как железная чешуя на латах. Один такой луч косой проходился по лицу Данко, разрезая его поперек – на переносице свет изгибался, потом утопал в тени его волос на виске. На улице, в маленьком дворике перед подъездом – там стояла торопливо покрашенная в бежевый цвет лавочка и типичный зеленый мусорный бак, возле которого всегда вертелись бездомные кошки – остановилась машина и теперь низко гудела: басисто из нее доносились мелодии 80-х годов, которые я никогда толком не слышал, но все равно мог узнать, как колыбельную матери.

– Все-таки, – Данко подвинул пиалу с печеньем так, чтобы она стояла ровно по центру стола, – Я решил рассказать тебе чуть больше, чем ты знаешь. Подробнее о том, как именно я тебя… использую.

– Как хочешь, – мне стало неловко, захотелось встать со своего места и уйти, запереться в спальне. Было ли мне это нужно, знание о том, чем занимается Данко на самом деле?

Какое-то время мы молчали. Сидящий напротив меня Данко выглядел напряженным, линия его губ сделалась белесой, тонкой, а переносицу расчертила некрасивая морщина задумчивости – наверное, он все еще сомневался в правильности своего поступка. Довериться практически незнакомцу – уверен, любой бы на его месте испытывал сомнения.

– Я подозреваю, что ребята с репетиций замешаны в чем-то, – наконец заговорил Данко, – И у меня есть основания полагать, что это намеренно скрывается от меня. То, что благодаря твоему приглашению мне удалось подобраться к ним ближе – невероятная удача. Но одной удачи недостаточно. Мне нужно, чтобы ты посетил их закрытую встречу, узнал о них как можно больше (чем они занимаются, как получили особое разрешение на репетиции вечером, какие у них отношения с Верхушкой), а потом сообщил все это мне. Я хочу, чтобы ты работал на меня. Зачем тебе это делать? Все просто – потому что я собираюсь прекратить издевательства над студентами вечернего отделения. Я пытаюсь сделать это уже очень давно, но долгое время у меня были связаны руки. Сейчас, пока ее нет, я должен наконец действовать. В твоих же интересах помогать мне, Казимир.

– Поэтому ты дал мне с ними познакомиться, – кивнул ему я, – И поэтому ты меня терпел все это время.

– Просто сходи на их встречу, – с долей нетерпения прервал мои размышления Данко, – Я сделаю так, чтобы в коридоре никого не было в этот момент. Ты ведь поговорил с ними, тебе сказали время и место?

– Суббота, восемь вечера, сорок девятый кабинет на первом этаже.

– Отлично, – Данко облегченно вдохнул: наверное, подозревал, что я не узнал ничего дельного, – Ты молодец. Поговори там со всеми, но не болтай лишнего. Веди себя как обычно.

– Обычно я болтаю лишнее.

– Значит, – мне сделалось смешно от того, каким напряженным и обеспокоенным сделалось лицо Данко: как будто он правда начал разрабатывать новый план, – Будь более напряженным. Неловким. Все-таки, ты оказался в новой компании. Как ты себя ведешь, когда попадаешь на вечеринку, где никого не знаешь?