Сквозь пелену веков

Пролог

1698 г.

Костер горел, взмывая ввысь столбы дыма и пепла. Толпа ликовала. Отовсюду были слышны крики зевак:

– Сжечь ведьму!

– Гори, нечистая, во имя Господа!

– Тебе не место среди людей!

И другие оскорбления, полные желчи и презрения. Одни люди радовались тому, что мир избавится от очередной скверны, другие – захватывающему зрелищу человека, объятого пламенем. Сквозь дым уже был слабо виден силуэт женщины. Гудение костра становилось всё громче, он словно поглощал выкрики людей, превращая мир в сплошную стену жара. Языки пламени нещадно подбирались к её ногам и грязному поношенному платью. Женщина не издавала ни звука, чем ещё больше раззадоривала толпу и убеждала её в своей виновности. Всё больше и больше обвинений выкрикивалось в её адрес.

В одночасье люди будто сошли с ума, наслаждаясь казнью и получая от неё удовольствие. В этом неистовом рёве толпы никто не обращал внимания на маленькую девочку в поношенном голубеньком платьице и белом чепчике, одиноко стоящую с краю. Элеонора – так звали девочку – неотрывно смотрела на костёр, на котором горела её мать. По её лицу струйками бежали горькие слёзы. В своих маленьких ручках она до боли сжимала медальон в виде серебряного дракона, зажавшего в своих лапах ярко-зелёный изумруд. Металл холодил детскую кожу, будто пытаясь забрать часть того жара, что ревел впереди. Этот медальон передала ей бабушка перед своею смертью. Её губы безостановочно шевелились, со стороны могло показаться, что она возносит молитву за упокоение грешной души ведьмы, но это было не так. Элеонора произносила волшебные слова, к которым её с раннего детства приучала бабушка. Она хотела хоть как-то облегчить последние минуты жизни матери.

Видя сквозь пламя и застилающие глаза слёзы старания своей дочери, женщина из последних сил старалась молчать и не показать своей маленькой девочке, насколько ей на самом деле больно и страшно. Воздух вокруг стал тяжёлым и удушливым. Она надеялась и молилась про себя, чтобы Господь сжалился и позволил ей задохнуться от дыма костра прежде, чем она не сможет больше сдерживать крик боли. Она не могла позволить, чтобы её маленькая Элеонора усомнилась в силе своего духа.

Заклинание действовало. Об этом свидетельствовало то, что камень, инкрустированный в медальон, источал слабое зелёное свечение, но сил маленькой девочки было явно недостаточно, чтобы полностью избавить женщину от мучений. Палач, наблюдавший за процессом казни и стоящий в непосредственной близости от костра, видел, куда смотрит его жертва. Осторожно, чтобы никто не заметил, он зашёл за пелену дыма и смога. В воздухе уже начал улавливаться тошнотворный запах горящей плоти. Достаточно громко для женщины, но достаточно тихо для всех остальных он произнёс:

– Могу помочь и облегчить твои страдания, секундная боль – ничто по сравнению с болью от пламени…

Собрав свои последние силы и еле удерживаясь от крика, женщина ответила: – Нет… Денег… Некому… Платить…

– И не надо! – отрезал он. – Я же всё вижу: кто виновен, а кто нет. Но я не закон, а лишь его исполнитель. Замолви за меня слово там, перед Всевышним – это и будет платой. Если согласна – кивни.

– Спасибо, – слабо, едва заметно кивнув, прошептала женщина.

– Я позабочусь о твоей дочери… – услышала она, и в это мгновение её глаза распахнулись в немом ужасе. Она хотела что-то крикнуть, её взгляд метнулся в сторону палача, но в ту же секунду точным ударом со спины прямо в сердце он вонзил в неё кинжал, прикреплённый к длинному древку. Осторожно оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто ничего не заметил, он аккуратно спрятал его. Со стороны казалось, что женщина просто потеряла сознание или, наконец, задохнулась в удушающем мареве. В тот самый миг, когда сталь коснулась сердца матери, ярко-зелёный изумруд в руках Элеоноры болезненно вспыхнул и тут же погас, превратившись в холодный, мёртвый камень. Связь оборвалась.

Спустя непродолжительное время, поняв, что никакого зрелища толком не предстоит, толпа понемногу начала редеть. Все расходились каждый по своим делам, обсуждая только что произошедшую казнь. Видя это, палач подозвал своего сына и наказал тому сбегать домой и передать записку их экономке миссис Корнхилл. Записка была следующего содержания:

«Сегодня на площади у мистера Файндлера видел прекрасные свежие булочки, приходите скорее, пока их все не раскупили».

Передав записку, он принялся ждать, издалека наблюдая за девочкой, которая уже во весь голос рыдала, стоя на коленях перед догорающим костром. Чёрные хлопья пепла оседали на её голубеньком платье, смешиваясь с грязью и слезами. Ждать пришлось недолго – примерно полчаса спустя на площадь въехала повозка, которой управлял муж миссис Корнхилл. Немолодого вида женщина, проворно соскочив с неё, направилась было в сторону лавки мистера Файндлера, но резко затормозила на полпути. Крутанувшись вокруг себя, она подбежала к девочке, которая всё ещё стояла на коленях и плакала. Опустившись рядом и обняв её, женщина принялась всячески успокаивать и убаюкивать несчастную малютку. До палача отчётливо доносились слова девочки вперемешку с рыданиями и завываниями. Малышка повторяла одну единственную фразу, периодически срываясь на крик: – Она не виновна! НЕ ВИНОВНА!!!!!! НЕ ВИНОВНА! Это я, ЭТО ВСЁ Я… Это я должна быть ТАМ!.. Я ДОЛЖНА!.. НЕ ОНА…! НЕ ВИНОВНА…!!!! Палач лишь надеялся, что прохожие зеваки не особо обратят внимание на маленькую девочку и на то, что она выкрикивала, списав всё на ужас от произошедшей казни. Спустя непродолжительное время девочка успокоилась и, казалось, даже уснула на груди у экономки. Палач тоже расслабился и даже выдохнул, но, как оказалось – зазря. Спустя несколько мгновений девочка, резко подскочив и оттолкнув от себя пожилую женщину, бросилась бежать в сторону пепелища, которое осталось после костра. Площадь содрогнулась от дикого, нечеловеческого вопля:

– МА-А-А-А-МА! МАМА!!!! МАМОЧКА!!!!! – выл ребёнок, пытаясь пробраться к тому, что осталось от матери среди тлеющих углей. Тут даже у палача не выдержали нервы. На глаза навернулись так давно позабытые им слёзы, и он, дёрнувшись, хотел уже было подхватить ребёнка, но его опередил муж миссис Корнхилл. Вместе с женой они усадили девочку в повозку и двинулись в сторону дома, увозя её подальше от места казни и напрочь позабыв о булочках.

«Всё правильно. Всё верно рассчитал. Так и должно было быть!» – думал палач, собирая свои вещи.

На сегодня его работа была закончена.

Тени прошлого

1704 г.

Небо над скалистыми берегами Уитби налилось тяжелым, сумеречным свинцом. Осенние тучи, разбухшие от ледяной влаги, ползли так низко, что, казалось, вот-вот зацепятся за острые, как иглы, пики церквей, возвышавшихся над городом. В воздухе висела липкая, осязаемая сырость – предвестник той самой затяжной грозы, которая приносит с собой не очищение, а лишь холод и долгую, непроглядную тьму. Каждая капля, еще не упавшая на землю, замирала в пространстве недобрым предчувствием, будто сама природа затаила дыхание перед чем-то зловещим и неотвратимым.

Владения семьи Дженкерсонов стояли на самом отшибе города, там, где городские мостовые обрывались, уступая место вязкой грязи и серому вереску. Они казались случайным наростом на теле угрюмых скал. Их окружал старый каменный забор, за десятилетия настолько поросший мхом и терновником, что в некоторых местах из-под зелени лишь изредка проглядывал серый, холодный камень. Колючих зарослей было настолько много, что даже луч солнца не всегда мог пробиться сквозь эти дебри. Сразу за этой глухой стеной, словно в заточении, застыло безмолвное поле «Перуанского солнца». Огромные, почерневшие от влаги цветы не тянулись к небу – они стояли, понуро склонив тяжелые головы к земле, будто тысячи немых свидетелей, принесших обет вечного молчания. В народе их называли цветами солнца, но здесь, под свинцовым небом Уитби, они казались армией теней, знающих слишком много тайн этой проклятой земли. Люди обходили это место стороной, крестясь; здесь жил закон, который источал запах крови и старого железа.

Сам дом – массивный и угрюмый, сложенный из грубого камня – казался частью этой скалистой серой местности. Внутри, за тяжелой дубовой дверью, время было настолько густым, что казалось: протяни руку – и ты сможешь ухватить этот миг. Здесь пахло старым воском, прогорклым маслом и выделанной кожей.

Элеонора замерла у высокого узкого окна второго этажа. Она смотрела через него, но мысли ее были далеко отсюда – в том дне, когда в воздухе кружил пепел. Метла, зажатая в ее руках, казалась случайным, забытым предметом. Вокруг стояла давящая звенящая тишина, нарушаемая лишь надсадным скрипом железного флюгера на крыше, раскачиваемого ветром.

Мгновение спустя эта тишина разлетелась вдребезги…

– «Элеонора, чтоб тебя! Опять ты застыла, точно каменное изваяние?!» – резкий голос миссис Корнхилл взорвал холл.

Вздрогнув, девушка медленно моргнула, чтобы вернуться в реальность и сбросить с себя оцепенение, в котором пребывала. Она вдруг почувствовала, как тяжесть настоящего вновь ложится на ее хрупкие плечи. Тучная экономка вышла из тени коридора, недовольно поджимая губы, но в глубине ее глаз мелькнула тень почти материнской любви. Да, она любила эту девочку как собственную дочь, но никогда бы в этом не призналась. Для нее Элеонора была хрупким сосудом, наполненным опасной, разрушительной силой, которая способна как вознести их до небес, так и превратить в горсть пепла. Она одновременно боялась и любила это дитя, помня тот день на городской площади, когда сама Судьба свела их вместе, помня тот крик ребенка… Она знала лишь одно: что бы ни случилось в будущем, за эту девочку она ответит перед Всевышним, чего бы ей это ни стоило.

– «Очнись, девка! Ступени у главного входа совсем развезло, не хватало еще, чтобы хозяин или молодой Филипп принесли эту жижу в дом. Живо на крыльцо! Выметай все, пока ливень не припустил, не то вымокнешь до нитки, а лечить тебя мне недосуг. Да поживее, пока мистер Дженкерсон не вернулся!»

Элеонора ничего не ответила. Она лишь крепче сжала метлу, метнув в экономку колючий взгляд, полный обиды, и направилась по ступеням вниз к выходу из дома. Когда она распахнула тяжелую дверь, то едва не столкнулась с Итаном, который, наоборот, собирался войти. Сын миссис Корнхилл был крепким и рослым юношей, в котором уже не было той детской неловкости, которая еще присуща мальчишкам его возраста – а он был всего на два года старше Элеоноры, – только спокойная уверенность конюха, знающего цену себе и своему труду. Все девушки в округе и даже некоторые женщины старались обратить его внимание на себя, но Итан оставался для них непреступной и молчаливой скалой. Но у любой скалы есть слабое место.

– «Элеонора? – сказал он глухим, лишенным красок голосом, поставив ведро с ледяной водой на порог. Звук железа о камень заставил девушку вздрогнуть. – Прости, я не хотел тебя пугать».

– «Все нормально, Итан. Твоя матушка велела мне подмести парадный вход, позволь мне, пожалуйста, пройти!» – от её голоса повеяло таким холодом, что Итан невольно поёжился. Элеонора вопросительно изогнула бровь, глядя на него снизу вверх.

Парень замер, желваки на его лице заходили ходуном, а кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели от напряжения. Он стоял перед ней в дверном проёме, широко расставив ноги и загораживая собой проход.

– «Отдай метлу, – выдохнул он, и в этом приказе было больше отчаянной просьбы, чем силы. – Ветер шальной, тебя с ног собьёт. Я сам всё вычищу, иди в дом, пока не замёрзла!»

– «Я справлюсь, Итан», – отрезала она, пытаясь протиснуться мимо него, но он не шелохнулся.

– «Да что ты вцепилась в эту палку, будто она может тебя защитить?! – в его голосе прорезалась та самая жёсткость, с которой он обычно усмирял самых непокорных лошадей в конюшне. – Думаешь, я не вижу, ради чего ты туда рвёшься? Я видел его только что, Элеонора. Там, в дальнем конце сада, у старой беседки. Филипп стоит и смотрит на пустоши, словно ждёт кого-то. Только не тебя он ждёт!»

– «Забудь про него, Элеонора, – Итан резко достал из кармана ярко-красное яблоко и почти силой вложил в её ладонь, словно это был единственный способ удержать её на месте. – На. Ешь. И не смотри в ту сторону. Завтра ярмарка на площади… Пойдём со мной? Я ведь… я за домом скамью починил, я всё сделаю, как ты захочешь. Куплю тебе ленту. Алую, самую дорогую, под цвет твоих губ. Только позволь мне это сделать, Элеонора. Позволь мне купить тебе эту ленту…»

В его голосе, обычно уверенном и грубом, сейчас звучала такая отчаянная, почти детская надежда, что Элеоноре на миг стало не по себе. Он не просто предлагал подарок – он предлагал ей себя, свою защиту и тот простой, ясный мир, в котором не было места тайнам, а был лишь покой.

Элеонора медленно забрала яблоко, чувствуя его неуместную теплоту, и тут же спрятала руку в глубокий карман фартука, словно обрывая этот контакт. Пальцы её остались холодными.

– «Спасибо за заботу, Итан. Ты хороший парень. Но алые ленты мне не к лицу. Мне больше по нраву цвет грозового неба… в нем больше правды».

Парень не шелохнулся, продолжая загораживать проход. Тогда Элеонора, покрепче перехватив метлу обеими руками, решительно шагнула вперёд и упёрлась ею в его широкую грудь. Этот жест был коротким и бесцеремонным, и Итан, опешив от такой наглости, невольно отступил назад, освобождая ровно столько места, чтобы она могла проскользнуть мимо, чем девушка и воспользовалась. Элеонора полоснула его ледяным взглядом и вышла на крыльцо, оставив его за спиной.

– «Как знаешь, – глухо бросил Итан, и желваки на его лице снова заходили ходуном. – Мети, раз тебе охота глотать пыль перед бурей».

Ветер рвал полы её платья, швыряя в лицо холодную водяную пыль. Она мела до тех пор, пока пальцы не побелели от холода. Каждый взмах метлы был попыткой отмахнуться от удушающей заботы миссис Корнхилл и честной, но такой тесной любви Итана. Они оба пытались запереть её в клетку из тепла, уюта и смирения, не понимая, что её душа уже давно питается другим пламенем. Любовь конюха казалась ей пресной и скучной, как вчерашняя каша, а страх экономки – ржавыми оковами, которые тянули её на дно, в серость обычного существования. Она не хотела быть «спасённой» ими. Она хотела сгореть, но на своих условиях. Только когда первая тяжёлая капля разбилась о её щеку, Элеонора остановилась. Работа была закончена. Оставив метлу у двери, она вернулась в дом. Ее ждали кухня, чистка серебра и миссис Корнхилл, которая уже разложила потемневшие приборы.

– «Садись, – экономка понизила голос до шёпота. – Начищай до блеска, мистер Дженкерсон ждёт гостей. И помни: никакой помощи со стороны. Только руки и песок. Если я замечу хоть одну искру – пеняй на себя. Ты ведь видела, что стало с твоей матерью? Сила – это не дар, Элеонора, это метка зверя. Спрячь её и три металл, пока пальцы не заболят».

Элеонора принялась за работу, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. «Только руки и песок» – пронеслось в ее мыслях. Она закрыла глаза, представляя, как чернота сходит с серебра сама собой. И вдруг почувствовала – металл под пальцами стал ледяным. Когда она открыла глаза, вилка в её руках сияла девственным блеском, а мелкий песок на столе вокруг прибора подёрнулся тонкой коркой инея, хотя на кухне было жарко от печи.

– «Господи помилуй… – выдохнула миссис Корнхилл, быстро накрыв серебро тряпкой. – Спрячь это. Немедленно!»

В этот момент дверь кухни распахнулась, и вошёл мистер Дженкерсон. Палач Уитби выглядел усталым. Он остановился рядом с Элеонорой.

– «Ты хорошо справляешься. Ступени перед входом еще никогда не были настолько чистыми. Ум и трудолюбие – воистину редкое сочетание. Скоро Филипп вернётся. Ему понадобится твоя помощь в библиотеке. Будь готова».

– «Да, хозяин», – произнесла Элеонора тихим голосом, сжимая в руке ледяное серебро. Она знала —Филипп опасен, но именно эта опасность манила ее сильнее, чем вся любовь Итана.

В этот самый миг небо над Уитби, наконец, прорвалось и ливень обрушился на город сплошной стеной.

Проклятие наследства

Ливень снаружи не утихал; он лишь набирал мощь, превращая мир за узкими окнами в сплошное серое ничто. Элеонора шла по длинному коридору второго этажа, чувствуя, как холод каменных плит пробирается сквозь подошвы туфель. В руках она сжимала тяжелую связку ключей и масляную лампу, пламя которой дрожало от каждого движения девушки. Дом казался живым существом, которое затаилось и ждало своего часа. «Будь готова», – слова мистера Дженкерсона всё ещё звучали в ушах, тяжелые и сухие, как шелест старой кожи. Девушку терзало странное, давящее изнутри предчувствие чего-то недоброго. Нечто подобное она уже испытывала шесть лет назад, в тот день, когда пепел застилал небо над ее головой, но сейчас тревога была иной – холодной и острой, как зазубренный край старого фолианта.

Этот внутренний трепет, заставлявший её сердце биться в неровном ритме, пугающим образом перекликался с тем, чем дышала сейчас вся Англия. В этом октябре 1704 года над Европой сгустились тучи, и старый порядок рушился под эхо недавних пушечных залпов в полях Баварии. Пока в Лондоне королева Анна, измученная интригами своей фаворитки Сары Черчилль, пыталась удержать ускользающую власть, порт Уитби замер, словно птица перед бурей, подставляя бока под хлёсткие удары осенних штормов.

Весь Йоркшир жил вестями о триумфах прошедшего лета: в портах до сих пор восторженно обсуждали, как полки герцога Мальборо в кровавой мясорубке Шелленберга сломили французов и как британский флаг взвился над неприступной скалой Гибралтар. Судьбы миллионов теперь зависели от росчерка пера вельмож, перекраивавших карту мира в тишине своих кабинетов, и этот гул наступающей империи, пахнущий победой, замешанной на большой крови, докатывался даже до угрюмых стен дома Палача.

Элеонора чувствовала: мир вокруг стал слишком тесен, а возвращение Филиппа – лишь одна из капель в бушующей за окном стихии, предвестник шторма, способного стереть в прах её привычную жизнь. Она знала, что за внешней суровостью его отца скрывается опасная осведомлённость, связывающая этот дом на отшибе с пульсом самой империи. В его кабинет всё чаще доставляли депеши из Лондона, скреплённые тяжёлыми оттисками личных печатей, которых Элеонора не смела даже касаться. Поговаривали, что к некоторым из них приложила руку сама герцогиня Мальборо, чьё теневое влияние в тот год стало острее любого французского клинка. Имена, вписанные в эти листы каллиграфическим почерком ее секретарей, означали лишь одно – дорогу в один конец до Уитби, где закон заканчивался и в дело вступал топор.

Она знала и понимала, как эта война и её последствия гложут Итана. Пока вельможи в Лондоне чертили карты, а Филипп на Дунае захлёбывался кровью и славой, Итан мерил шагами конюшню, задыхаясь от собственного бессилия. Он рвался в ополчение, мечтая доказать своё право на свободу, но давний долг Корнхиллов перед Палачом оказался крепче любого королевского призыва. Итану велели остаться при конях, и эта неволя жгла его сильнее, чем пепел Шелленберга жёг глаза вернувшегося Филиппа.

Проходя по длинному коридору, девушка краем глаза заметила своё отражение в высоком зеркале, висевшем прямо перед входом в библиотеку. Она на мгновение задержала взгляд, всматриваясь в до боли знакомые черты своего лица, но не узнавая их. Та, что смотрела на нее из глубины зеркала, за последние годы окончательно утратила детскую мягкость. Тяжелые пряди волос цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам, а глаза, цвета весеннего омута, сейчас в неверном свете лампы наливались предгрозовою тьмой. Она знала, что ее красота – лишь маска, скрывающая ту самую тёмную силу, о которой предупреждала бабушка.

Элеонора решительно отвернулась от зеркала и вошла в библиотеку. Комната встретила ее привычной тишиной, нарушаемой лишь гулом ветра в дымоходе да робким поскрипыванием высоких книжных шкафов, уходящих под самый потолок. В нос сразу ударил густой, почти осязаемый запах табака, старой кожи и едкого, застарелого пороха. Источник последнего нашёлся мгновенно: на спинке массивного дубового стула, стоявшего у стола, небрежно висел жюстокор Филиппа. Тяжёлый кафтан, еще хранивший форму плеч своего хозяина, казался в полумраке библиотеки чужеродным телом. Именно от него, пропитанного копотью далёких сражений и горькой солью Ла-Манша, исходил этот тревожный дух войны.

Девушка подошла к столу, заваленному ворохом свитков и юридических фолиантов. Краем глаза она уловила едва заметный пар, поднимавшийся над изящной фарфоровой чашкой – мистер Дженкерсон-старший, видимо, только что покинул комнату, оставив свой чай недопитым. Элеонора невольно коснулась пальцами плотного, холодного пергамента брачного договора, лежащего поверх остальных бумаг, и в ту же секунду сердце её пропустило удар.

Её мысли мгновенно унеслись в дождливую ночь 1701 года, когда она впервые рискнула войти сюда без приказа. Она помнила, как замирало сердце, когда она, скорчившись на полу, при свете тающего огарка свечи старательно срисовывала каллиграфические изломы из старого указа – пытаясь разгадать их тайный, почти сакральный для нее смысл. Элеонора была так увлечена, что не заметила, как дверь скрипнула. Мистер Дженкерсон стоял в тени книжных шкафов больше четверти часа, просто наблюдая за ней. Он должен был выпороть ее в тот же миг за дерзость, выставить вон в холодный коридор, но вместо этого, деликатно кашлянув в кулак, он произнёс: «Ты тратишь время на копирование формы, Элеонора. Начни учить смысл». С той ночи он стал её тайным наставником, открыв ей двери в мир, который для таких, как она всегда должен был оставаться под замком.

Теперь эта способность жгла ей руки. Она быстро разобрала строчки: «…брак Филиппа Дженкерсона и леди Энн Чолмли… подтверждение преемственности должности…». Гнев, холодный и колючий, закипал внутри Элеоноры. Она перевела взгляд с бумаг на забытую чашку, смотря в неподвижную поверхность остывающего в ней чая. Ее ярость находила выход – серебряная ложечка сама собой пришла в движение, сначала медленно, а затем всё стремительнее, описывая безумные круги в такт бешеному ритму сердца девушки.

В ту же секунду за её спиной с глухим грохотом упал тяжёлый фолиант, и одновременно с этим снаружи, прямо над крышей дома, небо раскололось от яростного удара грома. Ослепительная вспышка молнии на мгновение превратила библиотеку в призрачный белый склеп, выхватив из теней фигуру, замершую в дверном проёме. Элеонора резко обернулась, едва не задев стол, а ложечка в чашке со звоном замерла, лишившись магической подпитки.

В дверях стоял Филипп. В его опущенной руке тускло поблескивал тяжёлый кубок, который он сжимал так крепко, будто металл мог врасти в его ладонь. Он не шевелился, но Элеонора кожей почувствовала, как комната наполнилась тяжелым холодом. Лампа, стоящая на столе, выхватила из полумрака его лицо: жёсткое, будто высеченное из камня, принадлежащее человеку, который слишком долго заглядывал в глаза Смерти. Левую бровь разрубал пополам глубокий, неровный шрам уходящий к виску и теряющийся в блеклых волосах, которые неопрятными прядями падали ему на плечи. Весь его облик дышал пугающей силой солдата, привыкшего убивать.

Филипп медленно, не меняя выражения лица, шагнул к столу. Оказавшись вплотную, он не спеша опустил взгляд, бесцеремонно оглядывая Элеонору с головы до ног – медленно, цинично, будто оценивая качество дорогого, но не слишком нужного товара. Его глаза, холодные и немигающие, на мгновение задержались на изгибе её шеи, а затем скользнули ниже, по корсажу платья к тонкой талии и подрагивающим рукам.

Когда он снова посмотрел ей в лицо, в уголках его губ проступила та самая жёсткая усмешка.

– Ну здравствуй, – голос прозвучал сухо, с какой-то надломленной хрипотцой. Он сделал долгий глоток из кубка, не сводя с нее давящего, звериного взгляда. – В Уитби говорят, что кровь с рук отца смывается только кровью на руках сына. Моя судьба была предрешена еще до моего рождения.

Филипп криво усмехнулся, и шрам на его брови хищно дёрнулся, искажая лицо.

– И вот я здесь. В двадцать четыре года я стою перед выбором: стать тем, кто обрывает жизни по приказу Короны, или сбежать, прослыв последним трусом и став изгоем до конца своих дней. А ты…ты, кажется, уже сделала свой выбор?! – Он еще раз смерил девушку медленным, тяжелым взглядом. – Что, старик совсем из ума выжил, раз привел в дом молоденькую шлюшку? Надеялся, что твоя невинность поможет ему смыть всю ту кровь, что въелась в его руки?