Библиотекарь для мажора

Глава 6

— Это рабочая форма реставрационной службы, Беркутов. Защищает фонд от микрочастиц вашей уличной пыли, а вашу брендовую кофту от архивного грибка и сажи. Надевайте, не заставляйте меня ждать.

Вздохнув с обреченностью каторжника, блогер натянул серый халат поверх бархатного свитшота. Халат сел на него бесформенным мешком. Плечи обвисли, широкие полы доставали почти до щиколоток, скрывая белоснежные кроссовки. Я зашла ему за спину и сноровисто затянула грубые тесемки на пояснице и шее, едва сдерживая победную улыбку.

Никита повернулся к мутному зеркалу, висевшему возле умывальника. Он долго вглядывался в свое отражение, провел ладонью в нитяной перчатке по растрепавшимся волосам и тихо покачал головой.

— Если Макс увидит эту картину, он выкупит снимок за любые деньги и повесит на фасаде клуба. Я похож на беглого санитара из районного диспансера.

— Вы выглядите как человек, способный принести обществу хоть каплю реальной пользы, — парировала я, вручая ему защитный фартук. — Повязывайте фартук и шагайте за мной. Нас ждет третий ярус закрытого книгохранилища.

Мы спустились по винтовой чугунной лестнице в самую глубину библиотечных подземелий. Ступени мерно звенели под подошвами, вокруг смыкались кирпичные своды екатерининских времен, пахнущие сухой известью, старым деревом и непередаваемым, густым ароматом сотен тысяч пожелтевших страниц. Здесь царила абсолютная, вековая тишина. Любое движение, любой шорох отдавались долгим гулким эхом под сводами.

На третьем ярусе стояли бесконечные ряды высоких стеллажей из черного крашеного железа. Решетчатый пол позволял видеть сквозь перекрытия нижний этаж, создавая странное чувство парения над книжной пропастью.

Сначала мы подошли к боковому верстаку в торце галереи. Там стояла небольшая электрическая плитка и эмалированная кастрюля с водой.

— Перед тем как браться за книги, волонтер Беркутов, приготовим связующий состав. Сегодня нам понадобится свежий реставрационный клей. Будем варить натуральный пшеничный клейстер на водяной бане.

Никита с недоверием уставился на пакет пшеничного крахмала и стеклянную банку с дистиллированной водой.

— Вы варите клей из каши? В двадцать первом веке? Существуют же полимеры, синтетические смолы, суперклей в тюбиках.

— Суперклеем вы можете склеивать сломанные очки в переходе, — оборвала я его умничанье. — В реставрации действует закон обратимости. Любой материал должен сниматься без вреда для старинных волокон через сотни лет. Пшеничный крахмал варится на водяной бане при постоянном помешивании деревянной лопаткой. Никаких комков. Однородная полупрозрачная масса. Берите лопатку и следите за нагревом.

Никита взялся за деревянную ручку. Вода в нижней кастрюле закипела, поднимая густой пар. Запахло нагретым крахмалом. Парень склонился над миской, усердно взбивая густеющую жижу. Но стоило ему отвлечься на скрип чугунной лестницы вдали, как капля кипящего состава брызнула ему на край рукава.

— Черт побери, горячо! — громко вскрикнул он, отдергивая руку.

Я коршуном метнулась к нему, сжала его локоть сквозь плотный халат и зашипела так свирепо, что пар над кастрюлей словно замер.

— Замолчи немедленно! Здесь стены слышат каждый шорох! Если Тамара Ильинична услышит твои вопли, она заставит тебя переписывать устав библиотеки гусиным пером от руки!

Никита прикусил губу, испуганно округлив глаза. Мы стояли вплотную друг к другу, склонившись над кипящей водяной баней. Его прерывистое дыхание обжигало мне лоб, а пальцы под нитяной перчаткой нервно сжимали край столешницы. На липких пальцах белели засохшие потеки мучного клейстера.

— Я просто обжегся, Лебедева, — прошептал он одними губами, едва сдерживая досаду. — Ты дрессируешь меня хуже служебного пса.

— Покажите руку.

Я проверила кожу под рукавом: покраснела, но пузыря не было. Мы подержали запястье под прохладной водой, и только потом я вернулась к плитке.

— Снимайте кастрюлю на подставку. Клейстер готов. Теперь переходим к главному фронту работ.

Я подвела его к дальнему тупику галереи. Возле вентиляционного короба громоздился аварийный завал. Тридцать огромных архивных коробов из толстого серого картона, набитых массивными фолиантами в кожаных переплетах, высились друг на друге в три ряда.

— Вот ваша задача. После ремонта вентиляционной шахты рабочие сгрузили сюда фонд церковно-приходских ведомостей конца восемнадцатого века. Берете коробку, аккуратно переносите к свободному стеллажу, достаете каждый том, обмахиваете корешок и обрезы мягкой бархоткой и расставляете на нижние полки строго по хронологии и инвентарным номерам.

Никита наклонился к первой коробке, ухватился за прорези по бокам и попытался поднять ее одним рывком. Картон затрещал, парень крякнул от неожиданности, и коробка с глухим стуком плюхнулась обратно на настил.

— Сколько она весит? Пуд?

— Двадцать два килограмма, — уточнила я, показав на пометку в описи. — Лучше подхватите снизу: ручки старые. — Бумага ручного тряпичного литья и дубовые доски в переплетах весят порядочно. И помните главное правило. Тишина. Уроните фолиант или загремите полкой, заведующая лично спустится сюда с актом о срыве волонтерства.

Никита скрипнул зубами, подобрался, опустился на корточки и с заметным усилием поднял коробку на уровень груди. Мышцы под серым халатом натянулись. Он дотащил груз до стеллажа, бережно опустил на решетку и снял картонную крышку.

Густое, плотное облако вековой архивной пыли взметнулось в воздух, закружившись в косом луче дежурной лампы.

Никита замер. Его глаза расширились, брови полезли на лоб, а ноздри судорожно дрогнули. Мельчайшие частицы двухсотлетней бумаги и истлевшей кожи попали ему в нос, щекоча чувствительную слизистую оболочку избалованного столичного носа.

— А-а-ап... — начал он, раздувая щеки.

Я шагнула к нему, вцепилась в его плечо и яростно зашептала прямо в ухо.

— Только посмей чихнуть вслух, Беркутов! Задушу собственноручно! Здесь акустика как в органном зале!

Парень выпучил глаза, судорожно зажал нос двумя пальцами в серых перчатках и присел на корточки. Все его тело затряслось в беззвучной конвульсии. Он краснел до корней волос, надувал щеки, мотал головой, его плечи под халатом ходили ходуном. Из зажмуренных глаз брызнули крупные слезы. Он боролся с собственным телом с таким отчаянием, словно держал в руках мину с выдернутой чекой.

Наконец, не выдержав чудовищного напора, он уткнулся лицом в широкую складку собственного рукава и издал глухой, сдавленный хлопок.

— Пф-ф-х!

Звук получился приглушенным, но волна облегчения мгновенно смыла напряжение с его пылающего лица. Он опустился на колени прямо на решетчатый пол, жадно глотая воздух открытым ртом и утирая слезы рукавом.

Я протянула ему влажную салфетку.

— Кажется, ваша корона только что вдохнула восемнадцатый век. Дышите ртом, Беркутов. Нос в архиве — главный предатель.

— Лебедева... ты безжалостный надзиратель, — просипел он, промокая покрасневшие веки. — У меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Почему вы не выдаете людям респираторы?

Я посмотрела на его слезящиеся глаза, потом на повязку, которую сама же забыла выдать. Отличный надзиратель, нечего сказать.

— Мое упущение, — признала я и принесла из подсобки запечатанный респиратор. — Наденьте. Еще двадцать девять коробок, а запасного волонтера у меня нет.

Следующие три часа превратились для мажора в суровую школу смирения. Он перетаскивал тяжелые картонные кубы, аккуратно вынимал потемневшие кожаные тома с медными застежками, усердно обмахивал бархоткой каждый корешок. Серый халат покрылся темными полосами сажи, на подошвах кроссовок лежал толстый слой серого налета, а на лбу блестели крупные капли пота. Руки были испачканы засохшим клейстером вперемешку с архивной пылью.

Я работала рядом, сверяя шифры по каталожной описи. Несколько раз я ловила на себе его угрюмый, воспаленный взгляд. Он явно ждал, что я предложу перерыв или позволю перевести дух на ступеньках. Но я держала лицо бесстрастной каменной маски. Малейшая поблажка вернула бы ему прежнее высокомерие, а мне хотелось выбить из него остатки спеси до единой крошки.

Когда последняя коробка встала на нижнюю полку, Никита без сил привалился спиной к чугунной стойке стеллажа.

— Все. Моя спина вышла из чата. Поясница требует адвоката и горячую ванну.

— Не придумывайте лишних драм, — отозвалась я, захлопывая папку. — Физический труд возвращает человека к реальности. Но нам нужно завершить еще одно важное дело на этом ярусе.

Я подошла к высокой дубовой секции в самом конце прохода. Там, на высоте почти трех метров под потолочным сводом, стоял массивный инвентарный том в темно-бордовом сафьяновом переплете. «Свод описей церковного имущества Московской епархии за тысяча семьсот восьмидесятый год». Уникальная рукописная книга, требовавшая срочной реставрации корешка.

Я придвинула старую деревянную стремянку с коваными металлическими крючьями на стойках. Ступени из темного вяза давно истерлись подошвами поколений архивистов.

Никита выпрямился, стягивая запыленные перчатки.

— Давай я сниму. Ты до нее даже на цыпочках не дотянешься.

— Раритеты подобного уровня требуют профессиональных рук, а вовсе не блогерской хватки, — холодно отстранила я его, ставя ногу на первую ступеньку. — Придерживайте основание стойки и следите, чтобы она не скользила. Это все, что от вас требуется.

Я поднялась на вторую ступеньку, затем на третью. Дерево под подошвами жалобно и протяжно скрипело. На четвертой ступени я потянулась вверх, ощущая легкое головокружение от высоты и спертого подвального воздуха. До верхней полки оставалось полметра.

Никита стоял внизу, обеими руками вцепившись в боковые брусья стремянки. Его лицо вдруг стало предельно собранным.

— Лебедева, стой, — произнес он негромко, но с непривычной, властной тревогой в голосе. — Верхняя ступенька рассохлась. Вон там, у правого паза, глубокая продольная трещина. Слезай немедленно, я сам достану этот том.

— Я почти достала, — упрямо бросила я, вставая обеими ногами на пятую ступеньку.

Пальцы коснулись шершавой кожи фолианта. Книга была огромной, размером с дорожный чемодан, и весила добрых шесть килограммов. Я потянула ее на себя, сдвигая с полки. Медные застежки глухо звякнули о дерево. В этот миг центр тяжести резко сместился.

Раздался резкий, сухой, оглушительный треск ломающегося сухого дерева.

Верхняя ступенька под моей правой ногой с хрустом раскололась надвое вдоль волокон. Опора мгновенно ушла в пустоту. Стремянка накренилась вбок, теряя сцепление с чугунными плитами пола, и со скрежетом поехала в сторону.

Я вскрикнула, выпустив тяжелый том из рук. Мир перевернулся. Я полетела спиной вниз с двухметровой высоты, видя перед собой лишь удаляющийся сводчатый потолок и золотистую пыль, кружащуюся в свете лампы.

Глава 7

Внизу мелькнуло его поднятое лицо. Никита отпустил стремянку и бросился под меня, раскинув руки. Я успела увидеть, как он зажмурился перед ударом.

Удар получился сокрушительным. Вся моя масса обрушилась прямо на него. Парень глухо охнул, воздух с хрипом вырвался из его груди, но его сильные руки намертво обхватили мою талию и спину, смягчая падение. Сила инерции сбила его с ног. Мы оба кубарем покатились по решетчатому настилу, сбивая на пути пустые картонные коробки, и на полной скорости врезались в сложенную у стены гору плотных упаковочных тюков и мягкой реставрационной ветоши.

Сверху с грохотом рухнула стремянка, ударившись о металл соседнего стеллажа. Спасенный сафьяновый фолиант шлепнулся плашмя на соседний тюк ткани, подняв в воздух целое облако пыли.

Наступила звенящая, густая тишина.

Я лежала плашмя на широкой груди Никиты. Мое лицо находилось буквально в пяти сантиметрах от его губ. Винтажные круглые очки слетели во время удара и валялись где-то в стороне на картоне. Без стекол весь мир расплывался мягкими акварельными пятнами, и единственным четким фокусом оставалось бледное лицо парня под моими ладонями.

Его глаза, обычно насмешливые и самоуверенные, сейчас были широко распахнуты. В них плескался неподдельный, первобытный испуг за меня. Его грудь тяжело вздымалась, толкая меня вверх при каждом вдохе, а сердце колотилось о ребра так бешено и громко, словно готово было вырваться наружу. Я чувствовала этот бешеный стук собственным телом сквозь ткань свитера и халата.

Его ладони все еще намертво сжимали мою талию, прижимая к себе. Пальцы вцепились в ткань с такой силой, словно он боялся отпустить меня хоть на миг. От него пахло раскаленным металлом, архивной пылью и тем самым тонким сандаловым ароматом, который теперь смешался с запахом моих растрепанных волос.

Мы не двигались. Время словно застряло в янтарной капле между оседающими пылинками.

В полумраке хранилища я отчетливо видела крошечный шрам у него над левой бровью, темные тени под веками и бисеринки пота на висках. В этот миг в нем не осталось ничего от самодовольной интернет-звезды. Под серым вылинявшим халатом лежал сильный, живой парень, который только что без колебаний принял весь удар на себя, чтобы спасти меня от тяжелой травмы на чугунных плитах.

Его взгляд медленно скользнул от моих глаз к губам. Дыхание Никиты обожгло мою щеку. Он замер, боясь спугнуть это внезапное, пугающее оцепенение.

Кровь мгновенно ударила мне в лицо. Жар залил щеки, шею, уши. Я почувствовала, как слабеют руки, как предательски дрожат пальцы, упирающиеся в его плечи. Нужно было немедленно разрушить этот морок, пока тишина не сделала нас окончательно беззащитными.

Я сглотнула пересохшим горлом и произнесла с легкой хрипотцой.

— Беркутов, ты собираешься держать меня до вечера?

Никита моргнул, словно выныривая из темной глубины. Напряжение в его теле чуть отпустило, но руки разжались медленно, неохотно выпуская мою талию. Кривая, непривычно теплая усмешка тронула его губы.

— Вообще-то я только что спас национальное достояние, — прошептал он с легкой хрипотцой. — Могла бы сказать обычное человеческое спасибо вместо допроса.

— Спасибо, — выдохнула я, торопливо опираясь ладонями о его грудь и вставая на дрожащих ногах. — Спасибо, Никита. Ты... не ушибся?

Он поморщился, осторожно повел правым плечом и сел на тюке картона.

— Жить буду. Ребра вроде целы, хотя ты приземлилась с грацией чугунного утюга. Где твои окуляры?

Он пошарил рукой по ветоши, нащупал тонкую круглую оправу моих очков, бережно протер край стекла рукавом халата и протянул мне.

Я надела очки. Мир снова обрел привычные строгие контуры. Мои пальцы мелко дрожали, сердце все еще гулко стучало в висках, а в воздухе между нами продолжало вибрировать странное, тревожное тепло, от которого невозможно было отгородиться никакими правилами фонда.

* * *

После закрытия библиотеки старинные своды окончательно погрузились в густой синий полумрак. Рабочий день завершился, гулкие шаги последних читателей стихли на парадной лестнице, и тишина в здании стала почти осязаемой. Я вела притихшего, взъерошенного Никиту по длинному подземному коридору в самый дальний угол архивного крыла, где пряталась моя служебная каморка-лаборатория.

Я толкнула массивную дубовую дверь с медной табличкой сектора реставрации.

Каморка была крошечной, но удивительно уютной. Низкие кирпичные своды хранили тепло старинной кладки. Вдоль стен тянулся тяжелый деревянный верстак, заставленный стеклянными банками с сухими минеральными пигментами, прессами для сушки книжных блоков, рулонами бескислотного картона и пучками конского волоса для сшивания тетрадей. Здесь витал особый дух, в котором смешались запахи пчелиного воска, очищенного костного клея, льняного масла и сушеных трав. В углу возле дощатой перегородки стояла старая глубокая чугунная раковина с изогнутым латунным краном, позеленевшим от времени у основания.

Я щелкнула тумблером старой настольной лампы под тяжелым зеленым стеклянным абажуром. Комната мгновенно наполнилась мягким, густым янтарным светом, отбросившим теплые блики на корешки справочников.

— Проходи, волонтер. Снимай свое парадное облачение.

Я стянула с себя рабочий фартук, оставшись в просторном бежевом свитере крупной вязки с высоким мягким воротом, и повесила его на деревянный колышек у двери.

Никита с облегчением развязал узлы на спине и стащил серый халат. Под ним открылся помятый дизайнерский свитшот, но сейчас от прежнего лоска мажора не осталось и следа. Его руки от кончиков пальцев до локтей были покрыты черной въевшейся сажей, на ладонях засохли белые корки мучного клейстера, а на правом предплечье багровела длинная, содранная до сукровицы ссадина. След от сломанной деревянной ступеньки стремянки.

Он подошел к раковине и уставился на свои ладони с искренним недоумением.

— Красота требует жертв, но архивный труд требует донорской пересадки эпидермиса. Мой персональный барбер сейчас упал бы в обморок прямо на свой мраморный пол. Этот маникюр стоил как годовой абонемент в фитнес-клуб.

— Земля и пыль делают человека человеком, Беркутов, — отозвалась я, подходя к умывальнику. — Хватит оплакивать свой гламур. Включай воду.

Никита повернул тугой латунный маховик. В недрах стены глухо загудели трубы, выплюнули порцию ржавого пара, и из крана полилась тугая, прозрачная струя прохладной воды. Парень взял с фаянсовой мыльницы брусок домашнего мыла с сухими цветами лаванды, намылил ладони. Пена мгновенно окрасилась в грязно-серый цвет. Но когда едкая мыльная пленка коснулась содранного предплечья, он зашипел сквозь зубы и резко отдернул руку.

— Жжется, зараза.

— Терпи, герой, — вздохнула я.

Я подошла вплотную, закатала широкие рукава своего свитера до локтей, осторожно взяла его мокрую руку за запястье и направила под струю воды.

Никита замер. Его плечи мгновенно напряглись, но он не отстранился. Мои пальцы, прохладные и привыкшие к тонкой работе со старинными манускриптами, бережно смывали мыльную пену и частицы грязи вокруг раны. Кожа у него на запястье была горячей, под пальцами отчетливо бился частый, сильный пульс.

В тесном пространстве возле раковины мы стояли плечом к плечу. Я слышала, как он сдерживает дыхание, чувствуя каждое движение моих рук.

— Надо же, — произнес он совсем тихо, глядя на наши соединенные под водой руки. — Оказывается, твои пальцы умеют не только размахивать уставом и грозить уголовным кодексом.

— Мои пальцы умеют возвращать к жизни то, что кажется безнадежно испорченным, — ответила я, выключая латунный кран. — И книги, и непутевых блогеров. Держи полотенце.

Я достала из настенного аптечного шкафчика темный стеклянный флакон с хлоргексидином, упаковку стерильных марлевых салфеток и широкий рулон тканевого пластыря.

— Сейчас обработаю. Постарайся не дергаться.

Я смочила салфетку прозрачной жидкостью и осторожно прижала к ссадине. Никита вздрогнул, пальцы его свободной руки судорожно сжались в кулак, но он выдержал процедуру молча, не издав ни звука. Лишь желваки заходили на его скулах. Я промокнула края раны, отрезала ножницами ровную полоску пластыря и аккуратно наклеила поверх поврежденной кожи.

Никита посмотрел на свою заклеенную ссадину, потом поднял взгляд на меня. В его карих глазах больше не было привычной насмешливой дистанции. Там светилось что-то обезоруживающе простое и беззащитное.