В фокусе мажора

Тимур остался стоять у верстака. Его мокрая рука медленно опустилась вдоль тела. Он тяжело перевел дыхание, глядя на меня через рубиновый полумрак. На его лице больше не было и следа светской надменности. Он выглядел ошеломленным, растерянным и до странности живым.

— Не забыл, — тихо сказал он, и уголок его губ дрогнул в кривой, виноватой усмешке. — Закрепитель смывает все лишнее, да?

— Именно, — отрезала я, пытаясь вернуть привычную язвительную интонацию, хотя щеки под кожей пылали так, словно я простояла час у раскаленной печи. — Он оставляет только то, что должно остаться навсегда. А теперь пошли на воздух. Для твоей террасы мне нужны вечерние натурные кадры на открытом пространстве. Здесь мне дышать нечем.

К четырем часам дня Москва окончательно утонула в свинцовых холодных сумерках. Низкое предгрозовое небо нависало над темной рябью реки, а порывистый ветер с гранитных набережных гнал вдоль чугунных оград сухие листья и обрывки газет.

Мы выехали к Крымскому мосту на его черном матовом купе. Машина двигалась по набережной с низким, сытым урчанием многолитрового мотора, привлекая жадные взгляды из соседних рядов, но внутри салона пахло дорогой кожей; теплый воздух от печки отогревал мои колени. Заславский вел спорткар с той пугающей, естественной небрежностью, с какой профессиональные музыканты перебирают клавиши рояля.