Рука к перу, перо к бумаге
- -
- 100%
- +
Золотой порог
Камиле
Пришла пора забыть о прахеНадежд, обид – забыть про всеИ красночерепичной Праге13Воздать за золото ее.Как женщина на одеялеОна в садах своих лежитИ пенным золотом в бокалеМеня одаривать спешит.Она лениво мне щебечет,Она забыла счет веков,И золотые искры мечетИз-под трамвайных проводов.Ее карнизы и колонныСверкают на моем пути,Как золотые медальоныБлестят у женщин на груди.Дворцы на Граде и Градчанах —Как будто сказка ожила.И пляшет золото на граняхУ ваз богемского стекла.Очарование наплыло.И нас, попавших в чудный сад,Ведет по золоту Камила14 —Как мама тридцать лет назад15.Забыв об устали и лени,Услышав Света голоса,Иду я по двумстам ступенямНа колокольню в небеса.И в небесах над Малой СтранойСтою, оглохший и немой.И я охвачен дрожью страннойПеред твоею красотой.Оставив боли и тревоги,Не зная, как тебя воспеть,Стою на золотом порогеНе тщась грядущее прозреть.Реховот, 2—3 Сивана 5761 г.16Финал
Виктории
Когда мои мышцы закончат кругДолгих тяжелых дней,И книга вывалится из рук,И я упаду за ней,Отдав меня попеченью врачей,Прочтите строка за строкойСлова, написанные моейКогда-то сильной рукой.Когда мой мозг, совсем посеревОт серости бытия,Даст лихорадочный перегревИ память спалит дотла.Из дальней коробки достаньте их, —Я это за честь сочту, —Слова, что нашли в нейронах моихФорму свою и судьбу.Когда мое сердце, устав нестиДесятикратный груз,Просто захочет тихо уйтиОт всех моих уз и муз,Тогда сквозь очки, сигаретный дым, —Пожалуйста, без слезы, —Прочтите слова, что напеты моимСердцем полным любви.В них стиля нет, и неярок слог,Да и на талант дефицит,Но верю я, что и мой листок,Как рукопись, не сгорит.И пусть коллеги меня затрут —Я не боюсь огня.И Ваши дети еще прочтут,Какой их мама была.Реховот, 8 Нисана 5762 г.17Похороны дома
Тори умирала. Эд это знал. Тори это тоже знала.
Тори не любила Эда. Эд это тоже знал.
– Метель. Славно.
– Что ж славного, из дому не выйти.
– Пока метель – зима. А до конца весны…
Эд промолчал. Он не любил, когда говорили о неизбежном конце.
– Знаешь, – продолжила Тори, – я буду скучать по тебе.
– Ты о чем?
– Там мы не будем вместе. Мне будет тебя не хватать. Очень.
Эд промолчал. Он это тоже знал: после перехода остаются вместе только любящие пары.
Все было так, как надо. И сам переход, и все сопутствующие церемонии. Односельчане искренне сочувствовали Эду, но прекрасно понимали, что их сочувствие ничего не меняет. Ибо бывший весельчак и трепач Эд замолчал.
И когда, в положенный срок, он вернулся на свой двор, то продолжал молчать.
Соседи, вроде случайно, остались стоять у изгороди. А Эд, словно не замечая их, потрепал бросившихся к нему с веселым лаем овчарок, походил по огороду, зашел в хлев, – соседи позаботились, овцы были сыты и ухожены, – затем прошел в сад: Эд славился своими яблоками и орехами на всю округу, зато поля не держал.
Было ясно, что в саду Эд мог зависнуть до вечера: почки набухали, весна была в разгаре. Но всем не терпелось узнать – что дальше? Войдет в дом или пойдет спать на сеновал?
В одном доме двум хозяйкам не бывать – как и двум хозяевам. Тот, кто оставляет дом нетронутым, объявляет себя вдовцом. Навсегда.
Эд вернулся из сада и спокойно вошел в дом. Как обычно. Соседи повздыхали и разошлись.
Ну что ж, этого должно было ожидать. Недаром девушки спрашивали у парней: «Ты будешь меня любить, как Эд Тори?». И не всякий парень готов был ответить утвердительно.
А жаль. Эд был из хорошей семьи, и сам был крепок и широк в плечах. Разумный хозяин. Да и в схватках с кочевниками показал себя хорошо: умело защищал позиции, под шквальным огнем бил из винтовки как на стрельбище. Правда, преследовать не любил.
Весна была в разгаре, у всех были свои заботы. Эд тоже, казалось, с головой ушел в хозяйство, в свою очередь сходил общественным пастухом, все было как обычно.
Но как-то утром Эд прошел через все село на стрельбище. С винтовкой за плечами.
– Эд-то, Эд?
– Чего это с ним?
– Никак, опять на Пограничье собрался.
– Пару лет уже как винтовку в руки не брал.
– Вот и пошел на стрельбище.
– Да он же коня еще прошлой зимой продал.
– Ничего, на Пограничье дадут. Такому стрелку!
– Да туда ехать – два конных перехода. Пеших, считай, четыре.
– Эд в три уложится.
А на стрельбище было странно.
Эд постреливал. Это никак не был прежний Эд, с руки или с колена выщелкивающий кочевников одного за другим из седел. Это был какой-то очень усталый Эд.
Даже не взяв винтовку на локоть, приспособив какой-то пригорок, Эд лениво постреливал по мишеням. Казалось, результаты его не интересовали – впрочем, грех было жаловаться. Но стрелять, так стрелять, а не перекуривать! А Эд, казалось, был занят трубкой куда больше, чем винтовкой.
Наконец, вволю навалявшись на пропитанной порохом траве, выкурив две полноценные трубки и за все время сделав не более сорока выстрелов, – это Эд-то, способный за час расстрелять три полных подсумка! – Эд уселся на пригорок, вытащил шомпол, достал ветошь и отвертку и начал чистить винтовку. Но и покончив с этим достаточно грязным занятием, он не встал, а набил и раскурил еще одну трубку.
Винтовка лежала у него на коленях, он поглаживал приклад, затвор. Казалось, он баюкает ее как ребенка.
На обратном пути Эд свернул к дому Дуда-Строителя.
Дуд-Строитель получил свое прозвище на Пограничье. Нередко отбитые кочевники обнаруживали у себя в тылу невесть откуда взявшиеся засеки на самых удобных путях отступления. И хорошо, если пустые, а то и с кем-нибудь вроде Эда. Да и сам Дуд стрелял неплохо.
– Привет, – окликнул Дуд. – Зайдешь?
– Да, руки бы вот помыть.
– Элла, принеси помыться гостю!
Элла, старшая дочь Дуда, не заставила себя ждать. Потом, ничего не спрашивая, выставила на стол кувшин домашнего пива, хлеб, соленья, и сказала:
– Мы с мамой готовим обед. Вы останетесь обедать, дядя Эд?
– Спасибо, не откажусь.
Обедать с Дудом было всегда весело и сытно. Казалось, и Эд начал улыбаться, вспоминая Пограничье.
Воздав должное обеду и пиву, мужчины уселись с трубками на крыльце. Дуд начал было насмешничать над соседями, но Эд его прервал:
– Дуд, купи мою винтовку.
Дуд чуть не поперхнулся дымом:
– Ты что, сдурел?
Все знали, что винтовку Эд унаследовал от отца, погибшего, когда Эду было всего пять лет. Семнадцатилетний Дуд лично привез ее и отдал Эду.
– Тебе что, деньги нужны? Винтовка-то старомодная, хотя и хорошая. А денег я тебе и так могу одолжить. Отдашь, когда сможешь.
– Деньги есть, не в этом дело. И так она два года в чулане лежала. Не нужна она мне больше. – Помолчал и добавил: – Тори не любила ее.
– Кого?
– Винтовку.
– Знаешь что, – сказал Дуд после небольшого раздумья, – я, пожалуй, куплю ее у тебя. Не для себя, у меня своя есть, и у сыновей есть, новые. А вот найдет себе Элла хорошего парня, ему подарю.
– Лады. И зайди как-нибудь, у меня еще два подсумка с патронами осталось.
На следующий день под вечер Элла остановилась у калитки Эда. Эд растапливал под навесом плиту.
– Дядя Эд?
– А, здравствуй, Элла, заходи, я как раз чай собрался делать. Будешь?
– Буду, спасибо.
Элла вошла во двор, отмахнулась от весело прыгающих овчарок и прошла под навес.
– Папа извиняется, что не зашел, он сарай чинит…
– Ничего, патроны я тебе отдам. Если донесешь, они тяжелые.
– Донесу. И еще, папа вам табаку прислал. Своего.
За табаком Дуда-Строителя торговцы приезжали из самых дальних краев.
– Спасибо передай своему папе. Я сейчас мигом.
Эд зашел в дом и через некоторое время вышел, неся в левой руке подсумки с патронами, а правой прижимая к груди банки с вареньем. Элла держала в руках чашки, не зная куда поставить.
– Ставь прямо на верстак, по-простому. Вот патроны, а вот варенье: клубничное, малиновое…
– Ой, как здорово! Я очень люблю варенье.
– Ну, и славно. Давай чай пить.
– Дядя Эд, а чего вы плиту из дому вытащили?
– Да просто порядок навожу. Вещи перебираю, дом осматриваю. И сам сейчас сплю на сеновале, теплынь-то какая.
– Очень вкусное варенье. Вы сами варили?
– Сам. Осенью для Тори полный погреб наварил.
Девушка быстро вскинула глаза. Но лицо Эда было совершенно спокойным.
– Вы, наверное, очень любили ее.
– Очень. И сейчас люблю.
– Мало кто умеет любить так, как надо.
– И я не умею.
– Что?!! – Элла вытаращила глаза.
– Тори меня не любила. Уважала, но не любила. И детей у нас не было, почему-то. И… ушла, очень рано ушла. Значит, я недостаточно любил ее.
Элла сидела с открытым ртом.
– Ты лучше на своих папу с мамой посмотри.
– Мои папа с мамой? Да они, бывает, целыми днями молчат. Папа только с гостями разговорчив.
– А зачем разговаривать тем, кто понимает друг друга без слов?
– А жаль, дядя Эд.
– Чего жаль?
– Что вы больше никогда не женитесь?
– С чего ты взяла? Женюсь.
Это было сказано совершенно буднично.
– Понимаешь, человек не создан для одиночества.
– А… а дом?
Эд вздохнул:
– Рука не поднимается. Я сам его строил. И Тори он, в общем, нравился…
Лето стояло жаркое. Как-то утром на всю округу загремел молоток. Эд сидел на крыше и вышибал клинья.
– Решился-таки.
– Хоронит дом.
– И какую же вдовушку он осчастливит?
– Пока – никакую, уж я бы знала.
– Может, не из нашего села?
– И не из нашего я всех знаю. Да он от хозяйства ни на шаг, когда ему.
– Да вон, старшая Дуда-Строителя у него чуть ли не каждый вечер чаи распивает.
– Мала еще, не тявкай. Да он ей как отец родной всегда был…
Вещи лежали под навесом и в сарае, бревна, доски, тес лежали в аккуратных штабелях, слегка присыпанные, по обычаю, песком. Теперь дом считался похороненным. Через некоторое время можно будет счистить песок и из тех же бревен построить новый дом.
Обычно просто восстанавливали прежний. Но Эд явно что-то задумал. Вечерами он мерял шагами двор, что-то размечал, прикидывал. Одолжил лошадей, привез еще бревен, досок, стекол.
И, наконец, позвал соседей на помощь.
– Заноси.
– Куда прешь, дурной?
– А ну, поберегись.
– Что-то у нас, ребята, странное выходит.
– Эд велел так класть.
– Где ты такие окна видывал?
– Хозяин барин.
– А стены-то? Эд, ты никак второй этаж собрался делать?
– Нет. Но чердак будет большой.
К вечеру закончили. Дом получился, как хотел Эд: высокий, светлый, с большими окнами, с высокой остроконечной крышей.
– Дядя Эд, а, дядя Эд?
– Да.
– А на ком вы женитесь?
– Не знаю.
– Но тогда… зачем было торопиться, строить дом, да еще такой?
– Чтоб был готов.
Эд, по своему обыкновению, промолчал, а потом добавил:
– Когда Тори войдет в эту калитку, этот дом понравится ей гораздо больше прежнего.
– Какая Тори? Ваша Тори?
– Какая-нибудь Тори. Прежняя или другая. Тори или… не Тори. Неважно. Моя. Единственная.
Тель-Авив, 29 Адара алеф 5763 г.18Волки19
Моей дочери Наоми
Homo homini lupus est20.
Римская пословица
Выстрел.
Серая тень шлепнулась на лед.
– Зря, дочка, – сказал отец.
– Почему зря?
– Они нас охраняют.
– В каком смысле?
– В прямом. Пока они крутятся вокруг нас к нам не подберутся другие… волки.
Девочка почесала подбородок типично мужским движением унаследованным от отца.
– Ты бы их еще подкармливал.
– А я и подкармливаю. Всякий раз, когда идем на рыбалку, я потрошу рыбу на месте и вываливаю им потроха и головы. Они это уже знают и терпеливо ждут.
– Приручаешь?
– Нет. Именно подкармливаю. Чтобы знали: здесь можно перекусить, но не насытиться. Тогда они останутся охотиться в наших краях, а другие не сунутся. Заметь, я каждое утро выгоняю мужчин на рыбалку, хотя особой надобности нет. День – на западной стороне, день – на восточной. Здесь две разные стаи, наш остров разделяет их.
– Так они что, на вас не нападают?
– Когда рыбачим – нет.
Тем временем, увидев, что стрельбы больше нет, другие волки уселись пировать трупом поверженного товарища.
– Терпеть их не могу.
– Не смотри.
– Папа, а давай, пойдем на охоту.
– Нет.
Это было сказано совершенно категорическим тоном.
– Ну, пап, у меня скоро день рождения!
– Через восемь дней. Но и тогда не разрешу.
– Пап, я видела на правом берегу оленей.
– Я тоже видел. Далеко.
– Не больше трех километров. За ними погнались волки, но не догнали.
– Ну вот, хочешь сражаться из-за добычи с волками? Всех не перестреляешь.
Когда три года назад Дэн Юстис неожиданно объявил, что продает свой бизнес и покупает ферму, удивлению не было границ.
– Ты не фермер, – категорически заявила его жена. – Ты лейтенант морской пехоты, капитан дальнего плавания, магистр геологии, преуспевающий бизнесмен – но не фермер. Я тебе, как психиатр, заявляю.
– А что, фермеры, по-твоему, все психи?
– Наоборот. Полуживотные. У них вообще, по-моему, психики нет.
Но настоящий скандал разразился, когда поехали смотреть купленный Дэном участок.
Это был лесистый остров на большой реке около двух километров в длину и метров шестьсот в ширину. С обеих сторон он омывался широкими рукавами. В северной части бил горячий гейзер – редкость в этих местах. Но главное – он находился посреди заповедника.
Они объехали остров на катере, потом высадились на берег и устроили пикник. Жена молчала, дядя Тедди чему-то улыбался. Дети же – одиннадцатилетняя Нелли, восьмилетний Рем и пятилетний Окк – веселились от души.
Неожиданно жена вскочила:
– Что это там за собаки? На том берегу?
– На том берегу? – Дэн посмотрел в бинокль. – Это не собаки, это волчица с волчатами. Этот лес так и называется – Волчий.
– Ну, с меня хватит, – заявила жена. – Да, тебя никто не признает сумасшедшим. С точки зрения современной психиатрии ты здоров как бык, уж я-то знаю. Но этому есть только одно объяснение.
– Какое же?
– Что как наука современная психиатрия еще в пеленках! – жена перешла на крик. – Где это видано? Ну ладно, я понимаю, неожиданно надоело дело, которому отдал треть жизни, и продается хорошо налаженный доходный бизнес. Я еще могу понять, что тебе захотелось резко сменить обстановку и заняться физическим трудом на свежем воздухе в непосредственном контакте с комарами и навозом. Но в качестве фермы купить кусок леса, который еще корчевать надо, у черта на куличках, посреди заповедника… Кстати, как тебе разрешили? На сколько ты их подмазал?
– Ты же знаешь, я никогда не обсуждал с тобой детали бизнеса.
– Но теперь тебе кое-что придется со мной обсудить.
– Что же именно?
– Тедди, – крикнула жена, – мы тут немного отойдем, последи за детьми, пожалуйста.
Они прошли по берегу, нашли поваленное дерево и уселись.
– Я хочу развод, – заявила жена. – Я хочу развод и половину имущества. Я не хочу, чтобы моих детей воспитывал сумасшедший.
Дэн сорвал травинку, закусил зубами и ничего не сказал.
– Я пойду тебе навстречу. Мне не нужна половина этой, с позволения сказать, «фермы». Я согласна на сорок процентов имущества в денежном эквиваленте. И я отказываюсь от алиментов.
– Дети останутся со мной.
– Что?!!
– Не ори. Ты знаешь меня и моих адвокатов.
– И ты… и ты натравишь этих бешеных собак на меня?
– При таком раскладе? Разумеется.
– Сволочь!
– Спасибо на добром слове. Короче: я продал бизнес немного в убыток, но сумма приличная. Я перечислю тебе одну шестую суммы.
– Почему только одну шестую?
– Потому что в моей семье шесть членов.
– Кого это еще ты имеешь в виду?
– Моего брата Тедди.
– Ну уж он-то точно псих. Как и ты.
– Пока что психуешь только ты. Ну ладно, проехали. На днях ты получишь деньги и можешь уезжать куда хочешь.
– А что ты скажешь детям?
– Ты им все объяснишь.
– Я?!!
– Ты. Ты им скажешь, что… что возвращаешься на юг в свой родной университет, чтобы продолжать научные изыскания прерванные нашей женитьбой. Что тебя срочно приглашают на очень важные исследования общенационального значения.
– Самое интересное, что это хорошая идея – снова вернуться в университет.
– А что касается самой процедуры… Я бы не советовал тебе торопиться. Выпусти пар и приведи себя в порядок.
– Но ноги моей на этом острове больше не будет.
– Зато детям я здесь устрою рай земной. Это я тебе обещаю.
Они помолчали.
– Я не верю, – продолжила жена. – Я просто не верю.
– Чему?
– За кем я была замужем почти пятнадцать лет?
События завертелись быстро, Дэн лично руководил работами. И хорошо, что жена не увидела его дальнейшего чудачества: четырехметровой бетонной набережной вдоль всего периметра острова. И трехэтажного дома с двухэтажным подвалом, похожего на замок, построенного буквально вокруг гейзера.
Но детям дом понравился, хотя большая часть многочисленных комнат осталась запертой. А так им жилось как никому: в школу ездить на быстроходном катере (зимой на легком вездеходе), купаться сколько влезет – и зимой, в гейзере, – учиться стрелять, плавать, возиться с собаками и лошадьми, утками и гусями, рыбачить, зимой бегать на лыжах, а на каникулы летать к маме на юг.
Все шло хорошо. Пока не пришла Большая Зима.
Утром в свой день рождения Нелли встала очень рано. Умывшись и сделав зарядку, она оделась и побежала наверх, в смотровую башенку – ей нравились утренние сумерки.
В башенке уже сидел отец. Закутавшись в свою любимую доху, он оглядывал окрестности в ночной бинокль.
– С добрым утром, папа.
– С добрым утром, дорогая именинница, – отец повернулся к ней, ухватил за уши шапки, притянул к себе и крепко поцеловал. – Поздравляю.
– Спасибо. Ну, и что нового в белом безмолвии?
– Не так уж оно безмолвно. Снова с севера пришли большие стада оленей, волки жиреют, лисам, рысям и куницам тоже перепадает, птицы летают… Меня больше волнует следующее лето – как природа приспособится. Боюсь, многие виды погибнут, им не хватит короткого лета для размножения.
– Пап, а… а наша планетарная ось когда-нибудь встанет на место?
– На прежнее место? Уже никогда. Вообще такие катаклизмы – огромная редкость.
– А что дядя Тедди говорит?
– Что ось стабилизировалась, насколько он может судить.
– А климат?
– И климат, соответственно. Теперь у нас на экваторе будет климат средних широт, а здесь – почти полярный. Нам еще повезло: зима хоть и длинная, но умеренная…
– Пап, смотри!
По льду в их сторону шел человек.
Это был крупный мужчина с большим рюкзаком за плечами. Он широко шагал, слегка проваливаясь в снег.
Два волка метнулись за ним из-за деревьев. Человек обернулся. Волки бросились. Человек сделал несколько резких движений. Волки остались лежать на снегу.
Человек снова повернулся в их сторону. В руке у него был здоровенный окровавленный тесак. Он нагнулся, вытер тесак о снег и пошел вперед с тесаком в руках.
Было тихо. Было по-зимнему очень тихо. И человек шел тихо, даже снег не скрипел. И уже вблизи от острова из-под набережной бесшумно рванулись еще три волка.
Один остался лежать на снегу, два других ретировались. Человек опять вытер тесак, огляделся и убрал тесак в ножны. Затем внимательно посмотрел на остров.
Он простоял так несколько минут, словно делал рекогносцировку. Потом снял рюкзак, положил его на снег, открыл боковые клапана, достал нейлоновый трос с «кошкой», свернул для броска, второй конец привязал к рюкзаку. Достал кусачки, пристегнул к поясу. Вынул из кобуры пистолет, проверил магазин, плавно, без лязга дослал патрон, затем начал навинчивать глушитель…
Выстрел оглушил Нелли. Человек рухнул на лед. Волки бросились к нему.
– Не смотри, дочка.
Она уткнулась в доху. И вдруг тишину прорезал детский плач, потом короткий визг.
Она вывернулась из-под отцовской руки, бросилась к окну. Внизу волки рвали что-то в рюкзаке.
– Папа!!!!!!!!!!!!!!!!!!
– Папа!
Отец повернул к ней каменное лицо:
– У меня не было выбора.
Огромные глаза Нелли были полны ужаса.
– У меня не было выбора, дочь. Ты… ты просто не знаешь, что делается. Выпей воды.
Она оттолкнула его руку, сама налила себе воды, выпила, расплескав полстакана, налила еще.
– Я даже не знаю, как это началось. Помню, мама как раз была беременна Окком, к нам зашел Тедди сам не свой. Вот тогда-то я впервые и услышал о предстоящем повороте оси. Тедди, при всей его безалаберности, прекрасный ученый. Он может часами фантазировать на научные темы, но с конкретными формулами и числами работает очень четко.
Так вот, мама налила чай и оставила нас одних, полагая, что Тедди опять начнет разглагольствовать. К тому же, выборы были на носу, а Тедди и политика… Но Тедди начал с того, что в их обсерватории всех планетологов вдруг взяли в какой-то сверхсекретный проект. Всех, кроме него. Он, конечно, обиделся, пошел к директору – директор только развел руками, произнося слово «контрразведка». Вот Тедди и спросил меня, не знаю ли я кого-нибудь, кто мог бы помочь.
Я его успокоил. Почему его не взяли – ясно: такому трепачу только секреты доверять. Но нюх меня не подвел – что может быть секретного в планетологии? Я и спросил Тедди, а чем они занимались в последнее время. Тут Тедди и выдал про поворот оси. Я ему – стопку бумаги и карандаш. Он исписал десять страниц и вывел убийственный результат: изменение наклона на двадцать один градус за какие-то четыре месяца. И срок назначил: через неполные восемь лет.
Хоть я и знал, что на Теддины расчеты можно положиться как на присягу коммандос, но тут уж я сам полез в справочники и тряхнул стариной в математике. Все сходилось. Это можно было предсказать и пятьдесят, и сто лет тому назад – просто никто не удосужился сделать эти выкладки.
Тедди думал, что их взяли в проект по остановке поворота. Он даже прикинул необходимое усилие и спросил меня, реально ли это. Я перевел килоньютоны в килотонны и получил общепланетную радиоактивную пустыню.
Тут Тедди ляпнул про возможные изменения климата. Я опять кинулся к справочникам. Получилось, что и мы, и большинство развитых стран окажемся практически в полярном климате, что снег будет выпадать даже у экватора и так далее.
Потом Тедди вспомнил, что они уже посылали меморандум министру, где изложили возможные последствия. Ну, результат – все засекретили.
Тогда я позвал маму, рассказал ей и спросил о возможной реакции homo politicus на такую информацию. Она заявила, что нормальный политик этому просто не поверит – как и она не поверила – и решит, что его разводят на очередное увеличение бюджета. «И вообще, – продолжила мама, – выборы на носу, и это для политика важнее всего.»
Видимо, она была права. А засекретил их какой-нибудь ретивый помощник министра – так, на всякий случай. А контрразведка отсеяла Тедди как ненадежного – на наше счастье.
Тут мне и пришло в голову проэкстраполировать события. Получилось, что если срочно не начать принимать меры, готовить инфраструктуру, делать запасы, то все может кончиться очень плохо. Я попросил маму представить возможные модели социального поведения в неподготовленной стране. Она, посмеиваясь, предложила несколько вариантов. Но во всех – полный развал государства и общества. «К счастью, – усмехнулась она, – есть полным-полно странных изданий, которые постоянно печатают подобные страшилки, а планета все-таки вертится.»
Мы с Тедди крепко выпили, потом Тедди ушел. Скоро родился Окк, и, принимая поздравления, меня точила мысль: что будет?
Я снова все перепроверил. И сделал простой ход: написал научно-популярную статью и послал ее – анонимно – в разные места. У нас и за границей. Никто не напечатал. Тогда я послал в те издания, которые мама назвала странными. Три из них напечатали. У одного тут же была отобрана лицензия за всевозможные нарушения, – которых и раньше было навалом, – другое вдруг обанкротилось, а третье просто исчезло. Вместе с офисом редакции – я специально ходил смотреть.
Понимаешь, они печатали любой бред. Те, что исчезли, регулярно публиковали протоколы заседаний Мудрецов Большой Зги из третьей параллельной вселенной. А как напечатали про ось…
Короче, мне все стало ясно. Политики и бюрократы будут молчать, пока планета не затрещит – потому что им нечего предложить. И всем, кому надо, рот заткнут, контрразведка у нас хорошая. А о самих себе они не беспокоятся – к их услугам общенациональные ресурсы. А народ… А что народ? Без вождя народ – толпа. А я не вождь.