Инспектор Лосев. Петля

– В ночь убийства под окнами этой квартиры стояла чья-то черная «Волга», эм двадцать один. Номер не известен. Приехали двое. Один куда-то уходил, второй ждал его в машине. Пока все. Работаем дальше.

Сотрудник кивает мне и выходит.

Сообщение это лишь добавляет пищи к моим сомнениям и опасениям по поводу пути, по которому я иду. Все мои мысли на минуту переключаются на то, что случилось в комнате Веры, и я не сразу понимаю, что сообщает мне Полина Ивановна.

– Ну, заходил один, заходил, – говорит она неохотно.

– А почему же вы его пустили без Веры? – невпопад вырывается у меня.

– Как так «без Веры»? – удивленно переспрашивает Полина Ивановна. – Она ж сама ему дверь отворила. А я так, из кухни только выглянула.

– Тьфу ты! – окончательно прихожу я в себя. – Ну конечно. Он, наверное, раньше еще приходил?

– Да, считай, еще летом.

– Летом?

– Ну да.

– Он что же, один раз всего и приходил?

– Зачем один раз? Не один. Только ничего там не было, – машет рукой Полина Ивановна. – Если бы что было, Верочка мне б сказала. А этот как пришел, так и ушел. Ни имени, ни фамилии, ни кто такой, ничего не знаю. Потому как Верочке он был безразличен. А то бы уж будь спокоен…

– Какой же он из себя, тот человек? – не очень вежливо прерываю я старушку, хотя и не слишком надеюсь на ее память.

Так оно и оказывается. Никаких особых примет во внешности того человека Полина Ивановна, конечно, не запомнила.

– Ну хорошо, – говорю я. – А вот эти три дня, последние? И особенно первый из них, понедельник. Вы можете вспомнить, куда вы в понедельник уходили из дома, в котором часу и по каким делам?

– А чего вспоминать-то? Я и так знаю. У меня каждый день одни дела. Утром, значит, иду за молоком, хлебом. Ну, и там мясца кусочек или куренка. Но это при моей пенсии не часто можно. Да и возраст запрещает. Наш врач, участковый, двадцать лет он, считай, все у нас, дай бог ему здоровья, Валериану Афанасьевичу…

– Значит, в магазины вы утром ходите, так? – снова вынужден я прервать Полину Ивановну. – В котором же это часу получается, в десять, в одиннадцать?

– Ну, считай так, – сухо подтверждает старушка, видимо задетая моей невежливостью.

– А днем гулять не выходите?

– Почему же не выхожу? Выхожу. На бульваре сижу, около метро. Очень там хорошие люди собираются. И поговорить-то приятно.

– Вот и отлично. Теперь к вечеру подойдем.

– Вечером я, милый, дома сижу. Пасьянс раскладываю. Или чего у Верочки читать беру. Но два пасьянса уж непременно. Это меня еще покойная Серафима обучила, светлая ей память. Там уж, как они себе хотят, сходятся, не сходятся, но больше двух ни-ни. Спать себе в колыбельку иду.

– Часов в десять уже спите, наверное?

– А как ты думал? В десять непременно. Давление у меня. Мне участковый доктор наш… Ну, да это тебе не интересно, – Полина Ивановна обиженно поджимает губы.

– Не в том дело, – оправдываюсь я. – Спешу очень. Ведь у нас так: минуту упустишь – за месяц потом можешь не наверстать. Живые люди, они во все стороны разбегаются. Кто куда, знаете. Один через час на работу ушел, а другой через два часа уже в Киеве у дяди.

У меня и в самом деле портится настроение, когда я думаю об этом.

Полина Ивановна снисходительно кивает в ответ.

– Ну, понятно, понятно. Что ж, я вашей работы не знаю? По телевизору смотрела. Это уж я так.

– И последняя к вам просьба, – говорю я. – Посмотрите Верины вещи. Не скажите ли нам, что пропало?

– Ну, всех-то вещей я, конечно, не знаю…

– Что знаете.

– О господи! Попробую. Про остальные вам Нина скажет, Верочкина сестра. Уж она-то все до последней пуговки знает.

Полина Ивановна вздыхает и, опираясь руками о колени, тяжело поднимается со стула.

Мы выходим в коридор, и я поручаю старушку заботам одного из сотрудников, самому деликатному и терпеливому, Грише Воловичу. Он галантно берет Полину Ивановну под руку и ведет в комнату Веры.

Впрочем, Волович не рядовой сотрудник, он начальник уголовного розыска того отделения милиции, на территории которого обнаружен труп Веры Топилиной, и не меньше меня заинтересован в быстрейшем раскрытии этого дела, и спрос с него тоже не меньший.

Воловичу и его ребятам в этой квартире и вокруг нее предстоит еще немало работы. Вот ведь и машина еще какая-то появилась. Интересно, что за машина. Ради одного этого предстоит опросить чуть не каждого жильца окружающих домов. И вовсе не каждый, между прочим, будет от этого в восторге. Вот такая наша работа. Романтики в ней гораздо меньше, чем может показаться с первого взгляда. Словом, дел здесь еще много. Но меня ждут в другом месте, и мне не терпится побыстрее туда приехать.

Простившись с ребятами, я иду по коридору к выходной двери и по пути обращаю внимание на массивный замок, висящий на двери одной из комнат. Случай, надо сказать, уникальный. Такие замки висят на амбарах или индивидуальных гаражах. Методом исключений я прихожу к выводу, что этот замок принадлежит неведомой мне еще Надежде и ее мужу Петру, железнодорожникам, в данное время находящимся в очередных рейсах. Уникальный замок на их двери западает мне в память.

Спустя полчаса я уже стою в толпе прохожих на широченном тротуаре и, запрокинув голову, рассматриваю громадное, из стекла и бетона здание, где еще совсем недавно работала Вера Топилина. Небольшая площадка перед главным подъездом забита машинами, они рычащим стадом вползли и на тротуар позади меня, нас разделяет лишь ряд чахлых, недавно посаженных деревцев, опирающихся на высокие колья, вбитые в землю рядом с ними. Падает густой снег. И сквозь эту движущуюся белую кисею высокое, с зеркальными лентами окон здание кажется сказочно воздушным и почти нереальным.

Я направляюсь к подъезду, сверкающему стеклом и начищенной бронзой, пересекаю огромный, как вокзал, вестибюль, сдаю пальто в гардеробе и на одном из бесчисленных лифтов мчусь вверх.

Далее мой путь лежит по широкому суетливому коридору, устланному красной ковровой дорожкой, мимо высоких дубовых дверей с блестящими бронзовыми ручками невиданной величины и, вероятно, стоимости.

В самом конце этого длиннейшего коридора я обнаруживаю нужную мне комнату и, на всякий случай постучав, но так и не дождавшись ответа, толкаю тяжеленную дверь, которая, однако, распахивается с неожиданной легкостью и стремительностью.

В комнате шумно, и вполне естественно, что мой деликатный стук никто не расслышал. Здесь пять столов и пять девиц, одна красивее другой. При моем появлении пять пар подведенных, лукавых и любопытных глаз устремляются на меня. При этом девушки так приветливо улыбаются, что всякая скованность тут же покидает меня. Я улыбаюсь им в ответ и говорю:

– К вам просто опасно заходить.

– Вам не опасно, – смеется самая бойкая из девушек. – Вы такой длинный.

– Именно, – подхватываю я. – Поэтому мне виднее, чем другим, какие тут сосредоточены опасности. Особенно для холостого человека.

– Женатые иногда тоже пугаются, – весело объявляет все та же девушка и добавляет: – Но вам все это не грозит. Вы же из милиции, правда? И вам нужна Люба?

– Все верно. Удивительно только, как вы догадались.

– Ничего удивительного. К нам такие высокие молодые люди еще не приходили. И из милиции никогда не приходили. Вот мы и сопоставили. А Люба вот. Ждет вас.

И девушка указывает на свою соседку.

Люба, пожалуй, выглядит скромнее всех в этой девичьей комнате. А может быть, на нее так действует мой визит. Это очень тоненькая, узколицая девушка с длинными льняными волосами, которые падают ей на плечи; брови, как и ресницы, сильно подкрашены, щеки, по-моему, тоже, уж очень они румяные. На Любе голубенькая кофточка с длинными, широкими рукавами и тонкая ниточка блестящих бус, наверное, из чешского стекла. Большие Любины глаза смотрят на меня с любопытством и легким испугом.

– Неужели вы по поводу сапожек? – неожиданно спрашивает все та же бойкая девушка.

– Каких сапожек?..

– Сапог-чулок, которые мы с Любой вчера купили, на полуплатформе, – не скрывая беспокойства, объясняет девушка. – Ну что тут такого? Мы ведь просто обегались, пока достали. Один музыкант привез из Испании. Конечно, жутко дорого. Чуть не месячная зарплата.

– И никакого мужа, – насмешливо вставляет кто-то из девушек. – Только мама и папа.

– Перестань, – резко обрывает ее первая и снова обращается ко мне: – И вообще, если хотите знать, тут я виновата, а не Люба. Это я музыканта того нашла.

– Да что вы! – восклицаю я. – Какие еще сапожки? Я даже понятия о них не имею… – И, в свою очередь, обращаюсь к Любе: – Если бы вы были мужчиной, – говорю я ей, – то я бы предложил вам выйти покурить.

– Вы и сейчас можете мне это предложить, – отвечает она, доставая из лежащей на столе сумочки пачку сигарет и изящную зажигалку.

Люба легко поднимается, и я галантно пропускаю ее вперед. У нее совершенно идеальная фигурка и стремительная походка, которую не портят даже огромные, неуклюжие «платформы» на ее точеных ножках.

В коридоре мы действительно закуриваем, пристроившись возле окна, и я уже совсем другим тоном спрашиваю Любу:

– Скажите, вы очень дружите с Верой Топилиной?

– Да. А что случилось?

– Последний раз когда вы виделись?

– Мы?.. В понедельник. Вере пришлось последний день работать. И зарплату надо было получить. А во вторник она собиралась за путевкой. Ей обещали, в Тепловодск.

– Не очень-то подходящее время, а? Конец ноября.

– Что делать. Вере надо лечиться. И Тепловодск ей очень помогает. Но вы не ответили. Что-нибудь случилось?

Я со вздохом киваю в ответ:

– Да, Люба. Случилось. Вера погибла.

– А!..

Люба прижимает ладонь ко рту и смотрит на меня расширенными от ужаса глазами, потом, запинаясь, спрашивает каким-то сдавленным шепотом:

– Как… погибла?.. Что вы говорите?..

– Ее тело нашли утром, во вторник. В котловане одной стройки. Это или убийство, или самоубийство. И случилось вечером, в тот самый день, когда вы ее видели.

– Нет, нет, – машет рукой Люба. – Какое там самоубийство? Она же собиралась лечиться. Она выздороветь хотела. У нее и в мыслях не было, что вы…

Слезы текут по Любиным щекам, она ищет платок, но он остался в сумочке на столе. Тогда Люба отворачивается к окну и судорожно всхлипывает.

С женщинами бывает особенно трудно при расследовании такого рода преступлений. Отчаяние и неожиданность потери захватывают их до такой степени, что они не в состоянии стать помощниками в нашей и без того сложной работе, не могут не только что-либо вспомнить, но даже ответить на самые простые вопросы.

Мне приходится задать Любе один и тот же вопрос два или три раза, пока он до нее доходит, и она рассеянно отвечает:

– Я не помню…

– Ну, вспомните, – настойчиво повторяю я. – В котором часу вы с ней виделись?

– Часа… часа в два, наверное. Во время обеда.

– О чем вы с ней говорили?

– Ну, я же не помню! – с болью восклицает Люба. – Не помню! Как вы не понимаете?..

– А вечером? Она не говорила вам, что собирается делать вечером?

– Не говорила, – резко отвечает Люба.

Я делаю паузу и затем продолжаю разговор уже совсем другим тоном. Я как-то интуитивно чувствую, что в таком состоянии, в каком находится Люба, человека надо встряхнуть, каким-то толчком вывести из охватившего его тупого отчаяния.

– Вот что, Люба, – сухо, почти официально говорю я. – Вы что же, не хотите, чтобы мы нашли преступника?

Люба так стремительно поворачивается ко мне, словно я ее ударил. На лице ее проступают красные пятна.

– Вы что?.. – губы ее дрожат. – Вы что говорите?.. Как вы смеете… так говорить?..

– Почему же вы так себя ведете? – продолжаю наступать я. – Почему не хотите отвечать на мои вопросы? Почему вы не хотите ничего вспомнить? Вы что, не понимаете, как это сейчас для нас важно?

– Да, да, – говорит Люба, словно просыпаясь, и проводит рукой по лбу. – Вы правы. Я постараюсь… Но это все так ужасно, так неожиданно…

– Тем не менее возьмите же себя в руки, – говорю я сердито. – Неужели вы такая слабая? И еще одно поймите: нам дорога каждая минута. У нас такая работа.

– Ну хорошо… – через силу говорит Люба и до боли закусывает губу. – Спрашивайте. Ну, что же вы?..

– Вспомните ваш последний разговор с Верой.

Люба снова отводит взгляд в сторону окна и, хмурясь, некоторое время молчит, потом медленно начинает говорить:

– Вера сказала, что завтра поедет за путевкой… что это большая удача… что напишет мне, как приедет… что… Ах, да! Что она все-таки перейдет на другую работу, что ей трудно на этой…

– Кем Вера работала?

– Секретарем у нашего зама.

– У товарища Меншутина?

– Да.

– Как его зовут?

– Станислав Христофорович. Вон его кабинет, – Люба указывает рукой. – Раз, два, три, четыре… пятая дверь налево.

– Спасибо. Ну, а что еще Вера говорила в тот раз?

– Еще?.. Что же еще?.. – Люба старается сосредоточиться. – А-а, вспомнила. Вечером она собиралась позвонить сестре в Подольск. Проститься. Заехать к ней она уже не успевала. Потом… потом что-то постирать собиралась в дорогу, что-то починить. Она одно платьице купила, оказалось длинно, а так как на нее сшито.

Вот это уже существенно. Выходит, вечерняя прогулка и встреча не были запланированы заранее. Значит, тот человек неожиданно зашел за Верой или вызвал ее по телефону. И Вера очень заторопилась. Она не успела поесть, не успела даже выложить из сумочки документы и деньги. Да, скорей всего, это было так.

– Скажите, Люба, а что за человек была Вера? Только постарайтесь быть объективной, хорошо?

Девушка снова поворачивается ко мне и горячо говорит:

– Знаете, я сама над этим часто задумывалась. Вера была чудесным человеком, просто чудесным. Она совершенно не умела лгать, ну, совершенно, представляете? И в то же время… она была не то что скрытной, а… ну, как вам сказать?.. не болтунья, в общем. Ей, например, можно было доверить любой секрет, понимаете? Тут у нее был какой-то… прямо мужской характер. Твердый, понимаете? И еще она была ужасно верным другом. Она готова была чем угодно поделиться, все отдать, если надо. Такой подруги, если хотите знать, у меня больше никогда не будет, никогда…

У Любы начинает дрожать подбородок.

– А у нее был кто-нибудь? Она собиралась замуж?

– По-моему, кто-то у нее был. Но она мне ничего об этом не рассказывала. Ну, ни словечка.

– Он москвич?

– Я же вам говорю, ничего не знаю. Я вот ей про все рассказывала. А ее спрошу… Она только махнет рукой, и все. «А, Любаша, не стоит об этом». Но знаете что? Замуж, по-моему, она не собиралась. Так мне кажется.

– А где вы с ней бывали? – спрашиваю я. – В каких компаниях?

– Знаете, ни в каких. Я ее ну никак не могла никуда вытащить. Так, в театр ходили, в кино. Дома болтали, чай пили.

– А кто еще с вами бывал?

– Ну, иногда мои знакомые.

– И никто не пытался за Верой ухаживать?

– Ой, что вы! Еще как пытались. Только Вера какой-то равнодушной оставалась. А это сразу мужчина чувствует. И реагирует. Верно?

– Да, конечно, реагирует, – невольно усмехаюсь я.

– Поэтому я и догадалась, что у нее кто-то есть. Раз такая она к ним ко всем равнодушная.

Люба оказывается очень непосредственной и искренней девушкой и, видимо, действительно любила Веру. Впрочем, Вера это, кажется, вполне заслуживала. Но характер у нее был сложнее, чем у подружки. И мне надо его понять. Только тогда можно будет понять и поступки, а может быть, и угадать их.

– Скажите, – снова спрашиваю я Любу, – а с кем Вера еще дружила, кроме вас?

– С Катей, – убежденно отвечает Люба. – Это ее школьная подруга. Очень славная девушка.

Однако ни фамилии, ни телефона этой Кати она не знает. С ней Люба встречалась лишь у Веры, и то не часто.

– Последний вопрос, – говорю я. – Вы не знаете, почему Вера хотела уйти с этой работы?

Люба пожимает плечами.

– Ей было трудно, тут вечная беготня.

– Она вам это говорила?

– Ой, что вы! Но я это прекрасно понимала. Я сама одно время работала секретарем.

– Ну, как сама Вера объясняла вам, почему она хочет уйти с этой работы?

– Как? Вот что устала, что… ну, так конкретно она больше ничего не говорила.

Люба немножко растеряна.

– А вы не знаете, – снова спрашиваю я, – как к ней ваш начальник относился?

– Станислав Христофорович? Он вообще очень деловой, справедливый, выдержанный, и все его уважают.

Люба оглядывается. Мимо нас снуют люди.

– И Вера уважала?

– Наверное. Мы об этом с ней не говорили.

– Не ухаживал он за ней?

– Ой, что вы! Он же совсем пожилой, – Люба скромно опускает глаза. – Ему, наверное, пятьдесят лет. И у него семья.

Я невольно усмехаюсь.

– Всякое, знаете, бывает.

– Да, да. Конечно, бывает. – Люба оживляется. – Я тоже знаю такие случаи. Ей двадцать, а ему пятьдесят. И безумный роман. Прямо как Мария и Мазепа. Помните? – Она слабо улыбается. – Только тут ничего подобного не было. У любой нашей девочки спросите.

Я смотрю на часы. Подошло время моей встречи с товарищем Меншутиным, о которой я еще утром с ним условился. Поэтому я прощаюсь с Любой, и она, застенчиво кивнув мне в ответ, исчезает за дверью.

А я направляюсь по коридору к кабинету Меншутина.

В приемной обращаю внимание на девушку, сидящую за столиком секретаря. Совсем юная, худенькая, стриженная «под мальчика», с тщательно выложенными на висках локонами, в красивом черном платье, она строга и совершенно неприступна, всем своим видом она как бы говорит входящему: «И не думайте ко мне приставать с глупыми и неслужебными разговорами, я очень занята, у меня очень важная работа, и мне не до пустяков». Но эта чрезмерная строгость идет у нее, как мне кажется, от непривычки к новой работе, к окружающим людям, от неуверенности в себе. А вообще эта девушка любит смеяться, но сейчас ей страшно, я по ее глазам это вижу.

Чтобы не смущать юную секретаршу, я выполняю ее немой приказ и сдержанно прошу доложить начальству о моем приходе. Девушка бросает на меня по-детски любопытный взгляд и торопливо исчезает за дверью.

Интересно, что ждет за этой дверью меня. Я знаю, всякие служебные неприятности, ссоры, взыскания, иной раз несправедливые, обычно тяжело переживаются людьми. И если психика чуть-чуть неустойчива, если легко ранима, то последствия здесь могут оказаться весьма тяжелыми.

Но вот секретарша снова появляется передо мной и с подчеркнутой строгостью приглашает пройти к своему начальнику. Смешная девочка.

Кабинет товарища Меншутина светел, просторен и солиден, стены отделаны под ясень, огромное, во всю стену, окно, под ногами пушистый синий ковер, удобная, тоже светлого дерева мебель, в длинном книжном шкафу под стеклом мерцают золотом корешки энциклопедий и других толстых и почтенных справочников.

Меншутин оказывается высоким, почти с меня ростом, грузным человеком с мясистым, загорелым лицом, короткими темными усиками и большими залысинами на лбу, нижняя губа у него чуть отвисла, что придает ему несколько заносчивый и пренебрежительный вид. Одет Меншутин добротно и модно, даже несколько франтовато, с претензией, пожалуй, на излишнюю моложавость. Такой, наверное, любит хорошо пожить, вкусно поесть и поухаживать за молодыми женщинами. И всегда очень доволен собой. Счастливое чувство. Впрочем, все это мне, возможно, и кажется. Вид у Меншутина сейчас деловой, сосредоточенный и в то же время приветливый.

– Прошу, прошу, – говорит он, встречая меня у самой двери, и широким жестом указывает на мягкие кресла и круглый столик в стороне от огромного письменного стола, заваленного бумагами.

Я опускаюсь в одно из кресел. Напротив меня располагается Меншутин, небрежно перекинув ногу на ногу. Он вынимает из кармана пиджака пачку «Кента», угощает меня, затем предупредительно щелкает передо мной заграничной газовой зажигалкой. Закурив сам, он с удовольствием откидывается на спинку кресла и любезно, но чуть снисходительно осведомляется:

– Так чем могу быть полезен, уважаемый товарищ?

– Дело в том, Станислав Христофорович, – говорю я, – что три дня назад погибла ваша сотрудница Вера Топилина.

– Что?! – едва не подпрыгивает в своем кресле Меншутин и, подавшись ко мне, неуверенно переспрашивает: – Погибла?..

– Да, – утвердительно киваю я. – Погибла. Пока еще только не ясно, убийство это или самоубийство. Ведем расследование. В связи с этим я и приехал к вам.

– Но позвольте, позвольте! – взволнованно восклицает Меншутин. – Откуда может взяться самоубийство? Молодая, красивая, психически нормальная женщина. Это же нонсенс. Абсурд. Она что же, письмо оставила?

– Нет, письма мы пока не обнаружили.

– Ну, вот, видите. Но как же это все случилось, скажите, ради бога? Какой ужас, какой ужас…

Он нервно затягивается и стряхивает пепел в хрустальную пепельницу на столике. От его самоуверенности и снисходительности не осталось и следа. Он даже растерян, и ему требуется немало сил, чтобы снова взять себя в руки. Мое сообщение оглушило его.

Тем временем я очень коротко сообщаю об обстоятельствах гибели Веры. Когда я кончаю, Меншутин, уже придя в себя, безапелляционно объявляет:

– Это убийство. Уверяю вас. Посудите сами…

И он пускается в наивные, пустые, абсолютно дилетантские рассуждения, но с таким видом, будто он сообщает мне и растолковывает необычайно тонкие и глубокие умозаключения и вдобавок снисходительно поучает, как надо работать.

Есть, знаете, такой тип людей, который я, кстати, терпеть не могу. Они считают, что все знают лучше всех, что могут поучать кого угодно: врача – как лечить, гидростроителя – как надо строить плотину и как не надо, режиссера – как ставить спектакль, летчика – как водить самолеты, писателя – как надо писать книги, шахтера… Словом, кого угодно. Вот сейчас он поучает меня. И в отличие от всех других, которые могут послать его ко всем чертям с его советами и поучениями, я этого сделать не могу. Он мне нужен для моей работы, и я заставляю себя быть с ним терпеливым и вежливым.

Но, хотя и очень вежливо, я все же вынужден прервать поток его рассуждений и поучений.

– Простите, Станислав Христофорович, – говорю я. – Но не смогли бы вы мне охарактеризовать Веру?

– Веру? Пожалуйста, – охотно откликается Меншутин. – Это была чудесная девушка. Мягкая, добрая, спокойная. Мы с женой в ней души не чаяли. Свои-то, знаете, разлетелись.

– Вера бывала у вас дома?

– Да, да. Случалось.

– Какие-нибудь поручения?

– Не только. Иногда просто завозил ее на чашку чая. Лиза всегда была рада. Это моя супруга. Елизавета Михайловна. Так, знаете, по-семейному вечер коротали.

Загорелое, грубоватое лицо Меншутина с фатоватыми усиками и капризно оттопыренной нижней губой внезапно становится добрым и даже растроганным. Он, наверное, в общем-то, неплохой человек.

– Вера рассказывала вам о себе?

– Да, конечно.

– Она была замужем?

– Замужем?.. Нет. По-моему, нет, – Меншутин пожимает плечами. – Правда, она работала у меня всего два года. Может быть, до этого… Не знаю.

Действительно, я задал не очень удачный вопрос, скорее на него могла бы ответить Люба, а еще точнее – Полина Ивановна. А Меншутину откуда это знать. И я перехожу на более знакомую ему область:

– Скажите, а как Вера работала?

– В общем она справлялась. Правда, ей было нелегко. Мы ей все время помогали с путевками.

– Она, кажется, и сейчас собиралась на курорт?

– Да, да. Вот и сейчас помогли.

– О ее дружеских связях вы, наверное, ничего не знаете?

– Нет, признаться. Это как-то не обсуждалось.

– А были у нее какие-нибудь неприятности по работе?

Меншутин усмехается.

– Вы никак не можете отбросить мысль о ее самоубийстве, я вижу. Ну, разве не ясно…

– Мы должны проверить все, Станислав Христофорович.

– Ну что ж, ну что ж. Проверяйте. Воля ваша. Тратьте попусту время, если угодно. Но на работе у нее серьезных неприятностей не было. Это точно. Мелочи, конечно, не в счет. Что-то сделает не так, что-то забудет. Редко, но бывало. Да и с кем не бывает? Все это сущие пустяки, уверяю вас. А вообще Веру у нас, если хотите знать, любили. И со всеми у нее были превосходные отношения. Нет, нет, как хотите, но это убийство.

Меншутин гасит докуренную чуть не до фильтра сигарету, энергично раздавив ее в пепельнице, и тут же достает новую. По всему видно, что он не на шутку расстроен. И это вполне понятно. Только бы не лез больше со своими дурацкими поучениями.

Что ж, больше у меня вопросов нет, и надо прощаться. Меншутин мне мало симпатичен. Впрочем, я не сомневаюсь, что на мои вопросы он ответил правдиво. А это все, что меня интересует. Я чувствую потребность хоть час посидеть где-нибудь один и подумать, перед тем, как идти на доклад к Кузьмичу и к следователю прокуратуры Виктору Анатольевичу Исаеву. Мне просто необходимо спокойно подумать.