Наэтэ. Роман на грани реальности

Глава 4. Покорение покорённого

Они ехали почти час – на другой берег реки, разделившей громоздящийся по её берегам город, в машинёшке было холодно, и Наэтэ стала бить дрожь по всему телу, его тоже – плечи ходили ходуном, тонкий серый свитер и «рубашечка» не согревали, а липли холодной жестью. Она наклонила голову ему на плечо и прижалась, сколько было возможности. Руки она сжала в замочек и держала между ног, у колен. Яркие большие глаза её были как цветное холодно-светло-коричневое муранское стекло. Застывающие слезинки выкатывались из них с трудом, заторможено, губы её дрожали на холодеющем лице, но – странно – оставались тёплыми, тёмно-розовыми, её дыхание хотелось вдыхать, как сладкий окрыляющий озон, веселящий газ… Его куртка плохо спасала её от холода, но всё же спасала… Как мгновенно всё произошло…

Наконец, он уже открывал ключом дверь своей «конуры» – на третьем этаже старой кирпичной пятиэтажки. В его районе таких было много, в них раньше селили работников близлежащих заводов, от которых, по большей части, в связи с развитием торговли, рекламы и дизайна, остались одни корпуса, используемые теперь под склады и торговые площадки… Открыв дверь, он за руку завёл Наэтэ в маленькую прихожую. Её глаза снова засветились влажным сияющим светом, но никуда не смотрели и, словно, освещали весь тёмный закоулок прихожей. Она продолжала дрожать. Его охватила такая жалость к ней, что он закусил губу, и из его глаз чуть снова не посыпались слёзы.

– Наэтэ, миленькая, – сейчас, сейчас, я согрею тебя. – Её била крупная дрожь. – Пойдём, пойдём скорее…

Он провёл её в комнату – восемнадцатиметровую по площади «залу» – прямо в куртке, усадил на диван, который у него всегда был разложен, так как старый, сломанный и не складывается. Она продавила его, как медная статуя, а ноги… ноги заняли полкомнаты. Он скользнул глазами – со страхом – в сердцевину открытых почти «до основания» бёдер. «Там» темнел холод. И… о, Боже! – её ноги в туфлях были все мокрые – выше щиколоток, – тонкие «телесные» колготки, сливавшиеся с кожей, серели мокрыми разводами. Он бросился на колени, желая снять скорее с неё эти белые туфли, потом внезапно раздумал.

– Сейчас, сейчас.., – побежал в ванную комнату, дверь которой выходила в прихожую, врубил горячую воду, – обжигаясь, налил в глубокий пластмассовый таз – до половины, потом разбавил холодной водой, и, чуть не падая, вытащил его в комнату, поставил рядом с ногами Наэтэ. Затем осторожно стянул с неё эти «принцессины ботинки» и опустил потихоньку одну за другой её ступни в горячую воду. Прямо в колготках. Она смотрела на него сверху, и из её глаз начинали снова равномерно течь слёзы… Он глядел на неё снизу вверх, стоя на коленях. И губы его дрогнули, готовые вторить её слегка ломающимся губам, а глаза – вслед за её глазами – опять стало «заливать»… Он подхватился, бросился в смежную маленькую комнатку, где стоял платяной шкаф, стал выкидывать из него всё, пока не вытащил единственный свой лёгкий, тёплый, очень «ласковый» и огромный бело-зелёный плед, подаренный родителями ещё на свадьбу. Он редко им укрывался, только когда в квартире было холодно, а сейчас подтащил его, путаясь в нём, к Наэтэ, которая продолжала сидеть в тяжёлой куртке. Обхватил всю её, как есть – в куртке, пледом со спины, закутал и накрыл онемевшие её ноги – как можно ниже колен, чтобы они полностью были закрыты, – так что угол пледа оказался в тазе с водой. Обнял её под коленями, обхватив пледом икры, потом лёг головой в её ноги, и стал дышать горячим чуть не под живот ей…

Наэтэ резко, прерывисто вздыхала, роняя слёзы, замотанная ужасным образом, поверх куртки, в этот плед. Всё реже и реже вздрагивая… Она смотрела, приоткрыв рот, на затылок Анрэи, его спину, а он стоял на карачках и в буцах, которые так и не снял: когда? – и не верила, что какой-то человек уткнулся в её ноги лицом, громко дышит… Ещё два часа назад всё было иначе, всё было ужасной, гибельной, но реальностью, а это… Это – мечта. Иллюзия… Она закусила губу до боли, и слёзы полились так сильно… Потом кое-как высвободила одну руку – вторую не могла – и стала гладить его голову, лёгонько, дрожащими пальцами, перебирая его тёмно-карие, слегка волнистые густые волосы. Анрэи не стригся, как «эти», шиповские, почти под ноль, оставляя вместо волос жёсткую, как у свиней, щетину…

Они представляли собой совершенно нелепую «композицию». Её ноги в горячем тазу, в котором плавает кусок одеяла – она закутана им так, как мужчины «умеют» (в кавычках) упаковывать новогодние подарки, – да ещё она и в куртке, которая, скорее броник, кольчуга, а не куртка. Он, извернувшись над тазом, стоя на коленях и в буцах, утонул головой в её ногах… Такое может только случиться – не придуматься и не присниться.

…И она вдруг что-то произнесла – плача. Анрэи услышал «счастье»… Потом они сидели молча, пока дыхание обоих не стало почти ровным… Иногда только она резко и невольно вздрагивала, как человек долго до этого плакавший. Счастье, наверное, выглядит именно так, не иначе… Кругом была квартирка – скорее, бытовка, чем жильё, потому что Анрэи и быт-то какой-никакой не успел ещё наладить… И Наэтэ в этой не ремонтированной сто лет каморке смотрелась, как залетевшая в чулан с рухлядью сияющая звезда.

Они сидели так до онемения, вода в тазу остыла. Наконец, она стала пытаться высвободиться из пледа. Анрэи поднял голову, сел на коленях и помог ей… Волосы её спутались и закрывали сейчас часть лица, но тем ярче горели глаза, тем «иконописнее» были прямой, нежный её нос, чуть «округленный» на кончике, и тонкое переносье… Он восхищённо и поражённо смотрел на неё. Она чуть опустила глаза – словно бы давала ему насмотреться на себя, любоваться собой… И только шмыгала носом иногда.

– О, Боже, Наэтэ, – спохватился он, – давай твои ноги сушить… Давай снимем с тебя эту куртку, – и почувствовал на себе свои буцы-ботинки – неуместные, мешающие.

Пока он возился с тяжёлыми своими буцами и затёкшими ногами, которые его плохо слушались, Наэтэ достала свои в колготках ноги из таза с водой и поставила на ковёр-палас, который, слава Богу, у Анрэи был и покрывал почти весь пол в комнате. Затем сбросила куртку, встала и, задрав платье, начала стягивать колготки привычным движением рук – не стеснялась как будто Анрэи… Приспустив колготки, села опять на диван. И тут Анрэи, не ожидая от себя такой прыти, подскочил к ней, нежно захватил и отстранил её руки и стал осторожно снимать с её ног этот «лишний лак». Открыв даже рот – от близости её тела, кожи… Он медленно освободил её ступни от прилипшей к ним мокроты, затем стащил с себя тонкий мягкий свитер и стал их «промокать», вытирать досуха… А она словно подавала ему десерт – свои ноги… В квартире стало темно, так как и на улице уже стало темно, – он забыл даже о свете, который можно включить. И она тоже не говорила: почему темно?

Отнеся таз с водой, и бухнув разом всю воду в ванну, он принёс ей свой длинный тёплый халат. Она как будто ждала этого и заранее была готова просунуть руки в рукава. Он подал ей его со спины – халат, она завернулась в него, не снимая платья, будто ей по-прежнему не хватало тепла, и так стояла к нему спиной – близко-близко. Без туфель она была вровень с ним, его лицо утонуло в её волосах, и он снова дышал их ароматом. А руки свои он положил ей сзади на плечи, – лучше сказать, они сами положились, и на её плечах была лишь тяжесть его ладоней, а сами руки он держал «на весу». Она приняла это так, будто он делал это уже не раз… Так они стояли некоторое время, потом она повернулась к нему лицом, и её губы оказались рядом с его, а её глаза поглотили его глаза, как океанская толща… Ещё секунда, и он сойдёт с ума, начнёт целовать её губы и всю её, всю!..

Но она тихо-тихо прошептала, вдыхая в него тёплый медовый озон своего дыхания:

– Анрэи, нас найдут, – это был то ли вопрос, то ли утверждение.

– Нет, сказал он тоже шёпотом, – никто не знает, где я живу.

Её губы снова начинали плакать. Лоб, веки, глаза болезненно напряглись, голова опустилась чуть ли не под его подбородок, плечи, грудь стало подёргивать.

– Наэтэ, Наэтэ, Наэтэ, – он пытался «ухватить» её плач и откинуть его от неё, как приставшую кошку, – повторяя и повторяя её имя. – Тихо, тихо, – не плачь, пожалуйста.

Но она уже кусала губы, слёзы уже выталкивались изнутри её глаз, и она снова склонила голову на его плечо, – как тогда, когда они стояли в курилке… И обняла его.

– Не бросай меня, пожалуйста, не бросай!

– Нет, нет, Наэтэ…

Он обнимал её, гладя её волосы… И горел уже, как лампочка, готовая взорваться от того, что в неё подали ток такой силы, на который она не рассчитана. Шептал горячечно:

– Тебя невозможно бросить… Как можно тебя бросить? – И вот тут вот на этом вопросе у него «предательски» задрожали губы, а глаза – опять «замироточили»…

– Они найдут нас, найдут, – они всегда всех находят, – говорила Наэтэ, – но они уже не отнимут моего счастья. Оно уже было, было…

Она дышала глубоко и аритмично… Подняв голову и приблизив лицо своё совсем вплотную к его, она сказала вполголоса:

– Мы уже были вместе.., Анрэи, – эти часы они у нас уже не отнимут, не отнимут. И если я умру – я умру, зная, что была счастлива!.. Что я жила, что у меня был ты…

И она совсем горько-горько заплакала…

– Анрэи, пожалуйста, не бросай меня… Пообещай мне, ты обещаешь?

– Клянусь, Наэтэ, – клянусь, – он повлёк её и усадил на диван, а сам сел рядом, наискось от неё, – так что колени их были плотно прижаты друг к другу…

Она продолжала:

– Не клянись, просто пообещай, пожалуйста…

И давай опять плакать и плакать, давая такую волю слезам, которой у них ещё не было. Её губы стали мокрыми и снова мучительно ломались. От них исходила такая сила беззащитной её красоты, что Анрэи просто встыл в них…

– Что они сделали с тобой, Наэтэ? – наконец, он с трудом выговорил этот мучивший его вопрос.

– Я не далась ему, он бы не взял меня никогда, – никогда, – слышишь? – она плакала и судорожно «вздыхивала», и говорила, говорила. – Он ударил меня, – схватил за волосы и ударил… головой об стол… Я сказала, чтобы он не смел меня лапать, я его толкнула изо всей силы.., я сказала, что ненавижу его грязные бани, и никогда туда не поеду… Меня не били никогда, меня так не оскорбляли, на меня не говорили такими грязными словами… Слова ранят, они режут, как ножи, и они все у них в крови и гнили…

– Наэтэ, миленькая, зачем ты пошла к нему, зачем?

Слёзы застили её глаза, она опустила голову низко-низко, – так что волосы опять закрыли её лицо полностью.

– Он обещал мне защиту, он говорил, что мне ничего почти не надо будет делать, – всхлипы и резкие судорожные вздохи рвали её слова на части, – а я мно-го у-ме-ю делать, я хоро-шо знаю компью-тер, языки… А он гово-рил, что я буду ук-рашением его фирмы, – я буду с ним на деловых вст-речах и праздниках, – и это для него – гла-вное… У меня здесь никого нет… Я нигде не могла рабо-тать дол-го, – ко мне приставали, или ненавидели меня… А я хочу чтобы меня лю-били, – и она опустила голову ещё ниже, и плача, сотрясаемая рыдательными судорогами, продолжала:

– Я хочу, чтобы со мной разгова-ривали, – никто со мной не раз-говаривал, – с куклами даже разговаривают, с кошками, соба-ка-ми, а со мной – нет… А я ведь интересный собеседник, – правда, я многое знаю…

Анрэи и плакал вместе с нею, и чуть не улыбался – от умиления, от этого оттенка «резюме» в её горькой жалобе на мир, на людей. Впервые в жизни кто-то заставлял его одновременно и плакать, и улыбаться… А она продолжала:

– Он обещал мне много платить, а мне не нужно много денег, мне не нужны вещи, дорогая одеж-да, я хочу ход-дить голой, я бы ходила голая по лесу… Я люблю лес, я люблю всех, всех… Я бы беседовала… с ними, помогала им… Я хочу, чтобы мною восхищ-щались, я хочу нравиться, мне не нужны вещи, мне не нуж-ны деньги, – она снова и снова это повторяла, – даже выгнулась вся, и упирала на «ы» – не нужнЫ, не нужнЫ, – плакала, плакала…

Внезапно Анрэи сказал:

– Наэтэ, я люблю тебя, – и его слёзы вмиг высохли, а лицо стало почти суровым, – это произошло неожиданно. И для неё, и для него.

Она замерла, полуоткрыв рот. Только дышала прерывисто, подняв голову и глядя мимо него. Как будто эти слова «пришли» не от него, а со стороны… Она дышала и молчала с минуту, наверное. Потом посмотрела на него… Комната была полна бликов от горевших на улице фонарей, окна его квартирки выходили на проспект. Но глаза её светились не отражённым светом, а сами по себе, источая мягкий и яркий дневной свет. Они вновь, как до этого в офисе, смотрели друг другу в глаза, как заворожённые. И она сказала, губы её подрагивали:

– Как мне хорошо в твоих глазах – мне там так уютно, спокойно, – можно я там буду жить? – слёзы кап-кап… Я вся туда залезу – с ногами, и ты меня оттуда не выгонишь… – И плач её вновь усилился. – Я буду их лелеять, как свой дом, это и будет мой дом…

– А в твоих глазах, – ответил он ей, – хорошо моей душе… Наэтэ, миленькая, я умру за тебя, – он уже не понимал, что говорит.

– Нет, нет, – она затрясла головой, – не умирай, я не разрешаю тебе, ты должен меня слушаться, слышишь?..

Он плакал, она плакала. И вдруг она прошептала, тихо, почти неслышно:

– Я тоже люблю тебя… Пожалуйста, не бросай меня, – и снова стала плакать на пределе, почти в голос.

Он не выдержал и, вскочив с дивана, снова встал на колени и упрятал голову в ногах её, обхватив её «по кругу» крепко-крепко. Она гладила его голову некоторое время, потом постаралась поднять её, чтобы видеть его лицо. Он, не вставая с колен, поднялся и смотрел на неё. Она гладила его лоб, волосы, всхлипывала, и тоже смотрела, смотрела на него… В её глазах были слёзы, а во взгляде что-то такое: я съем тебя, и ты будешь всегда со мной.

– Анрэи, Анрэи.., – она повторяла и повторяла его имя, – ты красивый, ты очень красивый…

– Я? Красивый? Да я такой, как все, ниже среднего даже. – И его кольнуло воспоминание о жене, которую увёл его смазливый товарищ.

– Не спорь со мной, – сказала она, – я, конечно, красивей тебя. А ты будешь мой красивый абизьян, – понял? – и, перестав было плакать, снова начала.

Его ладони лежали на её коленях, и он чувствовал под халатом, который их укрывал, пульс её артерий…

– Наэтэ, – я убью его, если он… Убью! – он говорил это совершенно серьёзно, и с решимостью, которой раньше у него никогда не было.

– Нет, нет, – не надо никого убивать, – пожалуйста! – она тоже говорила это серьёзно – она поверила ему! – Не надо, давай лучше любить друг друга…

И она опять опустила голову и почти в голос плакала.

Они признавались друг другу в своём счастье, рыдая. Их чувства, начав свой «бег» всего несколько часов назад, «шли и шли» по нарастающей. Он уже целовал её колени, руки, и подсел к ней, – их лица были совсем близко, а полуоткрытые губы уже искали поцелуя…

И вдруг Наэтэ, словно её поразила внезапная мысль, стала повторять:

– Они убьют нас. Они убьют нас… Они убьют…

– Нет, нет, – я спасу тебя, я не отдам тебя им…

– Они все неживые, – говорила она дрожащим голосом, – они питаются чужими жизнями… Они страшные. Они убьют, они убьют нас… Они убьют нас…

И он вдруг осознал, что её начинает колотить истерика, что сейчас её схватят судороги, падучая!.. И он бросился на неё, и зажал в объятиях так, что она почти не могла дышать, повалился с нею на диван, – на неё!

– Тихо, тихо, тихо, Наэтэ!

Она же с неимоверной силой начала биться в его руках, под ним, – так что сбросила бы его и с себя, и с дивана:

– Они убьют нас!! Они убьют нас!!! – она уже дико кричала. Он перевернулся на спину, и так смог удержать её – на себе, захватив её спину в стальной обруч рук.

– Наэтэ, миленькая, тихо, тихо, успокойся! – и целовал, целовал её лицо, её прыгающие губы. – Тихо, тихо, тихо! Я с тобой, они не знают, где мы, тихо, – правда, не знают!.. Тихо, тихо…

И он едва-едва осилил её, удержал на грани такой истерики, которая может что-то сломать в мозгу, стать эпилептическим припадком… Она всё ещё повторяя «они убьют, убьют нас, убьют!..», стала стихать. А он на каждое её «убьют» говорил, словно отбрасывая летящие в них камни:

– Нет, нет, я спасу тебя, спасу… Это они умрут, а мы – будем жить… Наэтэ, маленькая моя, девочка, солнышко моё неземное, – пожалуйста, успокойся, – пожалуйста, ты со мной, со мной, и я тебя никому не отдам… Успокойся, успокойся, – пожалуйста, миленькая, хорошая моя…

Он осторожно перевернул её на бок, потом встал, подхватил на руки, усадил к себе на колени и, обняв крепко-крепко, держал, целовал, шептал ей:

– Наэтэ, я люблю тебя, я умру за тебя, – тихо, тихо!.. Всё будет хорошо, всё – вот увидишь…

Наконец, она смогла что-то сказать – с трудом слова выходили из неё:

– Я лю-б-лю те-бя…, не-не-не б-бр-о-сай меня, па-па-па-жалуйста…

Он уже опять плакал.

– Что ты, Наэтэ, что ты, нет, нет, не говори никогда этого, не говори, – я не брошу тебя, что ты, миленькая…

И… она начала засыпать. У него на коленях, роняя голову и вспугиваясь, словно боялась заснуть, боялась, что «они» придут за нею, когда она будет спать…

– Они не убьют нас? – уже тихо, на грани сознания спросила она.

– Нет, нет, моя девочка, – нет!..

И она отключилась у него на коленях, в его руках. Он некоторое время держал её, целовал, целовал, гладил. И шептал ей, в неё:

– Спи, моя хорошая, спи, успокойся, всё будет хорошо, – а сам ронял и ронял слёзы.

Наконец, он её уложил, как есть – в халате и платье, на пустой диван, и хотел было пойти за подушками и поднять с пола плед, чтобы укрыть её, как она встрепенулась, открыла глаза и стала искать его руками:

– Нет, нет, не уходи, ляжь со мной, не оставляй меня…, пожалуйста…

И он тоже, в чём был – в рубашке и брюках, лёг рядом с нею, а она повернулась к нему лицом, и он – к ней, и так дыша ему в губы почти, опять быстро отключилась…

Всё бешено колотилось у него внутри… Наконец, молот сердца стал бить его реже, реже… И он не заметил, как сам отключился, обняв Наэтэ…

Среди ночи его разбудил её страшный крик, даже визг – она, вскочив, сидела на диване рядом с ним, и жутко кричала, закрыв лицо руками.

– Наэтэ! Наэтэ!! – он мгновенно сам перешёл на крик…

Она, отняв руки от лица и открыв рот, часто дышала.

– Мама, мама, – повторяла она… Потом посмотрела на него.

– Анрэи, – и громко заплакала, – мне приснилось! Мне приснилось!

– Наэтэ, миленькая, – он тоже сел, начал целовать её губы, едва их касаясь, глаза, гладить волосы, – ты здесь, ты у меня, я с тобой, с тобой… Успокойся, всё хорошо…

– Мне приснилось, – уже тихо говорила она…

Они снова легли, как лежали, повернувшись друг к другу лицом…

Глава 5. Соблазнение соблазнённого

Анрэи проснулся от того, что в своём сне он был с Наэтэ, – как будто они где-то в другой жизни совсем, где много глубокого голубого света неба, зелени, которая на этом фоне была такой яркой, как в раю, наверное, – и Наэтэ смеётся и завлекает его, она в светло-светло-голубой тунике, которая на фоне тёмно-тёмно-голубого неба кажется почти нежно-серебряной, а её светлые русые волосы – почти золотыми… И они обнимаются, и он не может сдержать желание… И вот, проснулся – от этой невозможности «сдержать желание». «О, Боже, – как юнец, – только и подумал он. – Наэтэ, ты у меня уже и во сне, а не только наяву…». Они лежали уже по-другому на его чудном, скрипевшем всеми пружинами, диване – она к нему спиной, его лицо в её волосах, – лежали, прижавшись друг к другу – где у него «впуклость», живот, там у неё «выпуклость»… Она крепко и тихо спала… Он минуту, наверное, боялся пошелохнуться, потом почти резко встал… Посмотрел на спящую Наэтэ… Её бёдра, защищённые надёжно его халатом, высились холмом, который до сладкой боли хотелось обнять, целовать, взобраться на него – как на настоящий холм, усыпанный цветами, и в травах, – там упасть и пропасть…