Наэтэ. Роман на грани реальности

Затем встал с болезненной гримасой на лице, как будто его отдирали по живому, от собственного тела – от Наэтэ… У него в квартирке не было телефона, а свой карманный, мобильный, он бросил на работе…

Перед входной дверью, за которой начинался чужой и чуждый мир, то есть подъезд, он ещё раз крепко обнял тёплую, почти горячую Наэтэ – так, что её грудь на секунду стала его лёгкими… Она ласково, почти невесомо целовала его глаза – дыша аритмично носом, – как плакала почти. Он всего лишь выйдет в подъезд, чтобы найти какого-нибудь соседа с телефоном, а расставались они, будто он улетает надолго, за океан, на войну…

Закрыв дверь, за которой оставалась Наэтэ, он увидел почти «въяве», как она припала к этой двери с другой стороны, прижавшись к ней щекой и ухом, – как в её глазах загорячели слёзы…

«Я быстро, быстро, Наэтэ, – сейчас!» – заторопились в его голове слова… На своей площадке, где было ещё три квартирки, его не ожидал успех, никто ему не открыл. Поднимаясь на четвёртый этаж, он решил тупо биться в каждую дверь, обходя их «справа налево». И… ему сразу же повезло. Дверь «соседу» открыл мужик лет сорока, почти лысый, из квартирки пахнуло резким кошачьим духом, застарелой неприбранностью, – точно живёт один… И да, вот он кот, серо-полосатый, появился в прихожей, выгнул спину… Мужчина явно нещадно пил, периодически, и потому в лёгкую открывал двери «посетителям»… Общая «видуха» и хозяина – он был в классически грязных обвисших трико и майке, бывшей белой, – и его жилища резко контрастировала с благообразной вежливостью этого мужика.

– Да, пожалуйста, проходите, звоните…

Анрэи облегчённо вздохнул, и поблагодарил Бога за этого человека. Телефон аж дисковый! – к старьёвщику не ходи, – в прихожей, на тумбочке, цвета… бывшего бежевого… Боже! – неужели на свете есть Наэтэ? рай? – и он вот тут, этажом ниже!.. Два мира, два разных мира! Один – сияющий, полный любви, жизни, хрустальных надежд… А второй – тоска с не выветриваемым кошачьим запахом, запустение, жалкость… И он, Анрэи, мог бы стать таким мужиком – в будущем, и манеры благообразные сохранил бы, наверное, тоже…

«Наэтэ! Наэтэ!» – билась птица в клетке его сознания опять… «Для Наэтэ!»… Это становилось у него кодовым словом – «для Наэтэ!», которое заставляло его преодолевать себя, своё нежелание хоть на секунду остаться без неё, служило шифром, открывающим и соседские двери, и двери в мир. Мир теперь казался ему сном о злой чужбине… Или деревней – спившейся, выродившейся, умирающей, по которой катаются пьяные захватчики на подержанных тракторах-иномарках, как оборзевшие немецкие солдаты на мотоциклах, не ведающие, что Небо – близко, и оно падает, и раздавит их, перемешав с железом и грязью их «белий булька» тел… «Для Наэтэ!» – это команда, которой его воля, не считающаяся уже с собственной его жизнью, подчиняется беспрекословно. За Родину – за Наэтэ! Его Родина – Наэтэ…

Юра, его давний приятель, с которым они бок о бок работали – года два – в местной редакции федеральной газеты, в пору, когда Анрэи был женат и даже, казалось ему, счастлив, относился к нему с некоторой недоверчивой ехидцей, – впрочем, дружеской вполне. В те моменты особенно, когда Анрэи приходилось перехватывать у него мелкие суммы денег, до получки.

… – Привет! – и Юра начал:

– Андрюха, ты вообще где? ты знаешь, что тебя ищет полиция? Уже неделю ищет, – мне звонили… На работе тебя потеряли… Родителей твоих нашли, брата.., они тебя тоже ищут!.. Ты куда делся?.. Какая-то братва ко мне приезжала, всё как положено – глаза мутные, пальцы веером… Я им говорю – да я только что из командировки, две недели меня в городе не было, ничего не знаю, не видел, не слышал, здрасьте до свиданья! Ты чего вообще, что с тобой?!.. Чего натворил?

Анрэи был ошарашен… Но не тем, что его все ищут, а тем, что он – Андрюха, он даже не понял, что это – ему и о нём… Он от этого расстроился и заволновался настолько сильно, что потерял дар речи, – Юра что хочет сказать, что Наэтэ – это Наталья Викторовна?.. Он даже чуть не спросил его об этом… Братва… Всё хуже, чем он ожидал, даже «подготовленный» страхом и ужасом Наэтэ перед этим вурдалаком – «Сергеем Семёновичем», «братаном», Шипом… «Боже, Боже, – забилось у него – нет, не сердце, а вся грудная клетка, – не выдать Наэтэ, место, где они прячутся»… Как легко раствориться в большом городе! – просто снять квартиру на окраинном массиве – без телефона и в «чёрную» – и никому не сказать адреса… Но как же легко и обнаружить себя!..

– Слушай, Юр, – со мной всё в порядке. А почему меня ищут? – я вроде никому не должен, никого не убил…

– Ну, заявили на тебя, наверное, – пропал. Ушёл покурить и не вернулся… Говорят, с какой-то девушкой на руках, её тоже ищут… Что за девушка, – Лепов? – Он уже ехидничал. – Увёл у какого-то братана?

У Анрэи в голове началась лихорадка, тяжёлая малярийная: «О, Боже!». А от страха опустилось в буцы сердце: «Сформулировал, молодец, так и есть…». Анрэи стал соображать: «На руках, девушка… Почему на руках? – на ногах». Чуть не сказал: «Не на руках, а на ногах», – но вовремя прикусил язык… Ну да, верно, он носил Наэтэ на руках с первого взгляда… Нет, не то, – ну да, имеется в виду «на руках» – значит, опекал… Ну да… И кто такой «Лепов»?.. «Ах да, это же «Андрюха», – то бишь я, нет – не я.., а он… О, Боже!..». И тут в его мозгу прозвучала команда: «Для Наэтэ!», – и сознание быстро-быстро завертелось в нужную сторону.

– Юра, послушай меня внимательно. Никакой девушки я не знаю, что за чушь?.. Короче – я живой, здоровый и опять неженатый.

Юра засмеялся:

– Ну, слава Богу! Родителям звонил?.. Я успокаивал их, как мог – мама плачет, отец спрашивает, может ты уехал куда, или загулял. Ну, загулял, говорю – бывает, или влюбился, лёг на дно… Ну, вот так вот немного успокоил. Звонил всем тоже, искал тебя… Почему-то все вдруг начали тебя искать… Давай, колись, что случилось?

«Все начали искать… Ещё бы – все, как ты, начали всем звонить», – подумал Анрэи.

– Юра, да ничего не случилось, – сказал он, а сам забеспокоился о родителях, они жили за четыреста километров, в соседнем областном центре, – ага, как же им позвонишь без телефона и денег, но не в этом дело – он забыл про их существование! И стал дальше гнать пургу – развесистую, чушевидную, но правдоподобную:

– Я тебе потом расскажу, что да как. У меня тут чёс хороший намечается. Столица в гости зовёт – на работу, сайт один большой, местную редакцию создают. Говорят, приезжай для начала к нам, за свой счёт, потом оплатим проезд, если собеседование пройдёшь, а ты его пройдёшь – сто пудов, раз зовём…

И тэпэ.

Юра не стал ждать «про сайт».

– Денег, что ли, надо?

– Ну да – займи недели на две на три штук тридцать.

– А чего так мало? – он ехидничал, – в столицу едешь, надо штук сто, у меня столько нету…

– Да не, – начал оправдываться Анрэи, почти краснея, что порет такой бред, – причём, это взбредало на язык само, тут же, без подготовки, вот не думал ни о чём таком, а говорил… Однако он осознал, что ниточку ухватил ту самую, которая от Юриной души и кошелька. Газета, в которой они работали, чуть не загнулась от обрушения котировок в стране – рекламодатели зажали деньги. Банки, которые у них пиарились, шлангами прикинулись. Это, впрочем, их обычное состояние – с какой стороны ни подкатишься, с такой и шланг, хоть и набитый распирающей его «водой» – деньгами. А поливать засыхающий огород, который люди зубами пашут, отказываются – пустить деньги в оборот через товар, ссуды беспроцентные, кредиты дешёвые… И потому лопаются. От жадности. И поделом, так и надо – лопайтесь банки, большие и разные… Словом, их с Юрой сократили, на улицу выкинули, как и многих. Юра ударился во все тяжкие, чтобы найти работу в другом «дорогом» федеральном издании, – нашёл, молодец. И он поймёт Анрэи, – он знает, что любой нормальный «корреспондент» этого желает, и не помочь он не может. Если поверит. Даже если не поверит – поможет. Потому что Анрэи помог ему тогда, три года назад, устроиться в их редакцию… Юра вон уже и на машине рассекает, на подержанной иномарке, и денег у него всегда было больше, чем у Анрэи – батрачит налево напропалую, без зазрения совести, не противно ему…

– Не, не, – Анрэи стал сама сдержанность, продуманность, ответственность, – хватит тридцати, двадцать у меня есть. – (Ого!).

– Всё равно мало.

– Хватит.

Анрэи чувствовал, сколько можно просить у Юры, можно б было сто, он бы сто спросил – они у Юры, может, и есть. Но это СТО, для Юры – сакральная сумма, она просто должна у него быть, она – залог его доброго расположения к людям и мирного, то есть равнодушного, сосуществования с действительностью, – ты меня «не того самого», и я тебя «не это самое»… Поэтому он может дать тридцать, не больше.

Помолчав чуть, Юра сказал:

– Ну, дам я тебе тридцать, больше не могу, приезжай – домой ко мне, вечером. Посидим, я коньяка возьму. Расскажешь, чё там у тебя…

Вот это было самым сложным моментом: убедить Юру, чтобы подъехал он, к условленному углу дома – какого-нибудь, поблизости. Анрэи не мог оставить Наэтэ, он был уверен, что она – голоногая и босая – так и будет стоять, прижавшись щекой к двери, шмыгая носом и роняя слёзы, пока он не вернётся из «похода» по соседским квартирам, а что уж говорить о каких-то его отсутствиях вечером… Это нереально. Ужас охватывал её даже от мимолётного одиночества – она начинала трепетать, её полуденное лицо-солнце начинало темнеть… «Не бросай меня!» – и плакала. «Боже, Наэтэ, – ну зачем тебя обидели, зачем?! – да разве можно тебя бросить? Разве можно бросить Эдем, чтобы пойти в киоск за мерзким пивом? Разве можно бросить „яхту миллионера“ ради подержанной иномарки? Разве можно чего-то хотеть в этой жизни, кроме тебя? Как можно бросить твои губы ради „поцелуя“ этого мира, этого задрипанного гомика, с „подержанным“ подкрашенным ртом, из которого летят мухи? „Бросить“ тебя, Наэтэ, можно только в одном случае: погибнуть, чтобы спасти тебя, умереть, чтобы ты жила, пойти в преисподнюю, чтобы ты пошла в рай…».

И Анрэи начал нести такую околесицу…

– Юра, подъедь сейчас, если можно, – адрес такой-то, угол дома такого-то… Ты за рулём?.. Я в мыле весь, успеть бы, самолёт вечером, ещё то надо, то…

Он врал, врал и врал… Юра не верил его словам, но верил его настрою. Настрой совершенно однозначный: не помочь нельзя.

– Ладно, – сказал он, наконец, – жди. Ровно через час…

– Хорошо…

Анрэи уже начал вздыхать с огромным облегчением и радостью, как вдруг его словно поленом по затылку ударили: сколько сейчас времени? У него и часов-то не было, кроме, как на мобильнике, который он оставил в офисе… И какое сегодня число?

– Подожди! – он крикнул в трубку, – через час, это во сколько? – Но было уже поздно.

Потом сообразил, что у лысого соседа с котом может узнать время, число, день недели, месяц… Какой год – неважно, но он даже это не знал, – вернее, забыл…

«Сегодня» оказалось четверг, 25 ноября. Он вспомнил, что был в офисе 11-го… Всего четырнадцать дней? Так мало ещё? они «побыли» с Наэтэ. Так мало? Анрэи поморщился, как от боли. Сосед даже обратил внимание: проблемы?

– Да нет, наоборот.

Что бывает наоборот проблем? Наэтэ. Но этого не скажешь, не объяснишь.

– Можно ещё в одно место позвонить?

– Да звони, звони, сколько надо. – Сергей, – он протянул руку, знакомиться.

– Анрэи.

– Андрюха?

– Ну, вроде… – А сам подумал: «Да пошли вы все…».

Второй друг был ему брат, фактически. Были знакомы с нуля лет, их родители дружили, по жизни, с досвадьбы ещё, которую они и справили в один – не день, а месяц.

– Мих, привет! Это я…

Миха был станочник-многодеревщик, токарь с большим слесарным кругозором, монтажник кирпичей высшего разряда, электрик с непомерным стажем. Широкий специалист узкого профиля, словом. И работал на богатеньких принципиально. Не торопясь и за большие деньги, – за качество брал… Качество и правда было, любил тщательно и красиво всё делать. Сейчас он работал у одной ушлой торгашки, строившей по городу сауны и маленькие гостинички с интимом для вип-персон, где отдыхали всякие Шипы с подельниками, проститутками и депутатами – местные и приезжие. Она дружила с сутенёрскими «холдингами и корпорациями», арендовала под молодёжные клубы с диджеями и наркотой всякие площадки… Императорша дешёвых развлечений, – не по деньгам дешёвых, а по содержанию. На людских пороках поднимала деньги, и ещё – на дорогой импортной одежде для детей бизнесменов… Объектов у неё по городу предостаточно, всё строила и делала страшно дёшево, хотя ярко, – выжимала и ужимала сметы так, что Михе там работы было ремонтной всегда завались. У него – своя мастерская даже, на одном из объектов, и он там натурально жил. И у него тоже деньги водились – чаще всегда, чем иногда. И, главное, он не будет спрашивать – «зачем»? И даже «когда отдашь»? Сколько сможет – даст, когда сможешь отдать – отдашь.

– Пятнашку могу занять.

Анрэи двадцать просил.

– Я машину в рассрочку взял, – объяснил Миха.

«И он – на машине», – подумал Анрэи.

– Деньги пока можно не отдавать, – Миха имел в виду очередной платёж за машину, – хотя я и отложил… Ну, когда сможешь – вернёшь. В крайнем случае позвоню тебе… Приезжай.

Всё, как и думал Анрэи. Даже то, что к Михе придётся ехать – через весь город, на левый берег реки. У Михи всё просто – тебе надо, ты и приезжай. Оставить Наэтэ одну надолго… Вот этого его разум ещё не мог вместить… Миха и знать не знал, что Анрэи – в розыске. Никто ему не звонил – не предполагают, что у Анрэи в друзьях «простой работяга», не пересекались их орбиты ни в каких местах, что касается работы… Решать всё нужно было быстро. Весть о том, что Анрэи нашёлся, разлетится мгновенно, раз его все ищут, и дойдёт «до кого надо» за сутки. Значит, западня вокруг них с Наэтэ сомкнётся моментально. Страшная картина, которую он себе представил, когда с Наэтэ «на руках» бежал из офиса в одной рубахе и тонком свитере – как братва заталкивает её в подержанную Шипом иномарку, – не позволяла ему расслабиться…

Когда он вернулся из «похода» по подъезду, Наэтэ снова повисла на нём – не закрыл он дверь даже, – обхватив его коленями, зажав его руками и ногами с такой силой, что у него из глаз брызнуло…

– Наэтэ, миленькая, – сказал он дрожащим голосом, – кажется, всё получается…

Она вздрагивала – грудью, вжатой в него, – и эта дрожь уходила по всему его телу в пятки…

– Анрэи, – не уходи от меня, не уходи, – пожалуйста! – глаза на мокром месте, целует его, вися на нём, вросши в него всем весом… Так он её пронёс «на руках» – до дивана… Она завладела им – повалила на диван, как есть в брюках, рубахе, ботинках, и прижала его сверху собою.

– Не пущу тебя, я не могу без тебя, не оставляй меня, пожалуйста!… Мне хочется выть, я плачу без конца…

Она плакала. Горько. Лёжа на нём. Укрыв его лицо волосами своими, – плакала ему в ухо, висок. Словно её сильно-сильно обидел кто-то – только что… У Анрэи рвалось сердце.

Как он может оставить её? – на час, на два, на три!

– Наэтэ, миленькая, – тихо, тихо, – он сам не мог удерживать себя от слёз.., – всё будет хорошо…

Они лежали так долго, он её почти успокоил… И тут его шибануло: Юра! С деньгами! Уедет ведь, если он опоздает, и что? – опять оставлять Наэтэ? Нет-нет… Часов нет, Боже!.. Она сверху смотрела на него опять – как утром, когда они проснулись… Он гладил её волосы.

– Мой, мой.., Анрэи, – говорила она, шмыгая носом…

– Наэтэ, надо идти, – с болью вышло из него, – а то провороним своё счастье.

У неё опять в плаче искривились губы, всё лицо – мука и безысходность горя на нём…

– Я быстро, правда, – тут недалеко…

Он ждал Юру минут двадцать – раньше пришёл, от страха, что проворонит. Мог бы с Наэтэ ещё побыть… Когда он сел к нему в машину, Юра долго мучил его рассказами о том, как нужно вести себя в столице, он теперь там частый гость – то на летучки летает к ним, то на стажировки… Анрэи бесцветно поддакивал, всё время разглядывая картину ужаса на своём внутреннем «экране», – как Наэтэ, сжавшись до невозможности в комочек, сидит в углу дивана у стенки, поджав колени к подбородку, и дрожит – «брошенка», «подкидыш»… Он так и оставил её, когда уходил. Она даже ничего ему не сказала, не проводила даже… Она и правда – боялась, боялась страшно. Что он выйдет и не вернётся. Этот страх был сильнее её. «Боже мой, миленькая, Наэтэ, – мы справимся с этим, справимся… Я с тобой, с тобой…».

– Ну, ладно, – закруглил Юра, доставая пачку денег, перетянутую резинкой.., – Лепов, – решил он послушать Анрэи, так как его очередь теперь – болтать, – так что за баба там? Говорят, тебя с нею видели, когда ты её куда-то вёл под локоток… Колись, давай, – засмеялся он.

– Да откуда я знаю? Там у нас баб столько, – только в нашем кабинете восемь штук. Мало ли с кем я хожу «под локоток» по сто раз на дню, – ответил Анрэи, желая поскорее закончить тему. – Да и не только я. Там на три директора-мужика по сто восемь девок-процентщиц, и все локоток подставляют… Ну спутали меня с кем-то… Ну бред.

– Да ладно, – добродушно хлопнул его по плечу Юра, – будто понимал, что Анрэи «шифруется», – все мы бабники, всё нормально…

«Все да не все, – подумал Анрэи, – я – нет». И представил себя голым в бане с восемью «девками-процентщицами» из своей конторы – маленькую Машу с большой грудью, кривоногую Оксанку с аэродромной спиной, толстоватую Ольку – телеса потряхиваются, как желе… И ему жутко стало до изморози… И жалко их. Наэтэ рядом с ними, как Ника Самофракийская рядом с пигмеянками неказистыми. «Их бы на пару лет в Гималаи, на Тибет, – подумал он, – на выправку. Душевную. Смотришь, и красота бы в них проступила. Хоть какая-нибудь…».

После Юры Анрэи сразу же поехал к Михе – на автобусе, деньги теперь у него есть – ездить…

Отсутствовал он почти четыре часа. На обратном пути его прошибал горячий пот – так он страшился за Наэтэ.., так не мог вынести этой «картинки» – клубочек Наэтэ в углу дивана, у стенки…

И когда он вошёл в комнату, а на улице уже темнело, и в комнате было так тоскливо-серо, что взвыли все кошки на душе, Наэтэ всё так же – клубочком – сидела в углу дивана, у стенки, и дрожала… На него блеснули её намученные глаза.

– Анрэи.., – только и проговорила она тихо, срывающимся голосом… Он сел рядом, прислонился лбом к её коленям и заплакал.

– Любовь моя…

И так они сидели долго. Пока совсем не стемнело… Потом он её отласкивал, отмаливал, отогревал, отцеловывал с головы до лодыжек и пяточек, просил у неё прощения… Пока, наконец, она не стала прежней, не расслабилась, не улыбнулась – вымученно, обессилено, не ответила на его ласку…

«Как же остро она переживает одиночество, гораздо острее, чем я, – думал он, – как она могла жить, как могла защитить себя?.. Как же ранят её – обида, оскорбления, слова… Ты – восторг, Наэтэ, ты – власть, ты – моя любовь, – я не оставлю больше тебя, – слышишь? Слышишь?»…

Их «мирок» долго восстанавливался, как после тяжёлой болезни, камнепада – поразбившего улицы и машины… Он, кажется, впервые вспомнил, что в квартирке есть электрический свет. Включил. Наэтэ стала, как на полотнах Пикассо – безобъёмным рисунком в этом свете… Он принёс с собой разной еды, настоящий кофе, вкусный чай… Он что-то готовил на кухне, всё роняя. А Наэтэ сидела на узкой табуреточке, сдвинув голые колени, смотрела на него безотрывно, и шмыгала, шмыгала, время от времени роняя слёзы… Он же всё приговаривал:

– Сейчас, моя миленькая, сейчас…

И делал то же самое – носом и глазами.