Закон Мёрфи в СССР
- -
- 100%
- +
В этот момент появилась Тася: принесла гренок, обжаренных в яйце с молоком и посыпанных сахаром, каких-то вареньев и джемов, сушек, плитку шоколада, чашки… Я вскинулся ей помочь, но был остановлен понимающим взглядом девушки и едва заметным жестом руки. Повезло мне с ней, определенно!
Мы с Исаковым выставили с подноса на стол угощение, и Владимир Александрович проговорил:
– А вы, Таисия Александровна, к нам присоединитесь – почаевничать? – голос его источал мед.
– Ну уж нет! Вы тут про всякие мужские ужасные ужасы разговариваете, мне от них спится плохо! – она усмехнулась, поправила платок вокруг шеи каким-то типично женским движением и ушла в дом той самой летящей походкой, помахивая пустым подносом…
Кажется, Исаков был сильно впечатлен, потому что завис на некоторое время, провожая Тасину фигуру глазами, и я даже начал было нервничать – мне еще влюбленного Третьего секретаря ЦК КПБ не хватало тут… Это закапывать потом, следы скрывать, легенду продумывать… Но Владимир Александрович вдруг зашипел: пепел от сигары упал ему на брюки, на самое причинное место. Отряхнувшись и приведя сигару в порядок, он спохватился:
– О чем это я? Ага! Волков – Великий Инквизитор. В «Правде» на последней страничке одиннадцатого октября мелкими буквами была заметка о создании новой структуры – Службы Активных Мероприятий. А мероприятия эти будут активно проводиться с целью искоренения коррупции, спекуляции и злоупотреблений… Вроде как передадут всё это от КГБ прямо в когтистые лапы Василия нашего Николаевича.
– Чистки? – вздрогнул я.
– Чистки, – вздохнул Исаков. – Поэтому, я так понимаю, многие матёрые-заслуженные попросились на пенсию, благо – по выслуге лет вполне хватает. А наши получили еще одну возможность пробиться наверх.
«Наши» – это он во второй раз выделил интонацией, видимо, имел в виду всех этих белорусских младотурок или, по моей терминологии – «красных директоров». А может – и не только белорусские активисты в самом расцвете сил там были, среди этих управленцев новой формации. Не знаю, лучше нынешние сорокалетние справятся с управлением страной под руководством нынешних шестидесятилетних, чем в реальной истории шестидесятилетние справлялись под руководством восьмидесятилетних, или хуже… Никто не знает! Разве что…
На краю сознания проскочило что-то вроде видения – некая распечатанная на принтере страничка с пометками, будто ее готовили для публикации в газету, и с заголовком «100 лет Союзу Советских Республик». Я попытался ухватить этот образ и закрепить в зрительной памяти, но меня сбил Исаков:
– Зря они надеются, что пенсия их спасет. Козлы отпущения нужны всегда – так что достанут, отряхнут и поставят на лобное место. Деньги брал? Брал! Злоупотореблял? Злоупотреблял! Пожалуйте к стеночке.
– А что, у нас за такое расстреливают? – о таком я вроде как и не слышал никогда.
Досада от упущенного воспоминания сменилась интересом к беседе. Царь хороший, бояре плохие – это же классика! «И набрал грозный государь Иоанн Васильевич добрых молодцев из народа, побивати нечестивых бояр, да повелел им носить одежду черную, аки у иноков, а у седла каждый из них имел песью голову, ибо будет грызть врагов государевых, и метлу – дабы выметать нечисть из Руси-матушки…» – как-то так, или близко к тексту.
Теперь у нас, правда, два государя – но и такое бывало. Вспомнить, например, незабвенных братиков Ольгерда и Кейстута Гедиминовичей, правивших в этих местах в 14 веке. Вот уж кто эффективные менеджеры! На ум пришел еще один тандем, но о нем вспоминать не хотелось, да и не успел я:
– Статьи 173 и 174 Уголовного Кодекса – взяточничество. От 5 до 15 лет заключения или смертная казнь при наличии особых обстоятельств, – вздохнул Исаков. – А особые обстоятельства – это такое дело… Они, если надо, всплывут. Как же без обстоятельств-то? Но это еще цветочки. Вот летом, на Съезде – вот там начнется самое-самое…
Я смотрел на него и не мог понять – почему он ко мне пришел-то? Выговориться? Очень непохоже. Подослали? Вот это вернее. Так и спросил:
– А вшивый журналист Минского корпункта «Комсомольской правды» тут каким боком?
– Ой, не прибедняйся, – вальяжно махнул рукой Исаков. – Ты у нас – фигура союзного масштаба, пусть широко известная и в довольно узких кругах. Сазонкин сказал – теперь у тебя с Петром Мироновичем связь через меня. Можешь Валентину Васильевичу перезвонить, он подтвердит. Мало ли, что-то вспомнишь интересное или накопаешь в рамках политики партии и нового курса на Модернизацию… Если что – кое-что из папочки я читал. Я знал, конечно, что ты, Белозор, непростой тип, но что практически новые Мессинг с Рерихом, или там Блаватская!.. Это для меня уже слишком!
Блаватская? Ну, с ней меня еще не сравнивали, тьфу, тьфу, чтоб ей икалось. Вот уж кого и за деньги не надь, и даром не надь… Еще и Рериха приплел. Белозор, который ищет Беловодье? Каламбуры за триста!
Владимир Александрович вдруг отставил руку с сигарой в сторону, наклонился ко мне и заговорщицким шепотом спросил:
– А эту свою Таисию ты тоже… Ну… Это самое…
– Что? – не понял я. – В каком смысле – это самое?
– Ну, загипнотизировал? Такая краля… А ты – такой раздолбай! – он был доволен собой и своей шуткой и снова расхохотался, запрокидывая голову: – А-ха-ха!
Мне стало казаться, что за этим оптимизмом и веселостью на самом деле скрывается серьезный нервный срыв и эмоциональное выгорание. По крайней мере, мешки под глазами у него были будь здоров, и едким табачным дымом он затягивался, используя все мышцы лица. Курить сигары взатяг? Сумасшедший!
Но в целом – новость про то, что связь с первыми лицами у меня всё-таки есть, и отвечать за нее будет Исаков, по большому счету была позитивной. По крайней мере, сидеть без дела я не собирался: если уж пошли перемены, и сбежать от них не получится – есть шанс их возглавить. По крайней мере, в деле становления новой советской журналистики. Почему бы и нет? Короля делает свита, политика делают журналисты. По крайней мере, в следующие сорок лет именно так дело обстоять и будет. Сам я в политику не особо рвусь, но у них там и без меня вагон желающих. Научить, подсказать – это можно попробовать.
Конечно, за Исаковым заехала «Чайка». В «Чайке» за рулем сидел некто с лицом непримечательным, но мне весьма знакомым. Его фамилия была Ершов, и мы как-то имели с ним неприятный разговор, но я обиды не держал – работа у него была и есть такая, неприятные разговоры разговаривать… И вещи неприятные делать. По крайней мере, можно было быть уверенным – Исаков в надежных руках.
* * *Я заявился в корпункт сразу после того, как получил нагоняй от главврача: он лично пришел посмотреть на наглого Белозора, который сбежал за три дня до выписки, а теперь требует справку и больничный. Но увидев меня – растаял. Оказывается, я написал пару месяцев назад статью про сына этого умнейшего и по-врачебному безжалостного седого дядьки! Бравый десантник сейчас находился в Афгане, служил в Витебской дивизии ВДВ, и фото парня в «Комсомолке» и пара строк про его армейское житье-бытье для отца были бальзамом на душу. В общем – получил я больничный и выписку.
Так что Старовойтов смотрел на меня хоть и с подозрением, но без доли враждебности:
– Объясни мне вот что, Белозор, – начал он. – Ты ведь в партии не состоишь до сих пор?
– Не состою, – мотнул головой я и тут же поморщился: не с моей травмой башкой размахивать!
– Тогда какого хрена из республиканского ЦК интересуются твоим санаторно-курортным лечением? Это и так – нонсенс, центральное издание – и беспартийный журналист!
– Ценный сотрудник? – пожал плечами я. – Но в санаторий я бы съездил, почему нет. Задолбался, знаете ли!
– То есть после Афгана ты не задолбался, а сейчас, когда родная редакция просит помощи – задолбался? – всплеснул руками Старовойтов.
Вот же черт, я впервые обратил внимание на сходство директора корпункта с Исаковым: оба загорелые, белозубые, чернобровые, только Михаил Иванович Старовойтов всё-таки постарше и седины значительно больше… А так – ну чисто братья!
– А что редакция? – уточнил я. – Я кому-то в Москве понадобился?
– Именно! Требуют мастер-класс по журналистским расследованиям. Ты у нас просто идеально для этого подходишь, плюс главред сменился – хочет с тобой познакомиться…
– А старый не хотел?
– А тебе не плевать? Ты хоть знаешь, кого главредом «Комсомолки» поставили? – Старовойтов пребывал в странном возбуждении.
– И кого же?
– Аркадия Ваксберга! – увидев моё ошарашенное выражение лица, директор корпункта довольно осклабился. – Вот и езжай в свой санаторий с этой мыслью. А в Москву как раз в ноябре попадешь, после отдыха. Можешь даже в Минск не заезжать – договоримся, там обещали под тебя подстроиться. В пределах разумного, конечно…
Выходил я из корпункта в совершенно очумелом состоянии. Аркадий Ваксберг – главный редактор «Комсомольской правды»? Я даже не знаю, что круче – это или тандем Романова и Машерова у руля СССР… Вот тебе и круги на воде!
Глава 3, в которой стучат колеса
– Чуф-ф-ф-ф! – сказал поезд, и девчата забеспокоились.
– А он без нас не уедет? А давайте уже пойдем в вагон?
– А циво он так делаит «цю-ю-уф»?
– Гера, а ты точно взял билеты?
Я точно взял билеты. Просто в осенней одежде очень много карманов, а учитывая еще и пресловутые восхитительные штаны – их количество и вовсе удваивается. Потому я хладнокровно поставил дамские чемоданы на перрон, скинул туда же свой рюкзак и принялся методично обыскивать одежду. Нашел червонец, четыре конфеты «рачки» – это меня в корпункте угостили, еще – скрепку, резинку для волос, маленького пластмассового пупсика, мелочь россыпью, спички, какие-то бумажечки, огрызок простого карандаша…
– Гера!!! – глаза Таси постепенно окрашивались в цвет крыжовника, а значит – пора было кончать цирк.
Действительно – билеты нашлись в заднем кармане штанов и появились на свет Божий немедленно.
– Вуаля!
– Паяц! – сказала Таисия и выдернула у меня из рук проездные документы.
А я что? А я ничего! Просто никак не привыкну, что снарядиться для поездки молодому холостому мужчине – это одно, а трём красавицам – совсем другое. Мне-то что? Нищему собраться только подпоясаться! А девчатам – купальник надо (температуру моря обещали +18 – +19, для северянок это что-то вроде кипятка), платья – надо (в рестораны ходить и по Набережной гулять, всем троим), ботинки и костюм для горного туризма – надо (вдруг Вася с Асей с кем-то подружатся и можно будет их оставить и сходить в горы), зимняя одежда – тоже надо (в ноябре возвращаться будем, а это не шутки) и так далее, и так далее…
– Значит, у вас пятое, шестое, седьмое места… Ага, самая маленькая – без места, – кивнула проводница. – Проходите в вагон, вон еще пассажиры бегут!
Я торжествующе посмотрел на пару взрослых и солидных опоздунов: несмотря на количество детей и чемоданов, мы были не последние!
* * *Ни в одном американском фильме начала двадцать первого века я не видел плацкартов. Я вообще не видел там вагона, где можно поспать. Только сидячие – этого добра в голливудском кино хватает! Это странно: США – огромная страна, и я никогда не поверю, что все триста с гаком миллионов американцев передвигаются только машинами и самолетами! Наверняка ездят там в своих американских плацкартах, просто от нас их скрывают ввиду неприглядности и бесконечного загнивания… С другой стороны – нью-йоркское метро они показывать не стесняются, так что же там такое таится, в пассажирских американских вагонах? Портал в преисподнюю?
Сравнить наши советские поезда с американскими было бы здорово, потому что там, в родной незалежной Беларуси я катался до берегов Черного моря на точь-в-точь таких же плацкартных вагонах Беларускай Чыгункi. Ну да, года эдак с 2015 «гравитационные» клозеты стали заменять на вакуумные, в вагонах появились кондиционеры, но в целом…
Бордовые или синие полки, раскладной столик, занавеска на гибкой держалке, которая втыкается в пазы рамы окна, твердые матрацы, практически невесомые подушки, кипяток из титана, сытные запахи, разговоры и, конечно – граненые стаканы с чаем в подстаканниках! Вот есть у меня к ним слабость, очень они мне нравятся.
А девочкам – Асе с Васей – нравился поезд: весь, целиком и полностью. Они всё щупали и везде лазили, и всё стремились облизать и везде втиснуться, и со всеми поздороваться и познакомиться. Не выпускать их из нашего купе было делом нетривиальным, но мы пока справлялись.
Когда проводница прошлась по вагонам и собрала билеты, я принялся за дело. Пользуясь своим ростом, достал матрац, подушки и принялся заправлять постели. Это лучше было сделать сразу – проверено! Я надевал наволочки и расправлял углы «конвертика» из простыни машинально, особенно не задумываясь. В будущей жизни на поездах приходилось ездить очень, очень часто, так что работа эта была привычная.
– Так ловко у тебя получается! – прокомментировала Тася. – Этому где-то учат?
– Папа научил. Мы с ним как-то вместе… Хм! – это ведь был МОЙ папа, а не белозоровский.
Таисия подумала, что я вспомнил покойного отца, и мне взгрустнулось, а потому – обняла за талию и прижалась к спине: она сидела на нижней полке, а я нависал над купе и топтался в проходе. Но мой-то отец был жив! Поступил в МГУ, учится там уже второй год, ругается с преподавателями, всё сдает на пятёрки, а потом курит, ржёт и Гашека читает. И Битлов слушает. Интересно, они с мамой уже познакомились или еще нет? Вообще – это было бы забавно: посмотреть, как сей гигант мысли и исполин духа проводил молодые годы! Я то помнил его уже ого-го: взрослым мужчиной, правильным и строгим. Но он ведь не всегда был таким, верно?
Эх, доберусь я до Москвы!
– Гея, а циво так поезд говоит: пити-пити-питу-биду-бидах? – спросила Ася.
– Потому что колеса стучат о стыки рельс. Там есть маленький зазор, где две длинные железяки крепятся друг к другу, и вот когда он попадает под колесо – то стучит.
– А-а-а-а! – с понимающим видом закивала Ася. – Тепей ясно!
– А если бы этого зазора не было – то не стучало бы? – уточнила Вася.
– Именно! – и я рассказал историю – про Америку, где рельсы были безстыковые, но народу это не понравилось, ибо романтики никакой, и правление железнодорожной компании приказало напилить пазов, чтобы колеса снова стучали.
И стук вернулся, и пассажиры были довольны. А вообще – стыки нужны, потому что летом металл от жары расширяется, зимой – сужается. Разница между максимальной и минимальной длиной рельсы на километр составляет около 12 сантиметров – вот зачем стыки! А безстыковые нужно делать из какой-то жутко сложной стали, а потому…
– А потому садись пить чай, – сказала Тася и развернула бумажный пакет с выпечкой от Пантелеевны.
Это был очень сильный аргумент, потому как запахло просто одуряюще. И рельсы тут же отошли на второй план.
* * *Оно и в мое время границы между Беларусью и Россией особо не существовало, а в СССР и вовсе деление на республики было скорее где-то на уровне документов и флагов, ну и местного колорита, понятное дело. Но найти местный колорит по разные стороны границ Брянской и Гомельской областей – это было дело гиблое.
Народ выходил покурить на каждой мало-мальски продолжительной станции, и я тоже решил размять ноги. Городок назывался Понеча, и тут между железнодорожниками шли очень оживленные переговоры. Отойдя подальше от курильщиков – как раз к окну нашей секции, откуда выглядывали взволнованные мордашки девчоночек, я помахал им, мол – не уедет без меня поезд, и прислушался:
– С четырнадцатого перегнали? – спросил женский веселый голос.
– Всё нормально с четырнадцатым. Света, поставь чайник! – откликнулся хриплый мужской.
Беседа при этом транслировалась сквозь динамики, по громкой связи, на весь вокзал и все перроны.
– Закипел твой чай, пить не с чем!
– Передай Васе, чтоб ватрушки принес… – заскрипело из рупоров громкоговорителей.
– Передам. Гриша, у тебя на двенадцатом товарный, займись!
Мне кажется, или очень-важные-переговоры на очень-важном-железнодорожном-узле должны вестись как-то по-другому? Конечно, эхо и шипение из динамиков добавляли этому трёпу официальности, но если прислушаться…
– Пассажирский с третьего выпусти, Вась!
– Сейчас выпущу, на меня тоже чашку найди, Света, ладно? – этот ватрушечный Вася был явно помоложе Гриши.
– Есть чашка, выпускай пассажирский!
Я увидел, как проводники у вагонов зашевелились. Вообще-то, никто особенно не удивлялся таким пустопорожним разговорам, и у меня возникло три мысли: либо никто их не слушает, либо все давно привыкли, либо я сошел с ума.
– С третьего пути отправляется пассажирский поезд номер такой-то сообщением Минск-Адлер… – заголосила официальным голосом Света из громкоговорителя. – С третьего пути…
Все живо засуетились и сунулись в вагон, я зашел последним, услышав на прощание:
– Вася, где ватрушки? Ватрушки возьми в диспетчерскую, как пассажирский отправишь!
Дети долго не могли уснуть, перевозбужденные, а потом вырубились валетом на нижней полке и уснули аки ангелы Божьи. Мы с Тасей сидели на напротив них, пили чай и говорили о пустяках, и смотрели в черноту за окном, где мелькали мерцающие огни далеких деревень.
А в полночь поезд остановился в Брянске, и весь вагон синхронно сделал ХР-Р-Р-Р-Р!!! Наверное, стыки между рельсами обладали еще и противохрапным лечебным свойством, иначе этот феномен я объяснить не мог.
* * *Скучно детям стало уже утром: к людям мы им приставать не давали, играть в Бразилию, где много диких обезьян – тоже. Потому – настало время действовать. Жестом фокусника я извлек из чемодана собственноручно напиленную и отшлифованную «Дженгу» – «Башню» то есть.
– О-о-о-о! – сказали дети.
Башня была значительно меньше, чем стандартная, с плашками по пять сантиметров в длину. Однако, тряска в поезде и некоторая детская неуклюжесть вкупе с необходимостью после обрушения очередной конструкции ползать по всему вагону и собирать кубики – всё это добавляло драматизма игровому процессу. За нами с интересом наблюдали попутчики с боковушек и проходящие мимо пассажиры и работники поезда. Проводницы иногда останавливались и ахали, когда высоченная, балансирующая на одной-двух деталях башня грозила рухнуть.
Маленькие девочки народ такой: даже самая лучшая игра им со временем приедается. Таисия, как опытная мамочка-путешественница, приготовила целый аттракцион для своих миниатюрных миленьких копий. Например – вкладыши из номеров журнала «Веселые картинки», с вырезалками в стиле «наряди меня». Там была девочка в трусах и майке – под заголовком «Если ты идешь в гости», и три мальчика-богатыря, для которых можно было вырезать мечи, панцири и даже бороды с усами, а еще – молдавские и грузинские национальные костюмы, которые ни для богатырей, ни «если ты идешь в гости» – не подходили. Но девчат это не смущало – в дело шло всё.
В общем, путешествие с детьми оказалось процессом не менее увлекательным, чем без них. По крайней мере, про отсутствие гаджетов и интернета я на время забыл. Но поездка вырисовывалась гораздо более суетливой, чем в одиночку – определенно. Мне даже стало казаться, что так мы и приедем в Адлер, под хихиканья и писки, и копошение – без проблем и переживаний. Ан нет – не получилось.
Нельзя ведь просто так взять – и доехать без приключений.
* * *На Воронеже в вагон зашли двое: высокий красивый парень в импортной кожаной куртке, джинсах и кроссовках–«кимрах» и суетливый кудрявый черноволосый мужчина неопределенного возраста – в костюме в полосочку. Парень, проходя мимо нашего купе, бросил оценивающий взгляд на Тасю, одобрительно прищурился, перебросил спортивную сумку из руки в руку и пружинистой походкой прошествовал дальше.
А кудрявый мимо не прошел:
– Разрешите, я саквояж поставлю? Это моя верхняя полка, – сказал он.
Зараза! Знал ведь, что нужно все четыре места выкупать, кой хрен не выкупил? Делать нечего – пришлось перекладывать наше имущество и уступать товарищу место. Однако он располагаться наверху не торопился. Сел прямо на матрас с застеленным бельем и спросил:
– А вы вместе едете?
Дети насторожились, Тася осмотрела его с ног до головы и ответила:
– Вместе. А вы с какой целью интересуетесь?
– А я к мужчине вашему разговор имею… – он повернулся ко мне и выдал одним быстрым разборчивым словом: – Картишки-нарды-шашки-домино? Тысяча-преферанс-подкидной?
– Шахматы, – сказал я. – Дворовой бокс.
– Биатлон, – добавила Тася.
– У-у-у-у, как всё серьезно! – поцокал языком кудрявый. – Тогда я по вагону пройдусь, а саквояжик тут постоит.
Он поднялся, достал из саквояжа колоду карт и сунул ее в нагрудный карман, потом достал вторую – точно такую же, и отправил ее в карман боковой. И вправду пошел по вагону. Вскоре послышался голос:
– О, молодые люди, а я тут еду, скучно стало, подумал – может, в картишки кто перекинуться хочет? Тысяча-преферанс-подкидной? Или там – нарды-шашки-домино?..
Кажется, кто-то повелся, и там, в конце вагона, раздался шумный и энергичный разговор.
– Это кто? – спросила Тася.
– Проходимец, – ответил я.
* * *К вечеру проходимец решил вернуться. Он был явно доволен собой, а карманы его пиджака казались туго набитыми. Из конца вагона голоса продолжали слышаться – только звучали они разочарованно и досадливо. Кудрявый в пиджаке, не снимая одежды, накрылся простыней – с головой, и делал вид, что спит, или и вправду – спал.
Перед самым Ростовом ночью началась ходьба по вагону – те, из последнего купе, что-то оживленно рассказывали проводнице, та обещала вызвать милицию. Детей они не разбудили, а меня – очень даже, потому, спустившись с верхней полки, я прошел в тамбур: посмотреть на Ростов.
За окном мелькали величественные холмистые пейзажи, тут и там сквозь тьму проглядывали хаты станиц.
– … Четвертые сутки пылают станицы,Горит под ногами Донская земля…– пропел я под нос, всматриваясь в ночную тьму.
– Позвольте, скоро станция, надо милицию встретить, – проговорила проводница. – Ну, и не уходите далеко – мало ли, понятые нужны будут.
– А что случилось?
– Да кто-то кошелек увёл у шахтеров…
– А-а-а-а!
Ну, у меня в голове два и два сразу сложилось: или продулись в карты проходимцу и теперь пытаются понять, как женам дома объяснять отсутствие денег, или – он и правду еще и подрезал у них кошель. В любом случае – его причастность к этому инциденту не вызывала сомнений. Однако – тащить его за ноги с верхней полки я точно не собирался. Другой вопрос – не сопрет ли он еще что-нибудь и у нас?
Белорусские «злодзеи», насколько мне было известно, руководствовались принципом «воук не палюе там, дзе жыве»[1], но про ростовских я понятия не имел, как с этим у них обстоят дела.
Так что я решил вернуться – на всякий случай. И, черт возьми, проходимца-то уже на месте не было! Саквояжа его – тоже! Тася открыла глаза и встревоженно смотрела на меня:
– Гера, что происходит?
– Глянь – деньги-документы на месте?
Она пошарила руками под своей подушкой и кивнула:
– Ага. Наше – всё здесь.
А всё мое – всегда со мной, болтается в нагрудном кармане рубашки, застегнутое на пуговицу… В общем, я решил разыскать странного попутчика, на всякий случай.
– Куда тип этот пошел – не видела? – уточнил я.
– Видела. В сторону купе проводников… А что случилось? – громко прошептала она.
– Кого-то в вагоне обворовали.
– Ого!
Интересно – я ведь только-только вернулся оттуда, из тамбура – куда он мог деться? Ответ был только один: туалет! Но проводница ведь закрыла его – станция скоро… Размышляя таким образом, я покинул купе и вернулся в тамбур, на секунду притормозив у дверей клозета. Оттуда не доносилось ни звука.
Поезд в это время уже тормозил на станции, мелькали огни ростовского вокзала. Дернувшись в последний раз, состав застыл, проводница протерла тряпкой дверные ручки и опустила лесенку, я спустился сразу рядом за ней, вдыхая холодный ночной воздух и осматриваясь. С неба накрапывало, по перрону торопился наряд транспортной милиции.
– Сюда, сюда, в наш вагон! – замахала проводница. – Пойдемте.
– Разрешите? – корректно попросил один из стражей порядка.
Я отошел чуть в сторонку и пропустил милиционеров внутрь. На посадочной платформе кроме меня находились разве что проводники из других вагонов, которые держали в руках мощные сигнальные фонари и переговаривались друг с другом. Пробежал начальник поезда – высокий сутулый мужчина в железнодорожной форменке – и тоже вскочил в наш вагон.
Вдруг прямо над моей головой послышалось какое-то скрежетание и шевеление, и с огромным удивлением я увидал сначала туфли, а потом и полосатые брюки того самого проходимца, который пытался вылезти наружу сквозь окно туалета! Это вообще – физически возможно?