Удача – это женщина

Глава 17

Лаи Цин стоял в небольшой комнате, уцелевшей в одном из полуразрушенных домиков в китайском квартале, и наблюдал за игрой. Фишки для игры в маджонг летели на стол с щелканьем, напоминавшим отдаленную стрельбу; игроки возбужденно вскрикивали, а в комнате стоял сладковатый дурманящий запах опиума, доносившийся из курильни, располагавшейся здесь же, за занавеской.

Местечко, где собрались игроки, представляло собой, в сущности, сплошные развалины – стены подпирались бревнами, а потолок в паутине трещин был готов вот-вот рухнуть на головы играющих. Но игра на удачу, на судьбу шла в китайском квартале годами, и даже землетрясение не заставило китайцев отказаться от нее.

Лаи Цин потрогал деньги, лежавшие в кармане, и мысленно их пересчитал – там было двадцать долларов, выигранных у Чанг Ву вместе с не стоившей и гроша бумажкой на владение участком земли в Гонконге, и еще десять долларов, оставшихся от суммы, выданной Китайским кредитным товариществом. У Лаи Цина существовало строгое правило – никогда не проигрываться до нитки и иметь денежный резерв. Этот резерв нынче состоял из пяти долларов мелкой монетой, которые были аккуратно завернуты в тряпочку и лежали в его соломенной корзине. По собственному выражению Лаи Цина, они были отложены на «черный день», хотя, по правде говоря, почти каждый день в его жизни мог бы именоваться «черным».

Итак, Лаи Цин наблюдал за игрой, в то же время осуждая игравших. Он не видел мудрости в их подходе к игре, а лишь один азарт – своего рода болезнь, сходную с лихорадкой. Он, Лаи Цин, играл с умом, его мысленный взор проникал в самую суть игры, он легко просчитывал все положения фигур и их возможные комбинации и был в состоянии предсказать результат задолго до конца партии. Одно всегда было плохо – все его партнеры были так же бедны, как и он сам, и он никак не мог выиграть достаточную сумму, чтобы начать игру с серьезными игроками. Ситуация, сходная с попыткой определить, что появилось раньше – яйцо или курица. Но сегодня, по-видимому, в связи с постигшим всех бедствием в маленькой комнате собрались игроки самого разного уровня, и были даже такие, о которых он только слышал, но никогда не видел. Это были настоящие мастера, легендарные личности, своим искусством не уступавшие ему.

Он продолжал размышлять о тридцати пяти долларах в кармане и о своих новых обязанностях, возникших с появлением в его жизни Фрэнси, сыночка и Энни. По правде говоря, ему следовало бы вернуться на работу и собирать яблоки и сливы или ухаживать за молодыми побегами риса, но эта работа едва ли была в состоянии прокормить его одного, не говоря уже о семье. Он знал, что ему следовало зарабатывать столько, чтобы его близкие не нуждались. В противном случае он потерял бы перед ними лицо. Ради себя самого следовало рискнуть, но для страховки он решил начать обычную игру «по маленькой» с привычными партнерами.

Он терпеливо ждал, когда освободится место за столом, и вот его ожидание увенчалось успехом – бородатый старик резко отодвинул свой стул и, крепко поругивая неблагосклонную к нему судьбу, выбрался из-за стола. Лаи Цин мгновенно занял его место и вступил в игру. На столе мелькали старые кости, испещренные по бокам красными, зелеными и белыми драконами, на игральных досках мельтешили различные символы, изображавшие ветры, цветы и времена года, заросли бамбука, окружности, древних героев и комбинации цифр. Кости с треском вылетали из стаканчика, и через некоторое время Лаи Цин стал улыбаться – к нему пришла удача, и гора фишек возле него принялась быстро расти. Через пять минут его десятидолларовая купюра, которую он поставил на кон, превратилась в шестьдесят долларов, через полчаса выигрыш составил уже триста долларов, и его партнеры, сердито ругаясь, один за другим вышли из игры.

Положив выигрыш в карман, Лаи Цин перешел к другому столику, расположенному у окна, в котором, правда, не было стекол. Красный, вышитый драконами платок закрывал пустой оконный проем, чтобы прохожие не заглядывали в комнату и не мешали игре. Платок колыхался от ветра, и его длинные свободные концы метались подобно крыльям летучей мыши. За столом сидела шестерка игроков, соревновавшихся в старинной китайской карточной игре чрезвычайной сложности. Они кидали карты на стол при тусклом свете единственной свечи и курили трубки. Табачный дым смешивался с опиумным, поднимался к потолку и придавал сумраку, царившему в комнате, голубоватый призрачный отсвет.

Лаи Цин облокотился о стену и, придав своему лицу бесстрастное выражение, принялся следить за игрой. Он хорошо знал эту игру, требовавшую от партнеров острого ума, опыта и молниеносной реакции, но играл в нее редко, поскольку его обычные компаньоны были слишком медлительны и невежественны. Он незаметно исследовал лица игравших – они были непроницаемы и сурово смотрели прямо перед собой. Количество же долларовых банкнот, лежавших перед ними, заставило на один миг замереть его сердце. Он понял, что перед ним солидные люди, приехавшие сюда скорее всего из Той-Шаня. Тем не менее, все предзнаменования на этот день были для него удачными, и он подумал, ощупывая секретный внутренний карман с деньгами, что судьба предоставляет ему редкий шанс, возможно, единственный в жизни, сыграть, сделав крупную ставку. Поэтому, как только один из игроков вышел из-за стола, он занял его место.

Сердце Лаи Цина впервые за вечер по-настоящему екнуло, когда он взял первые карты: это были двойные шестерки и двойные восьмерки – очень удачные комбинации. Но глаза его по-прежнему ничего не выражали, а лицо оставалось неподвижным, словно вода в пруду в безветренный день. Когда он выкладывал на стол двести долларов в качестве первой ставки, рука его не дрогнула, хотя все внутри сжалось от напряжения. Цифры и комбинации карт с огромной скоростью мелькали в его голове по мере того, как шла игра, и уже через несколько секунд он знал, какие карты на руках у партнеров, а еще через полминуты подсчитывал свой первый выигрыш.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, в следующей партии он поставил на кон целиком весь выигрыш. Внутри у него все возликовало, когда розданные карты при ближайшем рассмотрении оказались девяткой и двумя тузами. Лучшей комбинации и представить себе было нельзя – ведь девятка считалась самым главным номером в этой игре и, согласно символике цифр, означала «полноту мира», в противовес единице – «началу». Воистину все в тот день складывалось удивительным образом, суля удачу Лаи Цину.

Игроки, сидевшие рядом с ним за столом, поначалу с подозрением поглядывали на его поношенную одежду, но когда он выиграл во второй раз, в их холодных глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение. А потом он выиграл следующий кон. И каждый раз поднимал ставки. В конце концов, боги были на его стороне, а кто он такой, чтобы идти против их воли?

В комнате давно уже все присутствующие бросили игру и собрались вокруг их столика. Они охали и ахали, глядя на кучу денег, лежавшую около Лаи Цина и выглядевшую уже как небольшой холм. Зрители замирали в самые патетические моменты, когда Лаи Цин, раз за разом испытывая судьбу, вновь ставил на кон все, выигранное прежде, и снова оказывался в выигрыше, который составлял уже тысячи долларов. Многие бормотали: «Удача, несомненно, вот-вот повернется к нему спиной». Или: «Лаи Цин искушает судьбу, выигрывая такие огромные суммы».

Через час партнеры Лаи Цина, взглянув друг на друга, разом отодвинули свои стулья из-за стола и прекратили игру. Он встал, вежливо поклонился, в то время как его партнеры поздравляли его с большой удачей. Однако глаза их смотрели холодно, и Лаи Цин знал, что они злы на него. Собрав со стола деньги, он прежде всего отыскал глазами бедняков, у которых выиграл первые триста долларов, и вернул им их проигрыш.

– Вы принесли мне удачу, – объяснил он. – Без вас я не смог бы играть по-крупному.

Выходя из комнаты, Лаи Цин почувствовал себя другим человеком – впервые в жизни он заметил в глазах других людей уважительное выражение по отношению к его скромной особе. Ему казалось, что он сразу стал выше ростом – ведь когда тебе улыбается фортуна, ты чувствуешь, как на тебя нисходит благословение богов, и начинаешь вести себя соответственно. Лаи Цин начал игру ничтожным бедняком и за одну ночь превратился в богача.

В хижину он вернулся только перед рассветом. Фрэнси и сынок мирно спали. Как только первый утренний свет начал проникать через занавеску, служившую дверью, Лаи Цин пересчитал добычу и едва не потерял дар речи, когда осознал, какая сумма лежит перед ним. Почти двенадцать тысяч долларов. Он потрогал холмик из долларовых купюр и, пораженный, сложив на груди руки и прислонившись спиной к зыбкой стене хижины, сложенной из досок и обломков бревен, предался размышлениям.

Он вспоминал свою жизнь, вернее, ее лишения, побои, постоянные страх и нищету; он думал о школе, в которой никогда не учился, о своей семье, обрекшей его с рождения на трудную крестьянскую долю, хотя он никогда не чувствовал к ней призвания. Всю свою прошлую жизнь он много и тяжело работал. Но еще совсем ребенком, двигаясь вслед за буйволом по залитому водой рисовому полю и с усилием вытаскивая ноги из холодной грязи, он знал, что на свете есть кое-что получше этого. Он наблюдал за белыми утками, бесконечно и бессмысленно бултыхавшимися в деревенском прудике, и понимал, что их судьба, подобно его собственной, была определена высшими силами еще до того, как они вылупились из яиц. Это знание заставляло его по-другому оценивать и самого себя. Временами он чувствовал себя в деревне чужаком, только по ошибке родившимся в убогом селении, принцем среди нищих, мудрецом среди невежественных и тронутых умом. У него не хватало ни знаний, ни слов, чтобы сформулировать ниспосланное ему откровение, но он отлично сознавал, что оно поселилось в его душе и пробудет с ним до смерти. И вот теперь, заполучив груду американских долларов, он наконец был в состоянии до конца испытать судьбу и попытаться ухватить за крыло синюю птицу счастья. И еще – Лаи Цин решил никогда больше не играть, поскольку большая удача не приходит дважды.

Он с нетерпением ждал, когда проснется Фрэнси, сожалея, что не знает заклинаний, которые помогли бы ему разгладить морщинку, появившуюся у нее на лбу, и прогнать горестные вздохи, срывавшиеся с ее губ даже во сне. Теперь, когда Лаи Цин знал все, что ей пришлось пережить, он бескорыстно радовался, что сможет быть по-настоящему полезным девушке.

Но вот она стала постепенно выбираться из объятий сна, и Лаи Цин вышел наружу и принялся растапливать маленькую железную печурку. Потом набрал в ведерко воды из колонки в конце улицы и поставил ее кипятиться. Затем взял маленький бело-голубой чайник с поломанной ручкой, аккуратно насыпал в него ложечкой чай, пахнущий жасмином, и влил кипящую воду. Когда он наконец вернулся в хижину, Фрэнси уже сидела на своем ложе и, потирая кулачком глаза, с удивлением рассматривала рассыпанные на убогом столике доллары.

– Лаи Цин, – строго спросила она, – откуда все это? Ты что, ограбил банк?

Тот налил в чашки чай и, предложив одну из них Фрэнси, ответил:

– Вчера судьба была ко мне благосклонна. Я обыграл знаменитых игроков из Той-Шаня. Я постоянно поднимал Ставки, и, когда игра закончилась, я стал обладателем двенадцати тысяч американских долларов. Это настоящая удача, Фрэнси. Теперь мы богаты.

Фрэнси слушала его рассказ с огромным волнением, – хотя Лаи Цин не спал всю ночь, глаза его были, как всегда, спокойны и внимательны, а все его существо излучало непривычное для нее состояние уверенности в себе. Лаи Цин словно родился заново. И действительно, двенадцать тысяч Долларов – большая сумма, которой хватит не только на ботиночки для сынка, свечи и подушки. Эти деньги – шанс для Лаи Цина полностью изменить свою жизнь, и она не собиралась смотреть сквозь пальцы на то, как он станет их постепенно проигрывать, тихо удаляясь по ночам в очередной притон.

– Тебе необходимо начать собственное дело, – строго сказала она ему. – Подумай только о возможностях, которые предоставляет землетрясение расторопному человеку! Да это сродни золотой лихорадке в прошлом веке, когда мой дедушка был торговцем. Он составил огромное состояние, покупая и продавая все, что требовалось людям, копавшимся в земле в надежде найти золото. Ты только подумай, сколько всего нужно хотя бы здесь, в одном китайском квартале, – китайские специи и привычная для китайцев пища, восточная одежда, обувь, табак. Люди купят все, поскольку сейчас у них ничего нет.

Лаи Цин раскуривал свою трубку, и она поняла, что он размышляет над сказанным. Молчал он довольно долго, потом вынул из соломенной сумки кусок алого шелка, тщательно завернул в него доллары и двинулся к выходу, зажав сверток с деньгами под мышкой. Он не повернул головы и даже не взглянул на Фрэнси. Она вздохнула. Было похоже на то, что она проиграла и китаец снова отправился в игорный дом.

Лаи Цину, как обычно, пришлось долго пробираться среди развалин, однако через полчаса он уже стучался в дверь одного из уцелевших домов в китайском квартале. Старик, живший в этом доме, являлся одним из самых влиятельных старейшин китайской общины Сан-Франциско. Он контролировал большую часть денежных средств, которыми располагало Китайское кредитное товарищество. Все займы и перемещения денег осуществлялись под честное слово членов товарищества, а понятие о чести, необычайно развитое у китайцев, не позволяло должникам задерживать необходимые выплаты, поскольку в противном случае считалось, что они «потеряли лицо». Таким образом, отказавшихся платить было крайне мало. Если же бизнес какого-нибудь члена товарищества прогорал, то его родственники полагали своим священным долгом помочь ему и совместными усилиями возвращали заем. Но у Лаи Цина не было родственников, готовых помочь. Единственное, чем он располагал, была его идея, а также честь и двенадцать тысяч долларов.

Дверь открыла женщина, и он сообщил ей, что хотел бы видеть почтенного старца.

– Кто ты такой, что пришел к нему прямо домой? – подозрительно спросила она, наполовину уже закрыв дверь.

– Доложи достопочтенному старейшине, что Ки Лаи Цин из провинции Ан-Вей хочет побеседовать с ним о деле.

Впервые за много лет он назвался семейным именем – Ки, которое прозвучало чуждо и странно даже для его собственного слуха.

Старуха захлопнула дверь прямо у него перед носом, так что вновь обретенное Лаи Цином чувство самоуважения подверглось жестокому испытанию, пока он ждал ответа за закрытой дверью. Он еще раз напомнил себе, что у него в свертке под мышкой двенадцать тысяч долларов и что теперь он солидный и ответственный господин. От подобных мыслей он подтянулся и выше поднял голову.

Наконец, дверь снова распахнулась, и старуха, продолжая сохранять на лице недоверчивое выражение, тем не менее впустила Лаи Цина и повела за собой в глубь дома. Оказавшись в просторной комнате на первом этаже, он осмотрелся, удивляясь про себя: каких только сокровищ не хранил в своем чреве такой с виду непритязательный дом. Лаи Цин дивился на фарфоровые вазы, на резные статуэтки из жада, изображавшие животных, на мягкие шелковистые ковры и шелковые ширмы, вышитые жемчугом. На стенах висели расписанные иероглифами свитки и другие образчики китайской каллиграфии, изящные светильники и маски из черного дерева. В комнате находился также резной деревянный алтарь времен династии Мин, а на нем коллекция бронзовых предметов: туалетные зеркальца, сосуды из жада, оправленные в бронзу, и небольшого размера скульптуры, отлитые еще в эпоху династии Тан. Элегантные стулья из черного дерева были расставлены среди лакированных столиков и укладок, отделанных перламутром. Не менее дюжины часов китайской работы на полу и стенах отсчитывали мгновения быстротекущего времени. На всей большой сумрачной комнате лежал отсвет богатства, накопленного почтенным старейшиной за долгую жизнь. Лаи Цин боялся пошевелиться из опасения повредить или разбить что-нибудь из окружавших его драгоценных предметов.

В комнату вошел старик. Он кутался в шелковую стеганую куртку и зябко поводил плечами, пытаясь избавиться от холода, постоянно терзавшего его дряхлую плоть. Лысая голова сверкала в свете лампы, брови стояли торчком, а длинные висячие седые усы у подбородка переходили в остренькую седую бородку. Лаи Цин быстро отвесил три церемонных поклона, изо всех сил стараясь держаться с достоинством в присутствии столь важного и богатого человека.

– Достопочтенный дедушка, – нервно начал он, называя старика «дедушка», чтобы показать свое глубочайшее уважение к возрасту хозяина, – я пришел к вам по делу. В связи с землетрясением в китайском квартале не хватает самого необходимого. Людям нечего есть и надеть на себя, а наши торговцы не торопятся заниматься делами. Конечно, они тоже сильно пострадали во время бедствия, но все равно слишком медлительны. У меня есть желание распрощаться с прежним низким положением и стать купцом. Вещи же и продукты я бы хотел ввозить непосредственно из Китая.

Глаза старика буквально впились в Лаи Цина, оценивая его ветхое одеяние, худобу и печать бедности, еще не стершуюся с его облика.

– А как ты собираешься начать подобное нешуточное дело, Ки Лаи Цин? – произнес он тихим скрипучим голосом.

Лаи Цин развязал свой сверток.

– С помощью вот этих двенадцати тысяч долларов, достопочтенный дедушка. А если удача будет мне сопутствовать, то с помощью Кредитного товарищества и вашей, если вы, разумеется, согласитесь выступить в роли достопочтенного банкира.

Выражение лица почтенного старца не изменилось, хотя он внимательно осмотрел толстую пачку денег. Зато когда он снова поднял глаза на своего посетителя, в них появилась неожиданная твердость.

– Позволь поинтересоваться, откуда у бедного куля вдруг появилась такая значительная сумма? – спросил он.

Лаи Цин выпрямился и гордо ответил:

– Не далее как вчера, достопочтенный старейшина, человек, стоящий перед вами, был игроком. Вчера он выиграл эти тысячи долларов и доказал, что он человек обстоятельный. А сегодня крестьянин Лаи Цин полон желания добиться высокого положения торговца и заслужить уважение серьезных людей.

Старик кивнул, удовлетворенный, по-видимому, уже тем, что его гость, по крайней мере, не вор.

– Расскажи мне о своих планах, связанных с новым для тебя делом, – приказал он, велев жестом старухе принести им чай.

– Достопочтенный дедушка, прежде всего я спрошу обитателей китайского квартала, в чем они более всего нуждаются, – начал Лаи Цин. – Или я могу просто гулять по улицам, высматривая, кому из жителей чего не хватает. У меня пока нет средств, чтобы вновь построить дома и конторы, но, получив щедрую помощь достопочтенного старейшины, я был бы в состоянии снабжать людей товарами, необходимыми для семьи и дома: пищей и специями, имбирем и женьшенем, мисками и чайниками, матрасами и стегаными одеялами, светильниками, стульями, плотной рисовой бумагой, заменяющей в окнах стекла, одеждой и обувью. Я готов сейчас же выяснить, какие торговые суда находятся на пути с востока в Америку, и готов с помощью телеграфа заключить сделки на покупку и переадресовку их груза целиком, в какой бы порт на побережье Штатов они ни шли, будь то Нью-Йорк, Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Я скуплю все товары, необходимые для наших людей, со всех торговых судов, которые еще только готовятся покинуть порты и двинуться в наше полушарие. Я арендую склады для этих грузов и наполню их товарами. Я открою магазин в самом оживленном месте квартала, лучше всего на перекрестке, где всегда много людей, а значит, и покупателей. Я всегда буду относиться к покупателям с уважением и назначать умеренные цены; таким образом, когда другие торговцы опомнятся и включатся в дело, покупатели уже будут знать Лаи Цина и всегда будут возвращаться именно в его магазин.

Вот что я смогу сделать, если достопочтенный дедушка не откажет мне в помощи и если, разумеется, на то будет воля богов.

Старик внимательно слушал его, теребя жидкую бородку.

– А почему ты полагаешь, что боги окажут тебе поддержку и дадут свое благословение тебе и твоему предприятию? – поинтересовался он.

Лаи Цин тщательно обдумал вопрос и понял, что не сможет солгать.

– Судьба стала благоприятна ко мне с тех пор, как я познакомился с белой женщиной, – честно ответил он. – Такому невежественному крестьянину, как я, есть чему у нее поучиться. Эта женщина сказала, что мне пора бросить игру. Она подала мне идею, с которой я и пришел к тебе, достопочтенный дедушка.

– Белая* женщина, Лаи Цин? – с внезапной резкостью переспросил старейшина. – Не одно ли это и то же, что белая дьяволица?

– Достопочтенный дедушка, – скороговоркой запротестовал Лаи Цин, – во время землетрясения она осталась сиротой. У нее доброе сердце, но жилось ей нелегко. Мы, чем могли, помогали друг другу. И даже если она дочь белых дьяволов, то, тем не менее, она была добра к ничтожному китайскому крестьянину.

Старейшина обдумывал услышанное довольно долго, потягивая чай и наблюдая за Лаи Цином. Потом он кивнул.

– Я верю тебе и твоему рассказу. Но я также вижу, что осуществление твоих планов зависит от скорости, с какой они будут осуществляться. Я в состоянии предоставить тебе заем на ту сумму, которой ты располагаешь, но какие гарантии ты можешь мне предоставить?

Лаи Цин вздохнул.

– У меня нет никаких гарантий, достопочтенный. Только уверенность, что все получится.

Старейшина вновь кивнул с одобрением.

– Многие приходят ко мне просить денег, но не все столь честны, как ты, Лаи Цин, – сказал он. – И в награду за честность я дам тебе деньги без гарантий с твоей стороны. Но взамен за риск, который я беру на себя, ты должен будешь не только вернуть деньги, но и одолжить товариществу такую же сумму, чтобы и другие могли получить кое-что от нашей сделки. Кроме того, ты выплатишь нашей ассоциации пять процентов от общей суммы прибыли, если такая окажется, но подобная выплата не должна будет превышать двадцати четырех тысяч долларов.

Лаи Цин снова вежливо поклонился.

– Достопочтенный дедушка, – торжественно сказал он, – день, когда я выплачу пять процентов от моей прибыли нашей ассоциации, станет счастливейшим днем в моей жизни.

Энни сняла крошечную комнатенку и пригласила Фрэнси жить вместе с ней, но та предпочла свою новую жизнь почти что на улице. Сынок играл на улице с друзьями, и Фрэнси подолгу оставалась одна. Она прибирала хижину, подметала пол и ходила за водой. Затем она ложилась отдохнуть, так как в последнее время стала быстро уставать. В ее теле происходили какие-то изменения, однако Фрэнси упорно не хотела это осознавать и заставляла себя жить так, как будто ничего не случилось.

Время от времени она с любопытством поглядывала на соломенную корзину, обычно лежавшую в углу. Она знала, что там хранится все добро Лаи Цина, и однажды не смогла удержаться от искушения, взяла корзину и выложила на стол ее содержимое. Сокровищ у Лаи Цина было немного: пара палочек из слоновой кости для еды, знакомый ей документ об аренде участка земли в Гонконге, длинный деревянный ящичек и дагерротип с изображением хорошенькой девушки в национальном китайском костюме. Девушка восседала на стуле, зажав в руке сложенный бумажный веер. Фрэнси долго вглядывалась в дагерротип. У девушки на портрете были такие же темные миндалевидные глаза и овальное лицо, как у Лаи Цина, поэтому Фрэнси решила, что девушка – его сестра. Затем она взялась за деревянный ящичек. В длину он был дюймов восемнадцать. Фрэнси заколебалась, она понимала, что ей не следует залезать в ящичек, но любопытство пересилило. Она подняла резную крышку и заглянула внутрь. На дне лежала шелковистая прядь черных волос, перевязанная алой ниткой.

– Это волосы моей сестры, – как гром среди ясного неба прозвучал голос Лаи Цина, и Фрэнси виновато вскочила с ящика. Покраснев, она пробормотала:

– Я не хотела этого делать, но меня что-то толкнуло изнутри.

Лаи Цин снисходительно пожал плечами:

– Иногда любопытство сильнее разума и воспитания. Этот ящичек называется «шкатулкой для сокровищ». Мы, бедные китайцы, в таких шкатулках храним деньги и ценности. По ночам мы кладем их под голову, иногда вместо подушки, чтобы никто не украл. – Он помолчал и печально добавил: – Я храню волосы на память. Она была молоденькой, хорошенькой и полной жизни. Моя мать часто ругала се, приговаривая, что такая непоседливая девушка обязательно навлечет на себя немилость богов. И она оказалась права, поскольку довольно скоро после этого разговора боги решили забрать мою сестру к себе на небо.