Удача – это женщина

Глава 21

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Стояла полночь, а Лаи Цин все еще не торопился уходить со склада. Он проверял наличие товаров на складе и составлял список новых закупок. Он уже давно знал, как называются все эти товары по-английски, а вот теперь, благодаря Фрэнси, уже мог и правильно записывать эти слова, чем сейчас и занимался, медленно и тщательно, раскрыв толстую тетрадь.

Наконец, покачав головой, Лаи Цин отложил тетрадь в сторону. Всю свою жизнь он оставался одиноким, давно к этому привык и не ждал большего. Но с отъездом Фрэнси в его душе поселилась пустота. Когда они познакомились, его жизнь изменилась как по мановению волшебной палочки. Он превратился в уважаемого человека – и в собственных глазах, и в глазах других людей. Взамен же ему хотелось взять на свои плечи груз ее тревог и печалей, вернуть ей красоту и молодость, наконец, открыть для нее огромный и такой прекрасный мир. Но прежде предстояло заработать средства для этого.

Он запер дверь на ключ и медленно побрел домой по темным и тихим улицам Сан-Франциско, размышляя о своей жизни. Он никогда не рассчитывал на будущее и жил настоящим, а оно не требовало от него напряженной работы мысли. Теперь же он понимал, что для осуществления своих планов необходимо смотреть вперед и думать не только о магазинах и складах. Как простой купец он добился всего, о чем можно мечтать. Отныне он должен стать настоящим предпринимателем. Это значит, что ему не следует ограничивать свою деятельность одним Сан-Франциско, а требуется вырваться за его пределы и двинуться дальше – в Гонконг, Китай, Индию, Россию…

Случайно он увидел собственное отражение в одной из витрин и понял, что все еще остается простым китайским крестьянином. Образованным, преуспевающим китайцам не было никакого смысла покидать родину, поэтому в Америку бежали лишь самые бедные и неустроенные люди в надежде получить работу на строительстве железных дорог, в прачечных или ресторанах. Те, у кого в голове копошились кое-какие мысли, при удачном повороте событий могли стать торговцами, похожими на него самого. Но и в подобном случае им постоянно приходилось идти на риск, и их жизнь оставалась беспокойной, полной трудов и трудностей. Причем трудности и опасности далеко не всегда приходили со стороны «белых дьяволов», или просто – белых. Поднявшимся хоть на одну ступень вверх по социальной лестнице в местном китайском сообществе постоянно угрожали зависть и недоброжелательство со стороны своих же земляков. Значительную и постоянную опасность представляли разного толка бандиты и налетчики, которых было хоть пруд пруди в китайском квартале. Определенная часть китайского купечества твердо стояла на ногах лишь благодаря тому, что их поддерживали большие группы родственников, вернее сказать, кланы, которые изо всех сил старались помочь своему патрону в надежде, что если преуспеет он, то и рядовым членам клана перепадет кое-что. Но у Лаи Цина не было ни семьи, ни родственников в Сан-Франциско. Одна лишь Фрэнси. Он вновь задумался о ней, неторопливо бредя домой, и думал долго, пока вдруг не понял, что если Фрэнси превратится в равноправного партнера и войдет в дело, то он сможет переиграть всех своих конкурентов. Если Фрэнси будет стоять во главе компании, он получит возможность покупать землю, недвижимость и заниматься другими делами, которыми китайцам по существовавшему закону заниматься не полагалось, причем не только в китайском квартале, но и по всей Америке. Рядом с Фрэнси он стал бы куда более могущественным, чем любой из китайских купцов.

Позже, уже лежа без сна на матрасе, он решил, что более всего ему недостает образованности. Только человек, обладающий тремя великими составляющими успеха – умом, деньгами и образованием, может рассчитывать на то, что, вернувшись в один прекрасный день в родную деревушку на берегу Янцзы, он станет предметом гордости и поклонения своих односельчан и примером того, как сын ничтожной рабыни может превратиться по воле богов в существо иного, высшего порядка. Ему хотелось – если такой день настанет – построить в деревне храм в честь своей матери, «муй-цай» Лилин, и ее умерших в детском возрасте детей, чтобы их души, наконец, обрели пристанище. И еще он хотел поднести будущее богатство в дар Фрэнси и ребенку, которого она теперь ожидала.

Ну а пока он мог лишь подарить ей собаку, о которой Фрэнси давно мечтала. Он уже присмотрел двух крупных щенков песочного цвета с добрыми золотисто-карими глазами и ждал лишь возможности доставить их по назначению. Лаи Цин пытался уверить себя, что не собрался до сих пор навестить Фрэнси из-за боязни ее обеспокоить. На самом деле существовала и другая причина, почему он оттягивал свой визит на ранчо – дело в том, что ему уже довелось побывать в тех местах много лет назад, и он боялся, что возвращение на ранчо Де Сото разбудит полузабытые, но оттого не менее горькие воспоминания.

И все же Лаи Цин собрался ехать.

Специально для этой поездки он прикупил себе новую одежду, чтобы Фрэнси не пришлось стыдиться его невзрачного вида: длинную темно-синюю шелковую робу, черную стеганую куртку тоже из шелка и круглую шляпу с пуговицей, обтянутой щелком в центре. Волосы Лаи Цина были заплетены в косу, на плече, как обычно, у него висела неизменная соломенная корзина, а впереди бежали два щенка на кожаных поводках. В таком виде однажды утром Лаи Цин отправился в порт, где, немного нервничая, купил билет на паром. Он был настолько погружен в свои мысли, что не замечал, как пассажиры на пароме обменивались улыбками, глядя на его экзотическую наружность.

Привычные страхи никак не оставляли его, и пока Зокко вез его в пролетке на ранчо, Лаи Цин пытался успокоиться, внушая себе, что он стал уважаемым купцом и скоро у него будет достаточно денег, чтобы уплатить полностью пять процентов достопочтенному старейшине. Он говорил себе, что о Прошлом необходимо забыть, но его воспоминания были подобны раскаленному углю и жгли сердце все сильней и сильней по мере того, как они приближались к ранчо и перед глазами Лаи Цина и Зокко разворачивалась во всей красе знакомая долина.

Фрэнси выбежала на порог, чтобы встретить дорогого гостя. Она была, что называется, на сносях, и его глаза потемнели от нежности к ней. Он подумал, что она сама еще дитя – щеки у нее порозовели от свежего воздуха, а волосы совсем по-девчачьи нависали челкой надо лбом. Фрэнси от души хохотала над неуклюжими щенками, запутавшими ноги Лаи Цина своими поводками.

– Целых два щенка, Лаи Цин, – радостно воскликнула она.

– Сучка и кобелек. Надеюсь, со временем они станут родоначальниками целого семейства. Думаю, тебе они понравятся.

Фрэнси снова счастливо рассмеялась.

– Я назову их Герцог и Герцогиня – в память о Принцессе. Да, кстати, теперь мне есть что тебе предложить, – гордо произнесла она – Войди. Мой дом – твой дом, Лаи Цин. Это наш дом.

Она провела его по просто обставленным комнатам, в которых, как успел заметить Лаи Цин, не было ни одной сколько-нибудь ценной вещи – ни драгоценных шелковых ковров, ни мозаик из нефрита и жада, ни картин со скульптурами, которые во множестве украшали обитель достопочтенного старейшины. Но, тем не менее, маленький домик просто лучился теплом и уютом, как ни одно жилище из всех, где Лаи Цин когда-либо бывал.

Улыбающаяся Энни появилась из кухни, чтобы поприветствовать китайца. Она приготовила роскошный обед в честь его приезда, и они все вместе уселись за длинный сосновый кухонный стол, чтобы отведать томатного супа, приготовленного из выращенных своими руками помидоров, свежей рыбы, только что выловленной в реке, овощей с собственного огорода и яблочного пирога со сливками. Яблоки еще недавно украшали яблоню в саду, а сливки были получены из молока коровы, которую они уже успели завести. И хотя Лаи Цин в жизни не пробовал такой еды, он вежливо улыбнулся и сказал, что это очень хороший обед на западный манер.

После обеда все расселись у огня, и Энни с любопытством посмотрела на Лаи Цина. Она заметила, что новая одежда висела на его худом теле, как на вешалке, лицо с выдающимися скулами тоже выглядело исхудавшим, но в нем угадывалась скрытая сила сжатой стальной пружины, и, как правильно догадалась Энни, сила эта вырабатывалась годами испытаний. Фрэнси как-то призналась подруге, что боится расспрашивать Лаи Цина о прошлой жизни, но Энни не была столь щепетильна. Сбросив туфли, она протянула ноги в толстых шерстяных чулках к огню и, потирая одну о другую, внезапно попросила:

– Расскажи нам, что привело тебя в Америку, Лаи Цин. Лаи Цин помолчал, собираясь с мыслями. За окном стояла непроглядная темень, и стекло сотрясалось от порывов холодного ветра. Он оглядел маленькую уютную гостиную, освещенную огнем камина, и подумал о том, что никогда прежде не понимал, насколько могут быть теплыми и располагающими к беседе обстановка уютного жилья и компания друзей – людей, которых он любил и которые, он знал, любили его. Его сердце переполняли сильные добрые чувства, хотя он и начал рассказ в своей излюбленной бесстрастной манере.

– Мои дорогие друзья. До сих пор вы рассказывали мне откровенно и без утайки о своей жизни. Я – иностранец, человек другой расы и культуры, поэтому вы имеете полное право проявить любопытство на мой счет. Я расскажу вам, как я попал в Америку.

Женщины затаили дыхание. В камине с шумом рухнуло прогоревшее бревно, разбросав вокруг себя множество крохотных искорок. Щенки заворочались на коврике. Через некоторое время Лаи Цин продолжил:

– Там, где я когда-то жил, в провинции Ан-Вей на берегу Янцзы, деревенскому помещику принадлежало все: земля и дома на ней, пруды и утки, которые в них плескались, рисовые посевы и плантации шелковичных деревьев. Все мы, крестьяне, также принадлежали ему. Мой отец занимал должность смотрителя за утками помещика, которые чрезвычайно ценились за их вкусное мясо. Время от времени помещик посылал уток в город, чтобы там их закололи и продали на рынке. Моя сестра и я занимались тем, что сопровождали к берегу реки утиное стадо, предназначенное к продаже. Чтобы утки не разбежались, мы вооружались длинными хворостинами и подгоняли отставших, но ни в коем случае не должны были наносить дорогой птице вред. Мей-Линг и я Жалели бедных птичек и думали иногда, догадываются ли утки о том, какая судьба их ожидает, поскольку время от времени они начинали возбужденно крякать и даже пытались улететь. Но крылья у них были подрезаны, и они только беспомощно били ими о землю, продолжая двигаться в нужном рам направлении навстречу Великой реке и своей судьбе.

Мягкосердечная Мей-Линг обычно принималась плакать, когда мы добирались до берега. Из всех уток всегда находилась одна, которая заметно отличалась от прочих. Мей-Линг брала полюбившуюся ей птичку на руки и гладила ее по перышкам, шепча слова успокоения и одобрения. После этого мы печально выпускали уток в желтые воды Великой реки.

Но худшее было еще впереди. Вымотанные длинным переходом от деревни до берега усталые утки должны были плыть до самого Нанкина – а это не менее ста миль. Наши глаза наполнялись слезами, когда мы следили за тем, как они отправляются в последнее путешествие, подгоняемые людьми на сампанах, которые плыли по бокам, сзади и впереди стаи, не давая уткам изменить курс и улизнуть от надсмотрщиков. А сзади тоже плыла лодка, и птицам приходилось выбиваться из сил, чтобы не попасть под ее тяжелый нос. Остановок на отдых также не предвиделось, только с наступлением ночи уток выводили на берег, но рано утром они снова оказывались в реке и плыли до Нанкина, чтобы там встретить свою печальную участь.

Мой отец всегда отправлялся в Нанкин в одиночку. За все Эти годы он ни разу не попросил кого-нибудь сопровождать его. Но вот однажды он сообщил нам с сестрой, что на этот раз возьмет нас с собой в путешествие. Мне тогда исполнилось девять лет, а Мей-Линг – тринадцать. Она походила на нашу мать и была хорошенькая – волосы доходили у нее до поясницы, но она носила их, собирая на затылке в хвостик, как делали многие девочки ее возраста. Высокая прическа полагалась только замужним женщинам. Хотя Мей-Линг много и тяжело работала, она сохранила природную веселость и умела находить радость и в мелочах. Она была, что называется, «нежная душа» и имела трепетное и доброе сердце. Она смеялась и шутила по любому поводу: над собакой, гоняющейся во дворе за своим хвостом, над буйволом, которого сама же украшала водяными лилиями… Она восторгалась мотком обыкновенных красных ниток, подаренных ей соседкой, чтобы было чем перевязать волосы. Наши курточки и брюки были сшиты из самой дешевой бумажной ткани белого и голубого цветов, и в них мы ходили до самых зимних холодов. С наступлением зимы мы получали более теплые куртки, поношенные до невозможности, обычно это были вещи старших братьев, из которых они выросли.

Когда мы наконец отправились в путешествие по реке, то плыли не в одной сампане с отцом, а в маленькой лодочке, и должны были следить за тем, чтобы утки не разбредались в разные стороны. Это было даже и неплохо, поскольку, находясь в удалении от отца, мы лишали его возможности нас ругать и награждать подзатыльниками.

По реке шел большой поток грузов, и в нижнем течении лодки, джонки и сампаны попадались все чаще и чаще. Тогда я впервые увидел белые пароходы под иностранными флагами, большие джонки, перевозящие соль, и огромные деревянные плоты, на которых жили семьями люди. Но глаза Мей-Линг по-прежнему были красными и припухшими от слез, до того ей было жаль бедных маленьких уточек.

До этого путешествия весь наш мир ограничивался родной деревней. Мы никогда не видели города и были поражены видом сотен судов и кораблей, выстроившихся в ряд по реке неподалеку от Нанкина. В городе нас напугали оживленное уличное движение и толпы спешащих людей. Тележки, запряженные мулами, тащили огромные мешки, едва ли не большие по размерам, чем сами животные. Мы, нервные и испуганные, боязливо гнали наше утиное стадо, направляясь к месту последнего пристанища наших пернатых друзей. Кругом сновали кули, которые несли на бамбуковых шестах тяжелые корзины с грузом и норовили притиснуть нас с сестрой к обочине. Время от времени толпу прорезали носилки, на которых восседал дородный купец, а носильщики оглашали улицу предупредительными криками.

Мей-Линг внезапно остановилась, чтобы подивиться на роскошную даму, одетую в платье из желтого шелка и стеганый шелковый жакет. Лицо женщины было покрыто белилами и раскрашено румянами и помадой, а черные волосы украшены подвесками из жада. Мы было решили, что перед нами родственница императора, поскольку только приближенные ко двору имели право носить желтый цвет. Я и Мей-Линг едва не задохнулись от восторга, рассматривая ее крошечные перебинтованные ступни, которые она продемонстрировала, выбираясь из носилок и направляясь в магазин, торгующий дорогими шелками всех цветов радуги, – изумрудно-зелеными и индиго, золотистыми и алыми. Потом мы едва не натолкнулись на человека, который выскочил прямо на нас из-за угла, ударяя в огромный гонг. За ним бежал человек со связанными руками, который оказался жуликом. За жуликом, в свою очередь, поспешал заплечных дел мастер, который с каждым ударом гонга хлестал по обнаженной спине вора пучком тонких бамбуковых прутьев.

Нас совершенно ошеломили прилавки, заваленные грудами всевозможных съестных припасов и продуктов, о существовании которых мы даже не подозревали: бутылочками рисовой водки различных сортов, пузатыми сосудами со специями и маслами и пастой из семян лотоса. Мы глазели на храмы, раскрашенные алым, зеленым и золотым, на барельефы в виде позолоченных львов, серебряные светильники и огромные толпы молящихся. Наше обоняние ласкал душистый дым сотен и сотен ароматических палочек, и мы притихли, подавленные осознанием окружавших нас богатств и собственной нищеты. Наши бедные деревенские головенки были переполнены разнообразнейшими городскими впечатлениями, запахами и звуками, но мы, тем не менее, не переставали оплакивать судьбу наших маленьких усталых уточек, поскольку все ближе и ближе подходили к обшитому деревом загону, где должны были их оставить. Здесь Ки Чанг-Фен получил причитающиеся ему деньги и велел нам возвращаться на сампан и ждать его там.

Мей-Линг все еще всхлипывала, а я напомнил ему, что мы ничего не ели, начиная с раннего утра, а сейчас уже было пять вечера. С ворчанием он извлек из кошелька несколько мелких монет и позволил сходить в ближайшую чайную и купить маленькую миску риса на двоих. Мы в восторге помчались по улице, пытаясь отыскать чайную подешевле. До этого дня нам с сестрой не приходилось бывать в чайной. Для нас это было величайшим событием, и мы даже стали чуточку лучше относиться к нашему отцу за то, что он предоставил нам возможность получить новые впечатления. Но на выданные стариком деньги мы смогли купить лишь миску соленой кукурузной размазни.

Тем не менее, нам этого хватило, чтобы на время приглушить голод, и мы отправились бродить по улицам, взявшись за руки и заглядывая в торговые ряды, где продавали изделия из металла, в другом месте – только из серебра, а рядом – только овощи или живую рыбу. Надо сказать, что нас сильно пугали напористые, громогласные и нагловатые, на наш взгляд, горожане. За целый день впечатлений у нас скопилось более чем достаточно, поэтому, вернувшись на берег реки, мы едва переставляли ноги от усталости. Мы разыскали наш маленький сампан, свернулись на нем клубочками и сразу же заснули и видели во сне бедных наших уточек.

Часа через два меня разбудил пронзительный голос кули, который тряс меня за плечо и кричал мне прямо в ухо, что отец велел нам возвращаться к нему. Мей-Линг он разбудил подобным же образом, и мы подчинились и послушно побрели за ним, хотя мне и показался странным взгляд, которым он нас окинул.

Уже стояла ночь, и наш путь освещали только время от времени попадавшиеся по дороге масляные фонари. Мы с сестрой шли, взявшись за руки от страха, и временами оглядываясь назад. Ароматические палочки, зажигаемые по ночам, чтобы умилостивить божка, охраняющего домашний очаг, горели рядом с каждой дверью, и их сильный запах частично заглушал ужасную вонь, поднимавшуюся из сточных канав и выгребных ям. Зловещего вида кули – наш проводник – уверенно пробирался по лабиринту узеньких улиц и вел нас за собой. Наконец мы остановились на небольшой площади.

На углу в тусклом свете фонаря собралась кучка мужчин, и среди них стоял наш отец. Он о чем-то договаривался с жирным плосколицым типом, одетым в черный халат и круглую шляпу с пуговицей в центре. У мужчины были длинные висячие усы, а узкие глазенки хитро поблескивали. Он с самого начала показался мне неприятным. Отец что-то сказал длинноусому, и тот, повернувшись, смерил нас взглядом. Его хитрые глазки долгое время пристально рассматривали Мей-Линг, начиная с хвостика волос у нее на голове, кончая носками поношенных матерчатых туфель. От его внимательного взгляда она вздрогнула и до слез покраснела. Тот пожал плечами и снова что-то сказал моему отцу, который, быстро жестикулируя, принялся яростно с ним спорить. Мы, дети, с удивлением наблюдали эту загадочную сцену.

Я обратил внимание на небольшой помост, воздвигнутый на углу площади, и испуганную стайку девушек на нем, которых я сначала не заметил. Мужчины, толпившиеся на площади, с наглым видом поглядывали на девушек, посмеивались над ними, а некоторые даже подходили к помосту и беззастенчиво мяли им груди или касались других интимных мест.

Я в ужасе вцепился в руку Мей-Линг. Ей было всего тринадцать лет, она была еще совсем ребенок, и уж ни у кого не повернулся бы язык назвать ее женщиной. Но, несмотря на возраст, она изо всех сил работала на моего отца, и тот знал, что очень скоро ему придется отсчитать кругленькую сумму в качестве ее приданого. Однако старшие сыновья старика скоро тоже должны были обзавестись семьями, и ему пришлось бы раскошеливаться им на свадьбу. Если бы он смог выгодно продать Мей-Линг, ему не пришлось бы кормить ее и выделять приданое, а, кроме того, хватило бы и на свадьбу сыновьям.

Мы посмотрели с Мей-Линг друг на друга и все поняли. Она побледнела, и ее большие темные глаза расширились от ужаса. Я быстро взглянул на отца, который все еще торговался с длинноусым. Крепко схватив сестренку за руку, я быстро проговорил:

– Бежим отсюда, Мей-Линг. Бежим вместе со мной. Изо всех сил!

Незамеченные, мы тихо ускользнули с площади и помчались во весь дух, подскальзываясь на каждой грязи и спотыкаясь о булыжники и груды мусора, разбросанные тут и там. Мы бежали долго, плутая по незнакомым аллеям и улицам, пока не начали хватать воздух широко открытыми ртами, а сердца наши, казалось, вот-вот выпрыгнут из груди. Мы остановились, абсолютно выбившись из сил, и шумно дышали, прислонившись к стене.

– Побежали, – наконец снова сказал я, взяв ее за руку, и мы снова понеслись через ночь, неведомо куда, лишь бы подальше от этой ужасной площади и гадких людей, торгующих живыми девушками.

Под конец мы выбрались на широкую улицу, которую я узнал, поскольку мы бродили по ней утром, и нашел дорогу к набережной. Мы впрыгнули, как горные козлики, на борт нашего маленького сампана и, оттолкнувшись от берега, изо всех сил принялись грести вниз по реке. Мы были похожи на уток, удиравших от безжалостных людей, и не имели представления, куда мы направляемся. Во всем огромном мире мы хорошо знали лишь нашу деревушку и домик, в котором жили. У нас не было денег и никаких мыслей по поводу того, что делать дальше.