Удача – это женщина
- -
- 100%
- +
Большей частью все эти китайцы трудились на шахтах под землей, но сегодня в связи с ранними заморозками их, в виде исключения, послали на виноградные плантации, чтобы спасти от мороза нежные молодые побеги.
Я в упор рассматривал этих людей. Ни на ком из них не было богатой одежды из шелка и бархата. Они носили грубые штаны и куртки из хлопка, как обычные китайские крестьяне. Они обрабатывали мотыгами поле, чем занимались и у себя дома, в Китае. Они копались в шахтах глубоко под землей, а не искали серебро и золото. Но где же тогда Золотая гора? Я стал расспрашивать о ней, но люди только качали головами. Они не имели о ней никакого представления.
Вечером они забрали меня с собой. Они говорили, что хотя я еще молод и мал ростом, но достаточно силен, чтобы работать землекопом не хуже их. Меня привели к хозяину. Как у большинства белых дьяволов, у него были плечи такой ширины, что, казалось, он мог бы унести на них целого буйвола. И уж копать он смог бы куда лучше любого из нас. Но он носил элегантные бриджи и куртку из тончайшей телячьей кожи, а уж восседал на чистокровном вороном жеребце, словно древний бог. Вся земля, насколько хватало глаз принадлежала ему, впрочем, как и люди, которые на нем трудились.
– Пусть он начнет работать, а там посмотрим, – холодно заявил он.
Вместе с другими китайцами я направился к длинному бараку, где они ели и спали. Китайский повар уже ставил на стол миски с рисом и вареными овощами, и мой рот наполнился слюной при одном только виде этих удивительных яств. Я съел две полные миски и думал, что мой желудок не выдержит и вот-вот лопнет. Потом, свернувшись клубочком и даже не подстелив матрас, которого у меня, впрочем, не было, я заснул мертвым сном, как и положено смертельно уставшему ребенку.
Нас разбудили на рассвете, и мы, перехватив по миске кукурузной каши и по куску лепешки, отправились на работу в забой. Мастер вручил мне кирку и лопату, и я вместе с другими спустился вниз по узкому крутому спуску. В самом конце его люди долбили крепчайшую базальтовую скалу. Через час напряженной работы все тело у меня стало болеть, а сердце колотилось как сумасшедшее. Тем не менее, я боялся даже передохнуть. Я работал на равных со всеми, сначала разбивая породу кайлом, а потом убирая обломки лопатой. Через несколько часов мы сделали перерыв. Рабочие достали деревянные коробочки с рисом и принялись есть. У меня не было ни риса, ни коробочки, поэтому я предпочел отойти от толпы жующих людей, чтобы не смущать их своим жалким видом и не вынуждать делиться со мной своими скудными припасами. Я завернул за угол и стал растирать нестерпимо ноющие плечи. Я устал, и мне хотелось плакать, но я знал, что мне нельзя отставать от прочих, поскольку в противном случае я бы лишился работы.
Так прошла неделя. День походил на день, как два листа с одного дуба, и заканчивался обыкновенно тяжким сном без сновидений, скорее напоминающим смерть, нежели отдых. Но я был молод, и мышечная боль пусть постепенно, но оставляла меня. В конце недели я получил заработную плату. Я смотрел на монеты, которые лежали у меня на ладони, и думал, что это первые в жизни деньги, безраздельно принадлежащие мне, поскольку не мог же я рассматривать как заработок серебряный доллар, подаренный мне дьяволом в облике капитана и выброшенный в океан. И тут я понял, на что я употреблю эти деньги.
Вечером после получки рабочие собрались в кружок, как делали каждый вечер, и вытащили карты и принадлежности для игры в маджонг. Как и все прочие, я тоже занял место в кругу, решив проверить, насколько я постиг премудрости азартных игр, наблюдая на корабле за кули, резавшимися в карты и маджонг без перерыва. Через несколько минут я проиграл все заработанные тяжким трудом монеты.
В конце следующей недели я повторил свой опыт и опять потерял все. Еще через неделю я снова проигрался, и так продолжалось до тех пор, пока суть игры не открылась мне. И тогда уже стал выигрывать я. Иногда мне казалось, что я мог бы выигрывать у них все время, но эти люди были добры ко мне, и я не хотел лишать их заработка. Я бросил игру и стал копить доллары.
Когда работа в шахте подошла к концу, я вместе с прочими китайцами двинулся по стране. В пути мы перебивались случайными заработками – работали сезонными рабочими на сборе урожая, помогали фермерам обрабатывать поля. Так мы кочевали, пока не добрались до Сан-Франциско. Там мне сказали, что христиане-баптисты открыли бесплатную Воскресную школу, где обучают язычников-китайцев премудростям своей религии и где заодно можно научиться английскому языку, и я пошел учиться. Кроме того, я не отказывался ни от какой работы. – С этими словами Лаи Цин замолчал и устало посмотрел на женщин.
– Так прошла моя жизнь в Америке. По крайней мере, до сегодняшнего дня, – подвел он итог.
– Теперь мы знаем истинного Лаи Цина, – сказала с сочувствием Фрэнси. – Мне только хотелось бы верить, что мое мужество будет подстать твоему.
– Ничего не бойся, малышка, – вдруг совсем другим, дружелюбным и мелодичным, голосом проговорил китаец. – Твое мужество выше моего.
У Фрэнси вскоре начались схватки, и ночь сразу стала для нее непроглядной от боли. Боль вела себя коварно – она то набрасывалась на бедняжку, терзала, глубоко запуская свои когти в ее тело, то притворно отступала, затаившись, словно хищник в засаде. В борьбе с болью проходили часы, Энни вытирала холодный пот, выступавший на лбу Фрэнси, и растирала ставшие ледяными ноги, Она развела в камине большой огонь и время от времени принималась рыдать, не в силах видеть страдания подруги.
За окном затеплился рассвет, а врач все не приезжал. Уже и новый день стал гаснуть, переходя в сумерки, а затем и в ночь, а помощь не шла. Пот теперь уже просто заливал поголубевший лоб Фрэнси, и все время, пока она отчаянно сражалась за свою жизнь и жизнь ребенка, Лаи Цин стоял рядом, не выпуская ее руки из своей ладони.
Фрэнси расширившимися от боли глазами смотрела в его лицо и видела, какой силой обладает этот человек, И вдруг она ощутила, как его сила постепенно переливается в ее тело. Она испытала небывалое чувство отстраненности от происходящего, и неожиданно ее сознание покинуло тело. Рядом с ней оказалась ее умершая мать, нежно улыбавшаяся ей и обращавшаяся к ней со словами любви и ободрения. Она увидела себя, вернее, собственное тело, лежавшее где-то внизу, на материнской кровати, и как бы со стороны заметила Лаи Цина, сжимавшего ее пальцы, и плачущую Энни, и, наконец, собственного ребенка, мальчика, появляющегося на свет. И тогда все вокруг наполнилось светом и радостью.
Потом она лежала обессиленная и счастливая, прижимая младенца к груди. На ее губах блуждала усталая улыбка вечного женского триумфа над смертью. Но она знала – ее спасла сила Лаи Цина. Так было и после землетрясения, когда ей хотелось лишь одного – умереть. Но теперь она уже не беспомощная девочка – теперь она мать, женщина, давшая жизнь новому существу, и оттого тоже исполненная силы.
Энни почти совершенно позабыла о том, что строительство ее маленькой гостиницы в Сан-Франциско близится к завершению. Все это словно бы отошло на задний план после рождения малыша, которого назвали Оливер. Он настолько походил на Джоша, что Энни невольно возвращалась мыслями к тем временам, когда ей самой было тринадцать и она нянчила крошечного братика, казавшегося ей собственным сыном. И вот теперь у нее на руках сын ее погибшего брата.
И она и Фрэнси целиком посвятили себя новорожденному. Каждый день они отмечали малейшие успехи крошечного человечка в этом мире, подолгу обсуждая его улыбку, нежнейшие белокурые волосы и большие серые глаза. Они купали его, кормили, меняли пеленки. Энни снова вернулась к вязанию и теперь ежевечерне вязала для малыша крошечные чепчики и теплые шерстяные кофточки. А когда настало Рождество, они украсили маленькую елочку еловыми шишками, обернув их предварительно в серебряную и золотую фольгу, и алыми шелковыми лентами, и зажгли множество маленьких свечек. Они пригласили на праздник Зокко и Эсмеральду и вместе с ними пили горячее вино, приправленное пряностями, и ели роскошного, приготовленного Энни, рождественского гуся – с золотистой румяной корочкой и таявшим во рту мясом. К гусю Энни подала густой, благоухавший пряностями яблочный соус и золотисто-коричневую мясную подливку с ячменной мукой. На столе также красовался громадный сливовый пудинг, напичканный всевозможными фруктами и орехами и политый коньяком. Энни не забыла запечь в этом шедевре кулинарного искусства знаменитый шестипенсовик, приносящий счастье, который привезла с собой из Англии. Ребенок счастливо гугукал рядом в своей крошечной зыбке, словно понимал, какой великий праздник отмечают старшие. Герцог и Герцогиня тоже не были оставлены без внимания и получили немало лакомых кусочков.
К сожалению, с ними не было Лаи Цина. Его не хотели отпускать, но он заявил, что должен работать, чтобы как можно скорее выплатить долг достопочтенному старейшине, ибо время не стоит на месте.
Наступил Новый год и прошел, а Энни все не торопилась в Сан-Франциско, придумывая для себя различные отговорки. Ей казалось, что и ребенок, и Фрэнси нуждаются в ее помощи. В феврале Лаи Цин написал, что расквитался со всеми долгами, обратился с новыми предложениями к совету старейшин, и те, посовещавшись, решили одолжить ему крупную сумму из фондов кредитного товарищества. Через неделю он собирался отплыть в Шанхай, и их встреча с Фрэнси и Энни откладывалась на многие месяцы. Фрэнси с гордостью читала письмо, догадываясь, что Лаи Цину пришлось не раз переписывать его, чтобы все эти важные события были описаны не только правильным английским языком, но еще и красиво. Потом она вынула из колыбели Оливера, нарядила его в голубенький чепчик и курточку и, посадив в колясочку, купленную Лаи Цином в Сан-Франциско, повезла на прогулку по тем самым тропкам, по которым в свое время катала кресло покойной матери. На душе у Фрэнси было радостно и покойно, и она не желала себе другого счастья, как только быть матерью Оливера и заботиться о нем.
Энни вернулась в Сан-Франциско весной.
– Мне страшно не хочется оставлять вас одних, – сказала она на прощание, когда Зокко уже укладывал в шарабан ее чемоданы, – но я вложила почти все свои деньги в эту гостиницу, и мне нужно добиться, чтобы она приносила неплохой доход, хотя бы ради будущего Оливера.
Фрэнси долго махала вслед удаляющемуся экипажу и вернулась в дом, только когда шарабан скрылся за поворотом и обсаженная вязами дорога, ведущая от ранчо в большой мир, опустела. Она почувствовала себя одиноко и, наверное, расстроилась бы, если бы не маленький Оливер у нее на руках.
Фрэнси отправилась с ним бродить по опустевшему дому, а следом важно шествовали собаки, мечтавшие побыстрее оказаться в теплой кухне, пропитанной запахами еще теплых пирогов, которые Энни перед отъездом испекла и поставила стынуть неподалеку от окна. В кухне все еще чувствовалось ее присутствие.
Вечером Фрэнси, уложив Оливера спать в своей комнате, расположилась в одиночестве у огня. Собаки, по обыкновению, улеглись у ее ног. В доме стояла полная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в гостиной, и Фрэнси чудилось, что она способна расслышать даже биение собственного сердца. Но в этой тишине не было ничего пугающего, и одиночество больше не угнетало Фрэнси, как когда-то. Да ведь она и не была одинока – в уютной комнате рядом с гостиной сладко посапывал в кроватке ее сын.
Наконец-то она вкушала минуты полного покоя и счастья на своем любимом ранчо. И этот покой и счастье сопутствовали ей еще четыре года, четыре года она наслаждалась своим положением – матери Оливера и близкого друга Энни Эйсгарт и Ки Лаи Цина.
Часть III
ГАРРИ
1911–1918
Глава 23
1911
Гарри Хэррисон медленно шел по Калифорния-стрит мимо отделанного заново отеля «Фаирмонт», предвкушая самый торжественный момент за годы, прошедшие после землетрясения. Наконец он остановился, повернулся и словно бы отвлеченным, сторонним взглядом осмотрел дом Хэррисонов. Он выглядел точно так же, как и раньше, до ужасного бедствия, которое разрушило его до основания. Дом был вновь целиком отстроен – гордо красовался каменный фасад бежевого цвета, белые мраморные ступени и колонны дорического ордера украшали парадный подъезд, а над ними сверкал стеклянный купол холла, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Эта восстановленная роскошь обошлась Гарри более чем в два миллиона долларов – в два с лишним раза больше, чем в свое время его отцу. Но семейном гнездо Хэррисонов стоило этих денег.
Конечно, кое-что пришлось изменить. На месте конюшен теперь находились гаражи, в холле появился великолепный, украшенный позолотой электрический лифт – чудо техники, а главная лестница была изготовлена из оникса вместо использованного когда-то дуба. И, тем не менее, это был по-прежнему дом Хэррисонов. Гарри сохранил его как символ величия и славы одной из самых могущественных семей в Сан-Франциско.
В каждом окне горел яркий свет, а по белым мраморным ступеням спускалась алая дорожка, по обеим сторонам которой, вытянувшись, словно гренадеры, замерли ливрейные лакеи в ожидании приезда гостей. Сегодня Гарри отмечал день собственного двадцатилетия, и весь свет Сан-Франциско должен был принести дань уважения юному наследнику знаменитой фамилии. Сегодня вечером всем предстояло понять, что Гарри Хэррисон – достойный сын своего великого отца.
Он вновь перешел дорогу и поднялся вверх по ступеням. Швейцар со всех ног кинулся открывать перед ним двери, а новый дворецкий, Фредерик, стоял в холле, ожидая его распоряжений. Гарри с удовольствием посмотрел на стеклянный купол, венчавший холл, куда по его требованию художник, специально выписанный с этой целью из Венеции, искусно вмонтировал многоцветные витражи с портретами трех Хэррисонов – деда, отца и его самого. Художник также оставил место для портрета его будущего сына, который, несомненно, у него появится в один прекрасный день. Основание купола украшала золотая надпись, которая отныне должна была стать девизом семьи Хэррисонов, – «Их успех в доблести и силе».
Гарри улыбнулся, довольный собой, и любовно провел ладонью по гладким перилам из черного оникса, поднимаясь по лестнице, крытой темно-синим мягчайшим ковром, и проходя по отделанному дубовыми панелями верхнему холлу в свои апартаменты. Камердинер уже наполнил ванну и разложил на огромной кровати вечерний костюм. Бутылка любимого шампанского Гарри – «Перье и Жуа» охлаждалась в серебряном ведерке, и он налил себе бокал. Хотя ему исполнилось только двадцать лет, Гарри знал толк в хорошем вине и деликатесах. В отношениях с женщинами он также проявлял особенно изысканный вкус. Улыбнувшись этим приятным мыслям, Гарри скинул одежду и погрузился в пахнувшую сандаловым деревом теплую воду. Он был молодым человеком, который совершенно точно знал, чего ему хотелось в жизни, и как он устроит ее в дальнейшем. Он был миллионером, а мир представлялся ему своего рода устрицей, которую следовало высосать и насладиться содержимым.
Одно только продолжало несколько беспокоить его. До сих пор он так и не получил убедительных свидетельств гибели своей сестры. Он неоднократно просматривал все записи, в которых говорилось о жертвах землетрясения, но не обнаружил упоминания о ней ни в одной из них. Считалось, что она погибла в огне вместе со своим любовником Джошем Эйсгартом, но, тем не менее, существовала небольшая вероятность того, что Фрэнси все-таки удалось выжить, а значит, она когда-нибудь вновь объявится на его горизонте, чтобы приносить ему ненужные беспокойства и порочить его честное имя. При одной мысли об этом у Гарри по спине пробегал холодок.
Он нахмурился и уже не в столь блестящем настроении выбрался из ванны. Вытираясь мягким нагретым полотенцем, которое ему подал камердинер, он размышлял, что сегодняшний праздник явился бы неплохим предлогом для пропавшей сестренки, чтобы вынырнуть из небытия и заявить свои права. Он пожал плечами и сам же назвал свои мысли глупейшими фантазиями, что, однако, не помешало ему послать за Фредериком и потребовать, чтобы именно сегодня все входы и выходы в доме охранялись тщательнейшим образом, а гости без пригласительного билета на вечер не допускались. Он напомнил себе, что сегодня вечером в доме обязательно присутствовал бы и Хэррисон-старший, чтобы увидеть возрождение славы и красы своего имени, если бы не погиб, разыскивая непутевую дочь. Он напомнила себе и о собственной клятве, которую дал при всех, когда тело его отца привезли и установили в гробу на столе. А он поклялся, что увидит свою сестру мертвой, даже если это будет последним зрелищем в его жизни. И он сдержит клятву, если эта женщина посмеет вернуться.
Самые красивые и богатые девушки Сан-Франциско задолго до ожидаемого празднества готовились к нему, и им не пришлось разочароваться. Великолепный новый дом – пока единственный построенный заново на вершине Ноб-Хилла – сверкал, словно роскошная рождественская елка. Алые вазы с нежными бежевыми гардениями были расставлены вдоль алого ковра при входе, а огромный холл заполнили бархатистые темно-красные розы.
Толпы народа, сгрудившись по обеим сторонам от парадного въезда, наблюдали за прибытием гостей. То тут, то там взлетали дымки от фотовспышек, поскольку на приеме, устроенном Гарри, было аккредитовано множество журналистов и фотокорреспондентов, которые должны были запечатлеть восхитительный праздник на фотопленке и на бумаге, а потом поведать о нем городу в колонках светской хроники всех сколько-нибудь влиятельных газет Сан-Франциско.
Фрэнси чувствовала себя на удивление спокойно, глядя на огромный дворец, поднявшийся, словно феникс, из пепла и обломков. Газеты были переполнены сообщениями о приеме и описаниями роскошных интерьеров дома Хэррисонов, поэтому, хоть она и знала, что не следует туда идти, все-таки решила сходить и посмотреть на торжество, пусть и со стороны. Неизвестно почему, но она ожидала увидеть отца, стоявшего, как обычно, у парадного входа и приветствующего подъезжающих гостей. Не обнаружив Гормена Хэррисона на привычном месте, она вздохнула с облегчением. Но дом, тем не менее, стоял, а роль Гормена исполнял Гарри.
Гарри очень напоминал отца в его молодые годы. Он был высок, широкоплеч и хорошо сложен. Его губы слегка кривились в чувственном изгибе, когда он шарил светло-голубыми, такими же, как у Гормена, глазами поверх толпы. Фрэнси не могла не признать, что брат выглядел очень привлекательным и до неприличия уверенным в себе.
Она опустила поля шляпы пониже на глаза, так как толпа оттеснила к самому краю красной дорожки, а ей не хотелось быть узнанной ни за что на свете. Вот к подъезду подкатил еще один длинный, сверкающий черным лаком автомобиль, и из него вышла среброкудрая дама, вся в бриллиантовых искрах от надетых на ней драгоценностей, горевших в ярком свете электрических ламп. Это была престарелая миссис Брайс Лилэнд. Рядом с ней порхающим мотыльком плыла юная девушка в великолепном кружевном бальном платье с алмазной тиарой на голове. У Фрэнси перехватило дыхание – ведь на месте этой юной красавицы могла бы быть она.
Гарри поцеловал затянутые в белоснежные перчатки руки дам и величественным жестом пригласил их пройти в дом. Затем опять занял позицию у входа, чтобы приветствовать вновь прибывающих. Вообще-то по правилам ему следовало встречать гостей внутри дома, в холле, но его настолько поглотила роль звезды и любимца публики, что он пренебрег этим правилом. Ему нравилось ощущать на себе восхищенные и завистливые взгляды толпы, к тому же на улице у фотографов было больше шансов сделать его удачный портрет. Он хотел, чтобы весь Сан-Франциско видел его сегодня и знал, что Хэррисоны в состоянии переспорить даже самого создателя в затеянной им игре. Собственно говоря, новый дворец являлся не чем иным, как храмом, воздвигнутым в честь его отца и его самого, и Гарри хотелось, чтобы все осознали это.
Очередь из роскошных автомобилей становилась все длиннее и длиннее и вскоре растянулась по всей улице. Водители один за другим подвозили своих пассажиров к задрапированному коврами входу, затем спешили открыть дверцу и высадить их. Пассажиры по преимуществу состояли из молодых девушек, разодетых в шелк и атлас, и их спутников, столь же молодых и привлекательных, в белых галстуках и фраках. Встреча гостей заняла у хозяина дома почти час, и когда последний автомобиль отъехал от ворот, Гарри вздохнул с облегчением – вечер можно было начинать.
Он в последний раз повернулся к толпе, чтобы одарить собравшихся одной из самых своих ослепительных улыбок, и неожиданно встретился взглядом с сестрой. Она молниеносным движением надвинула шляпу прямо на глаза и быстро отвернулась, но он знал, что это была Фрэнси. Почти минуту он простоял без движения, словно громом пораженный, а затем кинулся вниз по ступеням, но женщина мгновенно затерялась в толпе.
Гарри бессмысленным взором лихорадочно обводил собравшихся у его дома зевак, а те тоже во все глаза смотрели на молодого Хэррисона, недоумевая, что с ним происходит. Наконец, Гарри кое-как справился с собой и, пожав плечами, решил, что ошибся. Он слишком долго думал о сестре, воображал, что сегодняшний прием будет идеальным моментом для нее, чтобы объявиться, – вот ему и померещилось черт знает что… Девушка была даже не слишком похожа на Фрэнси, просто светлые волосы и голубые глаза… он и подумал… ах, эти глубокие глаза цвета сапфира… Разве их спутаешь с другими? Гарри внутренне содрогнулся, но решительно взбежал по ступеням вверх – Фрэнси погибла, и, скорее всего, ее прах давно развеян ветром. Сегодня его день, его праздник, и он хотел насладиться им от души.
Фрэнси вбежала во внутренний двор отеля «Фаирмонт» и притаилась среди колонн, тяжело дыша и каждую минуту ожидая, что Гарри вот-вот положит ей на плечо руку и торжествующим голосом скажет: «Вот ты и попалась наконец, Франческа!» Она уже чувствовала на себе грубую ткань и узлы смирительной рубашки и представляла зарешеченные окна приюта для умалишенных, которые навсегда отгородят ее от остального мира, как это уже было в детстве, когда отец приказал навесить решетку на окно в ее спальне. Она была так напугана всем этим, что побледнела и почувствовала, что теряет сознание.
– Вам помочь, мисс? – осведомился озабоченный голос. Она в ужасе взглянула на говорившего и с облегчением перевела дух. Перед ней стоял всего-навсего швейцар отеля.
– Я просто на секундочку почувствовала себя дурно, – пробормотала она нетвердым голосом, – но сейчас уже все нормально, благодарю вас.
Швейцар с любопытством смотрел на женщину. Ее бледное лицо и дрожащие руки никак не вязались с уверениями в хорошем самочувствии. В голубых глазах застыло паническое выражение, словно ее кто-то только что напугал. Обыкновенно швейцар не позволял никому стоять рядом со входом в гостиницу, но дама была хорошо одета и красива и выглядела как настоящая леди.
– Может быть, вы позволите мне вызвать кеб, мадам? – вежливо спросил он. Фрэнси с благодарностью кивнула и щедро дала ему на чай, когда кеб подъехал, а швейцар помог ей войти в экипаж.
Фрэнси прижалась к самой стенке кареты, стараясь, чтобы никто ее не увидел, когда кеб проезжал мимо дворца Хэррисонов. Массивные, окованные бронзой двери, которые могли сделать честь и собору, были уже закрыты, но толпа зевак не расходилась – люди надеялись подсмотреть в окно кусочек чужой красивой жизни и послушать музыку оркестра, приглушенно доносившуюся из дома.
Фрэнси обхватила себя руками, стараясь сдержать непроизвольную лихорадку страха, – она совершила непростительную ошибку, Гарри увидел ее и узнал и теперь не успокоится, пока ее не разыщет.
Вернувшись домой, в отель «Эйсгарт», она сразу же побежала наверх, в комнату Олли. Ее четырехлетний сын мирно спал, положив одну руку под щеку, а другой обнимая потертого игрушечного тигра. Свет от ночника падал на копну его белокурых волос и высвечивал под глазами тени от длинных ресниц. Фрэнси некоторое время постояла, глядя на него и прижав руки к сильно бьющемуся сердцу. Она твердила себе, что ей уже двадцать три года и она взрослая женщина, у которой есть любящие и заботливые друзья и ребенок. Гарри не в состоянии обвинить ее в невменяемости и засадить в сумасшедший дом. В конце концов, она совершеннолетний и дееспособный человек с достаточными средствами, и вряд ли он сможет ей что-либо сделать. Тем не менее, на душе у Фрэнси было тяжело.
– Похоже, к нам вернулись добрые старые времена, Гарри, – так миссис Брайс Лилэнд благосклонно оценила старания юного хозяина дома, кружась с ним в танце. – Как гордился бы тобой отец, мой мальчик. В такой короткий срок отстроить заново дом! Не сомневаюсь, что, закончив учебу в Принстоне, ты займешь его место в качестве председателя правления банка.
– Я уже занял это место, миссис Лилэнд, – заметил Гарри, улыбаясь, – возглавив все его компании. Я чувствовал, что мой долг сделать это сразу после смерти отца.