Удача – это женщина

Фрэнси с интересом наблюдала за всем происходящим, но не заметила, как один из кули внезапно прекратил работу и уставился на нее и Лаи Цина. Не заметила она и того, как этот кули вдруг начал крадучись двигаться в их направлении, скрываясь в тени контейнеров.

Он был не высок ростом, широк в кости, но отчаянно худ, и на его согнутой спине и на залитом потом лице лежала печать постоянного страдания и муки. Толстые и грубые волосы на его голове были выбриты на лбу, а сзади заплетены в косу. На нем были дешевые черные бумажные штаны, которые, как и соломенная шляпа, являлись непременной принадлежностью всех грузчиков. Его кожа загорела почти до черноты, и лишь глаза выдавали в нем европейца. Эти глаза в настоящий момент горели жгучей ненавистью. Кули был не кто иной, как Сэмми Моррис, и он неотрывно следил за Фрэнси.

Если Сэмми все это время и просил о чем Бога, так это чтобы встретиться с Фрэнси Хэррисон снова. Когда его бросили, изувеченного и избитого, в затхлый трюм проклятого китайского клипера, он поначалу думал, что вот-вот умрет. Самое главное, ему хотелось умереть – какой смысл оставался в его жизни? Жить для него – означало переносить постоянные страдания кровоточившего тела. Да и как ему было жить, зная, что Джош умер? Жить, чтобы чувствовать, как со всего корабля в темноте трюма к нему сбегаются крысы, жадно принюхиваясь к запаху крови? Каждую минуту он ожидал, что они бросятся на него и на кусочки разорвут своими острыми зубами. Поэтому Сэмми был чрезвычайно озадачен, когда ему принесли кружку воды и миску риса. «Почему?» – спросил он. «Ты не должен умереть, – ответили ему. – Таковы полученные нами инструкции». Таким образом, несмотря на свои ужасные раны и горячее желание распроститься с этим миром, его принудили жить дальше, чтобы подвергнуться еще более страшному унижению нищеты и отчаяния. Он превратился в кули, весь божий день надрывающегося из-за нескольких юаней, которых едва хватало на миску риса утром и вечером и аренду вонючей дыры шесть футов на девять, где он спал по ночам. В дневное время предприимчивый хозяин сдавал жилье другому кули, работавшему ночью.

Неоднократно он замышлял самоубийство. Казалось, нет ничего легче, чем, позабыв про боль и окружающую мерзость, выкурить трубочку опиума, а потом броситься в пролив или, забравшись на шаткие бамбуковые мостки в строящемся доме, подняться до самого верха и низвергнуться в бездну. Можно было также прикупить в китайской аптеке какого-нибудь яду. Но Сэмми так и не смог решиться на это. Его поддерживала жажда мести. Прежде чем погибнуть самому, он должен отомстить Франческе Хэррисон, заставить ее перед смертью страдать, как страдал в свое время Джош, а теперь страдает он. Благодаря ей он прожил шесть лет в аду, но она жестоко просчиталась, не убив его сразу, а отправив в Китай. Несколько лет он потратил на то, чтобы добраться до Гонконга. И вот теперь судьба вновь отдает ее в его руки.

Она выглядела элегантной, холодной и неприступной, словно королева, снизошедшая до своих подданных. Сердце Сэмми сжалось от давно не испытанного волнения. Не обращая внимания на сердитые окрики десятника, он начал осторожно продвигаться от одного прикрытия к другому, держась в тени и стараясь подобраться к Фрэнси и ее спутнику как можно ближе. Он видел, как они уселись в поджидавшую их колясочку рикши, и побежал за ней, стараясь не отстать и в то же время держаться на приличном расстоянии от коляски.

Жизнь кули закалила его, несмотря на согбенную тяжелым трудом спину, он дышал по-прежнему спокойно и ровно, даже когда они добрались до центра и свернули на Педдер-стрит. Затерявшись в толпе, он остановившимися глазами следил за тем, как Фрэнси вылезла из колясочки и скрылась в подъезде роскошного отеля.

Возвращаясь назад в свою затхлую крысиную нору, которую язык не повернулся бы назвать домом, Сэмми упорно размышлял, как ему быть дальше. Он купил себе миску риса и вареных овощей в крошечной лавочке на углу и, прислонившись к стене, принялся есть, обдумывая свои дальнейшие шаги. Вернувшись же домой и закурив трубку с опиумом, он возблагодарил ту силу, которая свела его с Фрэнси на узкой дорожке. На этот раз, решил Сэмми, он любой ценой постарается заполучить мисс Франческу Хэррисон. Он подвергнет ее пыткам, вроде той, которой его подвергли китайские бандиты, но потом он проявит милосердие. Он убьет ее.

Фрэнси пробыла в Гонконге месяц, и поначалу казалось, что все идет как следует. Они нашли торговый корабль, выставленный на продажу. Он был довольно старый и ржавый, не слишком скоростной, но, как оказалось, крепкий. Покупку оформили за несколько дней, тут же набрали команду из китайских моряков и нашли капитана-американца. Теперь судно стояло на якоре в гавани с пустыми трюмами и ожидало, когда его заполнит первый груз. Но именно груз оказался проблемой.

Те самые крошки со стола богатых торговцев, о которых говорил Лаи Цин, пока никак не давались им в руки. Тайпаны заявили Лаи Цину, что не ведут дел с китайцами. Когда же к ним отправилась Фрэнси, все двери перед ней закрылись, а строго проинструктированные служащие и управляющие были вежливы, угощали ее бисквитами и шерри-бренди, но все, как один, говорили, что их хозяева не занимаются делами с женщинами. Пытаясь сохранить лицо, она бормотала, что это не характеризует их как хороших бизнесменов, и уходила с гордо поднятой головой, но на самом деле в абсолютной растерянности.

Казалось, что прочную стену цеховой солидарности гонконгского купечества ничем невозможно пробить. Все дела вершились только внутри тесного клана больших хонгов – Жарденов, Свиров и других.

Тем временем складик Лаи Цина в порту почистили и вымыли, и он стоял, готовый принять в свои недра рулоны шелковых и бумажных тканей, дорогие ковры, фарфор и жад, контейнеры с чаем и специями, все то, что стоило отправлять морем в Штаты, но и он был сейчас почти пуст. Большие хонги упрямо не хотели пускать Лаи Цина в свой бизнес. Стараясь приободрить Фрэнси, он говорил, что в таком случае придется погрузить на корабль другие товары, но она догадывалась, что прибыль от их перепродажи в Америке будет ничтожной. Фрэнси чувствовала себя препаршиво – она ничем не могла помочь Лаи Цину.

Вернувшись как-то в гостиницу, она обнаружила у себя в номере записку от Эдварда Стрэттона. На маленьком листке бумаги его рукой было написано: «Я вернулся и остановился во дворце у губернатора. Не проявите ли Вы снисхождение к бедному путешественнику и не отобедаете ли с ним сегодня вечером?» Настроение у Фрэнси неожиданно поднялось, словно ртутная отметка барометра в солнечную погоду, хотя она тут же мысленно начала уверять себя, что соглашаться не следует ни в коем случае. Их жизни были слишком непохожи – у нее все сложно и запутанно, в то время как у него все ясно, определенно и четко, как буквы в алфавите… Однако искушение было слишком велико, и через полчаса внутренней борьбы Фрэнси с бьющимся сердцем написала записку, выражавшую согласие на встречу, пригласила мальчика-посыльного и вручила ему конверт, потребовав вручить его адресату в собственные руки.

Через некоторое время после этого ей в номер доставили огромный букет кремовых роз на длинных стеблях. В букете была спрятана небольшая открытка. Фрэнси достала ее и прочитала: «Помню Вас с точно такими же розами в волосах. Но даже эти чудесные цветы не сравнятся с Вами. Буду у Вас в отеле в семь тридцать».

Фрэнси ужасно нервничала и была уже абсолютно готова почти на час раньше этого срока. Надев светло-голубое длинное платье и приколов к прическе розу, она нервно расхаживала по номеру до тех пор, пока часы не пробили половину восьмого, а затем, бросив последний взгляд в зеркало и прихватив сумочку, направилась к лифту. Спускаясь в кабине на первый этаж, она вздохнула полной грудью и пообещала себе, что эта встреча – последняя. Потом металлическая решетчатая дверь лифта распахнулась, и она увидела Эдварда, который уже направлялся ей навстречу, шутливо раскинув руки в воображаемом объятии. На его красивом мужественном лице сияла радостная улыбка, и ее сердце вновь сильно забилось, а все благие намерения мгновенно улетучились.

– Вы выглядите именно так, как в тот день, когда мы с вами познакомились, – сказал он, прижимая ее руку к губам.

Она грациозно высвободила захваченную им в плен руку и поправила розу в прическе.

– Это благодаря вашим изумительным цветам. Приятно, что вы вспомнили про розы.

Раньше Фрэнси не отдавала себе отчет в том, насколько волнующе интимной может оказаться прогулка на рикше. Стрэттон усадил ее в колясочку и поднял черный кожаный верх, отгородившись, таким образом, от нескромных взглядов прохожих. Затем она почувствовала, как его ладонь легла на ее запястье.

– Куда мы направляемся? – нервно спросила она.

– Я хочу отвезти вас в свой любимый ресторан, – ответил он с улыбкой.

Рикша привез их на маленькую пристань, где уже дожидался сампан. Фрэнси вопросительно посмотрела на своего спутника, но Стрэттон опять загадочно улыбнулся и помог ей перебраться в лодку.

Солнце уже садилось, выкрасив алым воды залива, по которому во всех направлениях шныряли юркие джонки под парусами. Старуха, действовавшая веслом с проворством заправского моряка, направила их сампан к одной из джонок, на борту которой находился небольшой деревянный помост и лестница для удобства пассажиров. Маленькие, глубоко запавшие глаза старой китаянки с любопытством изучали лицо Фрэнси, а беззубый рот излучал добродушную улыбку. Потом она произнесла что-то на кантонском диалекте и, подняв морщинистую загрубевшую руку, коснулась щеки молодой женщины, а затем провела по шелковистым волосам Фрэнси.

Эдвард весело рассмеялся в ответ и, щедро наградив старуху чаевыми, помог Фрэнси выбраться из сампана.

– Что она сказала? – спросила Фрэнси, приложив ладонь к глазам и наблюдая, как старуха лихо гребет прочь.

– Она сказала, что женщина волосатого князя варваров очень красива, но значительно сильней его.

Фрэнси тоже рассмеялась.

– Боюсь, что здесь она угодила пальцем в небо.

– Вовсе нет. – Стрэттон взял ее под руку и повел вверх по лестнице, в то время как не меньше дюжины кули в белых куртках и черных брюках бросились их приветствовать. – Эти люди читают по лицам так же хорошо, как мы читаем книги.

Джонка вся пропахла водорослями, просмоленными канатами и солеными испарениями моря. Стрэттон и Фрэнси направились на нос этого своеобразного китайского судна. Палубу здесь покрывали мягкие восточные ковры, а вокруг красного лакированного столика на очень низких ножках в изобилии были разбросаны шелковые подушки. Ароматические палочки курились перед металлическими изображениями морских божеств. Сверху гостей закрывал от последних лучей уходящего солнца красный балдахин, по краям которого имелись шторы, которые можно было при желании поднять, чтобы насладиться теплым морским бризом, или, наоборот, опустить, если посетителям требовалось оградить себя от посторонних взглядов.

Кули суетились на палубе и на мачтах, снимаясь с якоря и устанавливая паруса. Фрэнси сидела на мягкой подушке, буквально лишившись дара речи от всего, что ее окружало. Ей казалось, что она грезит наяву. Якорь, наконец, выбрали, и джонка бесшумно поплыла по заливу, минуя крошечные зеленые островки, на которых находились крошечные, словно игрушечные, храмы с изогнутыми крышами. Солнце быстро опускалось в море цвета индиго, оставляя на синем небе лишь пылающие золотисто-пурпурные полосы. Мальчишка-китаец зажег на джонке светильники, висевшие на длинных металлических прутах, другой китаец, появившийся тихо, словно привидение, принес серебряное ведерко, из которого выглядывало горлышко бутылки с шампанским. Стрэттон наполнил хрустальные бокалы ледяной золотистой влагой и, протянув один из них Фрэнси, сказал:

– Никто другой не смог бы разделить этот вечер со мной, кроме вас.

Мимо них неслось море в кудрявых волнах и шумел легкий ветерок, наполняя паруса. Небо постепенно становилось из синего темно-синим, а затем приобрело чернильно-черный цвет. Звезды сверкали ничуть не менее ярко, нежели светильники на борту. Эдвард был счастлив, и Фрэнси это видела.

Затем к их столу потянулась целая вереница китайцев, каждый из которых оставлял на столе какую-нибудь тарелку, кастрюльку или сковородку. Фрэнси и Эдвард с удовольствием лакомились экзотическими блюдами и смеялись от радости, глядя друг на друга. Под ними на теплой груди моря тихо качалась китайская джонка.

– Может быть, людям стоит жить на лодках, – мечтательно произнесла Фрэнси, откидываясь на мягкие подушки и глядя в ночное небо. – Или постоянно плавать на чем угодно… превратиться в вечных странников моря.

– Вам хотелось бы именно этого? – спросил Эдвард, придвигаясь к ней.

Она покачала головой. Его лицо оказалось настолько близко от нее, что она могла различить крошечные темные точки в голубизне его глаз. Неслышные китайские слуги незаметно убрали со стола и опустили шторы, оставив их вдвоем в уютном крохотном мире, под мягким светом масляных медных ламп.

А потом она почувствовала, как губы Эдварда встретились с ее губами, и ощутила желание, подобного которому никогда не испытывала. Она искала не просто тепла и ласки в объятиях Стрэттона, она желала его, как женщина может желать мужчину.

И все же Фрэнси нашла в себе силы оттолкнуть его и принялась приводить в порядок рассыпавшиеся волосы. Когда прическа снова стала выглядеть безукоризненно, она почувствовала, что уже может контролировать свои эмоции.

Эдвард был человеком традиций. Он встал перед ней на колено, взял ее руку в свои и торжественно произнес:

– Прошу вас стать моей женой, Франческа.

У Фрэнси от волнения перехватило дыхание. Она была поражена и польщена одновременно, хотя, наверное, в глубине души ждала этих слов. Однако, справившись с собой, она сказала:

– Я… Я не могу. Мы совсем не знаем друг друга… Вернее, вы знаете обо мне ничтожно мало…

– Но это нетрудно исправить. Приезжайте ко мне в Шотландию, поживите в Стрэттон-Холле, познакомьтесь с моими детьми. В конце концов, привезите с собой вашего сына, и мы все вместе как следует познакомимся. Только скажите мне «да», Франческа! У меня никогда не было ничего подобного, даже с моей женой. Мы с Мери дружили с детства, я знал ее много лет, с вами же все по-другому! – Он горячо поцеловал ее руку и прижал к своей груди. – Я люблю вас всем сердцем, Фрэнси. Пожалуйста, будьте моей женой.

Мысли у Фрэнси разбегались, лоб пылал, она не могла сосредоточиться.

– Я не могу сказать «да», – слабым голосом произнесла она. – Но, может быть, настанет такой день, и я приеду в Стрэттон-Холл.

Стрэттон вздохнул. По крайней мере, ему удалось достичь половины поставленной цели.

– Предупреждаю вас, что не отступлюсь и буду повторять это предложение снова и снова, – проговорил он твердо. – До тех пор, пока вы не дадите свое согласие.