Удача – это женщина

Они с Принцессой бродили по городским улицам, с любопытством заглядывая в освещенные окна домов, вдыхали запах пива, проходя мимо шумных питейных заведений. Фрэнси с интересом наблюдала за людьми, которых они встречали, и с завистью слушала, как они смеются. Она словно подглядывала за миром, столь отличным от ее собственного, за миром, где люди поют и танцуют и где, как ей казалось, нет места печали.

Вдоволь нагулявшись, они с Принцессой проскальзывали в дом через черный ход, который Фрэнси всегда оставляла открытым, потому что вполне резонно предполагала, что никому и в голову не придет пытаться его проверять, – эта дверь по ночам всегда запиралась. Затем она торопливо поднималась к себе, заставляя Принцессу идти по ковру, чтобы не поднимать шума. Она закрывала дверь в свою комнату на засов и наливала молока в миску Принцессы. Молоко приходилось заранее воровать на кухне. Потом девочка с удовольствием наблюдала, как Принцесса поглощает скромный ужин, и ложилась спать, забираясь под холодное одеяло. Собака всегда ложилась у нее в нотах, согревая их теплой лохматой шкурой. Во сне Фрэнси грезила о свободной жизни на ранчо, ей снилась ее маленькая кобылка Блейз, жареные цыплята, огонь, пляшущий в камине, и мама, улыбающаяся и розовощекая, сидящая рядом с ней в отсветах пламени.

Время шло, и она стала возвращаться домой все позже и позже, иногда простаивая часами рядом с кабачком в самом конце Джонс-стрит. Яркие огни, смех и музыка, доносившиеся из окон заведения, заставляли ее забыть на время о своей холодной, темной маленькой комнате. Люди входили и выходили из кабачка и нередко смеялись, увидев у дверей маленькую девочку в черном бархатном пальтишке и собаку, значительно превышавшую по размерам свою хозяйку. Девочка с собакой появлялись у кабачка почти каждый вечер, и некоторые посетители начали любопытствовать, что они поделывают у порога совсем не детского учреждения в такое неурочное время.

– Ну, что случилось, дорогуша? – спросил у нее однажды рыжий тип. – Ждешь, когда пьяный папаша вылупится из этого яичка, да? – И он ткнул пальцем в сторону ярко освещенного входа в кабачок.

Фрэнси вспыхнула и отрицательно покачала головой. Изо всех сил потянув Принцессу за поводок, она торопливо пошла прочь от заведения.

– Слушай, с этой девчонкой, вечно ошивающейся тут, надо что-то делать, – сказал потом рыжий владельцу салуна. – Вряд ли твои дела пойдут в гору, если у дверей будут маячить детишки, дожидаясь своих пьяных предков. Выстави ее папашу за дверь и скажи ему на дорожку, чтобы он отвел ребенка домой, где нормальные дети и должны находиться.

– Говорю тебе, нет здесь ее папаши. Я хорошо знаю всех посетителей и их потомство, – с неприязнью глядя на рыжего, раздраженно ответил хозяин. – Но если ты в следующий раз увидишь ее, только мне мигни, и я сразу же вызову полицию.

Но Фрэнси испугалась случившегося и стала избегать кабачок на Джонс-стрит. Она углублялась все дальше в лабиринт городских улиц, по дороге сочиняя про себя различные истории из жизни людей, которых видела за освещенными окнами домов или в кафе за столиками.

Только через несколько недель девочка снова отважилась пройти мимо злополучного салуна. Стояла ясная холодная ночь, и Фрэнси знобило. Она остановилась, чтобы вдохнуть теплый воздух, пропитанный запахами жареной, приправленной специями ветчины, говяжьего рагу и темного эля. От посетителей, навеселе покидавших салун, ветер доносил до Фрэнси отчетливый запах виски.

Рыжий знакомец Фрэнси увидел девочку сквозь мутное стекло и с готовностью поспешил к стойке бара, чтобы предупредить хозяина.

– Пошли мальчишку за полицейским, – торжественно объявил он. – Та самая малышка опять появилась рядом с твоим притоном. Не самое лучшее место для ребенка, которому не больше восьми. Скорее всего, она смылась из дому или что-то вроде того.

– На этот раз я ее достану, – мрачно пообещал хозяин и кликнул мальчишку-помощника.

Когда Фрэнси увидела, как к заведению приближается щеголеватый полицейский, она с любопытством уставилась на него во все глаза. Девочка казалась сама себе невидимкой в ночном мире своей мечты, и поэтому ее сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда полисмен обратился к ней:

– Эй, малышка! Ты что, потерялась или как?..

– Нет! Что вы! Нет! – Фрэнси ухватилась с надеждой за поводок собаки. Принцесса теперь была ее последним оплотом. Шерсть у собаки вздыбилась, зубы обнажились, она стояла тихо, но грозно рыча на подходившего человека в форме. Полицейский в замешательстве отступил назад.

– Я просто хотел поговорить с вами, юная леди. Похоже на то, что вам нужна помощь… вам и вашей милой собачке.

Фрэнси держала собаку двумя руками, поскольку Принцесса угрожающе подалась вперед, снова зарычав, но уже громче, агрессивнее.

– Нет, спасибо, сэр. Помощь нам не нужна. Мы уже идем домой, вот и все.

В последний раз дернув изо всех сил за поводок и едва удерживая рвущуюся Принцессу, она оттащила ее от полицейского и заспешила вверх на холм домой.

Полицейский следовал за девочкой в отдалении, желая выяснить, куда она пойдет. Фрэнси чуть ли не бежала, и он едва поспевал за ней. Когда они таким образом миновали Джонс-стрит, его удивление возросло, поскольку она повернула на дорогу, ведущую в один из самых респектабельных жилых кварталов города. Каково же было изумление стража порядка, когда он увидел, что девочка с собакой вошли через черный вход в дом, принадлежавший одному из самых уважаемых граждан города. Сначала он подумал, что Фрэнси – дочь одного из слуг мистера Хэррисона, но потом решил, что ошибся, вспомнив о черном бархатном пальто с дорогим воротником из горностая, в которое девочка была одета. Да! Как же он не догадался раньше? Девочка – дочь хозяина дома, мистера Хэррисона. В задумчивости полицейский повернул назад. Дело оказалось сложнее, чем он думал, и относилось, несомненно, к компетенции вышестоящих начальников.

На следующее утро ровно в восемь капитан полиции О'Коннор уже стучал в дверь городской усадьбы Хэррисонов. Дворецкий Мейтланд объяснил ему, что мистер Хэррисон отправился в длительное путешествие по Европе.

– В таком случае я бы хотел переговорить с вами наедине, – ответствовал полицейский офицер.

Полчаса спустя, подкрепленный стаканчиком превосходного солодового виски, капитан О'Коннор вышел из дома на залитую холодным зимним солнцем улицу.

– Оставляю решение этого вопроса на вас, – проговорил он, улыбнувшись Мейтланду на прощание.

Дворецкий, вернувшись в свою комнату, составил длиннейшую телеграмму своему хозяину и отправился на телеграф, чтобы лично отослать ее на борт персональной яхты Хэррисона, курсировавшей где-то в Атлантическом океане.

Ответ пришел утром следующего дня, после чего фрейлен Хасслер мгновенно рассчитали и уволили, Принцессу снова водворили на конюшню, а Фрэнси посадили под домашний арест в ее комнате, где она и пребывала в течение двух недель, дожидаясь возвращения отца. Она слышала, как в конюшне выла от тоски Принцесса, и, прижавшись носом к оконному стеклу, пыталась хоть мельком увидеть ее. Еду Фрэнси приносила на подносе горничная-мексиканка, не знавшая ни слова по-английски. У девочки не было ни книг, ни принадлежностей для письма, ни даже презираемых ею ниток и иголок, чтобы заняться вышиванием. Она осталась наедине со своими мыслями, и время заключения тянулось с черепашьей скоростью. Сначала Фрэнси просто ходила взад-вперед по комнате, подобно пойманному животному, всхлипывая от отчаяния, заламывая тонкие руки или топая от ярости ногой, но по мере того, как день проходил за днем, она проявляла все меньше активности и большей частью лежала на кровати, содрогаясь от ужаса в ожидании возвращения отца.

Подносы с пищей горничная приносила назад на кухню нетронутыми, и в конце концов Мейтланд решил сам навестить девочку. С трудом поместившись в ее убогой комнатушке, дворецкий смотрел на Фрэнси с сожалением: она была худа, как щепка, боса, нерасчесанные светлые волосы грязными сосульками свисали до плеч, а голубые глаза казались еще больше от снедавшего ее страха.

Никто из слуг не затруднял себя особенно уходом за мисс Фрэнси, в основном потому, что все они были слишком заняты, выполняя свою непосредственную работу, и, кроме того, ответственность за воспитание и уход за девочкой лежала не на них, а на горничной или гувернантке. Тем не менее, даже зная о ее провинности, они не одобряли решение ее отца посадить ребенка под замок. Тем более что ее вынужденное заключение превратилось, по существу, в одиночное. «Не по-человечески это, – сердито говорили они друг другу, сидя за ужином в комнате для слуг. – Самая настоящая жестокость и варварство».

В обязанности Мейтланда, кроме всего прочего, входило не допускать со стороны слуг никаких досужих сплетен в адрес хозяина дома или членов его семейства. В этой связи он вынужден был объяснить обслуживающему персоналу, что все происходящее не их ума дело и что хозяин сам разберется со своей дочерью, когда вернется домой. Но в данном случае он говорил слова, в которые и сам не верил. Мейтланд служил Гормену Хэррисону уже целых десять лет и слишком хорошо знал тяжелый характер своего хозяина.

Однажды Фрэнси, стоя у окна, услышала стук и с неохотой повернулась к двери. Перед ней стоял дворецкий Мейтланд. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, в чем дело.

– Папа вернулся, – сказала она.

Он кивнул.

– Он хочет видеть вас сию минуту, мисс Фрэнси. Вам следовало бы причесаться и вымыть лицо, а потом я отведу вас в его кабинет.

Он печально смотрел, как она окунула руки в миску с холодной водой и потерла личико сложенными ковшом ладошками, а затем торопливо провела пару раз щеткой по спутанным, давно не мытым волосам.

Когда они выходили, дворецкий придержал дверь и пропустил Фрэнси вперед. Они молча двинулись на первый этаж по черной лестнице. У дверей кабинета Хэррисона их глаза встретились.

– Будьте мужественны, мисс, – пробормотал дворецкий, поднимая руку, чтобы постучать в дверь.

– Войдите, – услышала Фрэнси голос отца.

Звук громыхающего отцовского баса заставил ее сердце уйти в пятки. Мейтланд отворил дверь и, объявив торжественно «мисс Франческа», слегка подтолкнул ее вперед.

– Благодарю вас, Мейтланд.

Гормен сидел за своим большим письменным столом и холодно наблюдал, как Фрэнси замешкалась в дверях. Наконец он сказал:

– Подойди поближе, Франческа.

Глубоко вздохнув, она медленно направилась к отцу.

– Ближе, – скомандовал Гормен. – Я желаю, чтобы ты слышала каждое слово из того, что я собираюсь тебе сказать. И все запомнила, поскольку я не буду повторять это дважды.

Девочка приблизилась к самому столу. Она стояла, крепко сцепив руки за спиной, и завороженно смотрела прямо в зрачки отца, словно кролик перед удавом.

Гормен окинул девочку оценивающим взглядом с ног до головы. От его внимания не ускользнули грязные подтеки на плохо вымытом лице дочери, ее красные от слез глаза, грязный неглаженный фартук и ноги без чулок.

– Ты просто отвратительна, – с презрительной ноткой в голосе подытожил он свои наблюдения. – Ты недостойна носить фамилию Хэррисон. Как хорошо, что твоей матери нет с нами и она сейчас не видит тебя и не знает о твоих выходках. Ну-с, молодая леди, что вы имеете мне сообщить в свое оправдание?

Фрэнси помотала головой, борясь с подступающими к самому горлу рыданиями.

– Мама никогда не оставила бы меня одну, – выпалила она. И никогда бы не заперла меня в комнате…

– Твоя мать, – ледяным голосом проговорил Гормен, – сделала бы так, как я ей сказал. И то же самое будешь делать ты.

Он откинулся на спинку удобного кожаного кресла, в котором сидел, и сложил руки на животе, продолжая следить глазами за дочерью. В кабинете повисла тягостная тишина, Фрэнси потупила взгляд, переступая с ноги на ногу.

В конце концов, Гормен прервал молчание:

– Я ожидаю от тебя извинений, Франческа. Или, может быть, ты вовсе не сожалеешь об учиненном тобой скандале?

Фрэнси опустила голову и едва слышно прошептала:

– Я прошу тебя простить меня, папочка.

Гормен удовлетворенно кивнул. Он поднялся из-за стола, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла. Потом взял со стола крепкий кожаный поводок для выгула собак и указал дочери рукой на низенький стульчик.

– Нагнись, – скомандовал он.

– Но это же поводок Принцессы, – озадаченно воскликнула Фрэнси.

Он кивнул:

– Это так. И если ты ведешь себя, как приблудная сучка, будь готова к тому, что с тобой будут обращаться так же. Перегнись через стул и подними юбки.

– Но, папочка… – слабо запротестовала Фрэнси, в то время как отец грубо схватил ее за руку.

– Тебе сказано, нагнись, – прорычал Гормен, и Фрэнси в ужасе упала на стул, послушно приподняв юбки.

Она закричала, почувствовав, как поводок врезается в ее тело, и продолжала кричать все громче, по мере того как удары сыпались на нее один за другим. Гормен остановился, только когда нежная кожа на попке девочки лопнула и струйкой потекла кровь, запачкав ее нижние юбки.

А в это время за стеной в огромном зале стоял пятилетний Гарри, засунув указательные пальцы в уши. Со страдальческим выражением на лице он пытался представить себе, что происходит в кабинете. Ему, конечно, было жаль сестру, но он знал, что она заслуживает наказания, поскольку папа объяснил ему причину: Фрэнси уродилась на редкость никчемной и бестолковой девчонкой и навлекла бесчестье на семейство Хэррисонов. А всякий знает, что на свете нет ничего важнее их доброго имени и фамильной чести.

Через несколько минут мальчик извлек пальцы из ушей и прислушался. Крики прекратились, и из кабинета доносились только всхлипывания сестры и рокочущий голос отца, который предлагал ей подняться и поправить одежду. Затем Гарри услышал скрип выдвигаемого ящика и новый, куда более страшный вопль Фрэнси. На этот раз она кричала так, будто ее резали.

Двери кабинета распахнулись, и в проеме показался отец с пистолетом в руках.

– А теперь я разделаюсь с сучкой номер два, – заявил он и решительно направился через зал.

Сначала Фрэнси подумала, что отец решил застрелить ее, но потом поняла, куда он так заспешил. С воплем «нет, нет!» она ринулась вслед за отцом.

– Только не Принцессу, папочка. Пожалуйста, только не Принцессу…

Гарри помчался за сестрой по длинному мраморному коридору. Гормен уже вышел из дома и стремительно шагал по внутреннему двору по направлению к стойлам. Конюхи на мгновение оторвались от своих дел, с недоумением глядя на живописную процессию, и на всякий случай в знак уважения к хозяину приподняли кепки. Младшие Хэррисоны, на всех парусах летевшие вслед за главой семьи, чуть было не сбили их с ног.

Как только задвижка была отодвинута, Фрэнси услышала радостный лай Принцессы. Собака вырвалась на волю и бросилась из душного стойла навстречу к хозяйке. Девочка раскинула руки и обхватила большое лохматое тело. На своей щеке Фрэнси ощутила теплый мокрый язык Принцессы, которым та слизывала капавшие из глаз девочки соленые слезы.

– Я не позволю тебе убить Принцессу, – отважно крикнула Фрэнси отцу. – Сначала тебе придется застрелить меня!

Гормен махнул рукой одному из конюхов, чтобы тот оттащил дочь от собаки. Парню едва удалось разжать пальцы Фрэнси, намертво вцепившиеся в собачью шкуру. Гормен наблюдал за этой сценой, держа пистолет наготове. Потом он спокойно подошел к животному, схватил его за ошейник и приставил пистолет к массивной голове Принцессы.

– Нет, папа, нет! Пожалуйста, нет! – закричала изо всех сил Фрэнси. – Ну я прошу тебя! Умоляю! Я сделаю все, что ты скажешь. Я больше никогда не буду делать плохо. Я обещаю… только, пожалуйста, не убивай собачку! Не убива-а-а-й!..

Гарри Хэррисон снова заткнул уши, когда прогремел выстрел. Словно во сне, мальчик смотрел, как большая, песчаного цвета собака стала медленно заваливаться на землю. В глазах ее застыло недоуменное выражение. Крови оказалось совсем мало, но Гарри почувствовал, что его тошнит. Тем не менее, он все равно знал, что отец прав. Тот объяснил ему, как обстоят дела на самом деле, когда они мерили шагами палубу, пересекая на яхте Атлантический океан на пути домой. Гарри взглянул на сестру – некрасивое рыдающее существо, обнимавшее мертвую собаку, – и не ощутил к ней ни малейшей жалости в эту минуту. Если отец утверждал, что она заслужила наказание, значит, так оно и было.

Происшествие не удалось замолчать. Слуги Хэррисонов растрезвонили о нем по всему городу, и скоро история с собакой стала всеобщим достоянием. В самых модных салонах Сан-Франциско только и говорили о том, как миллионер Гормен Хэррисон держит свою дочь под замком в комнате для прислуги с зарешеченным окном и что он в наказание застрелил ее собаку. Говорили о том, что он бьет дочь, когда та плохо себя ведет, а подобное случается весьма часто, и что он нанял строгую гувернантку, чтобы обучать ее французскому языку и вышиванию, а также для того, чтобы девочка ближе познакомилась с Библией и затвердила благодаря Святой книге основные моральные принципы, необходимые человеку.

– У каждой семьи есть свой крест, – перешептывались близкие и дальние знакомые Хэррисонов, попивая чай. – Слава Богу, что юный Гарри Хэррисон совсем не похож на сестру. Он привлекателен, как и его отец, и обладает прекрасными манерами – настоящий маленький аристократ. Он далеко пойдет, этот мальчик, а в один прекрасный день унаследует все отцовские миллионы.

О Фрэнси Хэррисон скоро позабыли. В последующие десять лет она продолжала жить при тусклом свете ламп четвертого этажа, изучала французский, вышивала аккуратненькие цветочки на скатертях, которыми никто не пользовался, и ходила на ежедневные прогулки в сопровождении своей тюремщицы-гувернантки.

Каждую неделю гувернантка докладывала о ее поведении отцу, и если прегрешений набиралось слишком много, ее приглашали в кабинет хозяина, и он лично бил ее старым поводком, оставшимся от Принцессы.

Гарри послали учиться в привилегированную частную школу на востоке страны, и Фрэнси видела его от случая к случаю, в основном когда он приезжал на каникулы. По отношению к сестре он вел себя грубо и при малейшей возможности старался избегать ее общества, со слугами был невероятно высокомерен и только в свете выглядел настоящим ангелом. Про себя Фрэнси решила, что Гарри похож на червяка и не стоит ее внимания. Он был копией своего отца.

Фрэнси по-прежнему оставалась пленницей в собственном доме и тосковала по матери и Принцессе, вспоминая лишь дни, проведенные когда-то на ранчо, где она была счастлива.