- -
- 100%
- +
– Вы получили письмо от императрицы, ваше величество? – спросил Лефевр.
– Нет, оно от брата Жозефа, – ответил Наполеон, и облако грусти промелькнуло на его лице.
Мария‑Луиза, совершенно равнодушная к делам Наполеона, мало заботилась о своих обязанностях регентши и очень редко писала мужу. Ее молчание удручало Наполеона. Он постоянно думал о молодой австриячке, которая уже забыла о нем, между тем как он горячо любил ее. Стараясь побороть свою грусть, император продолжал рассказывать Лефевру новости, сообщенные ему братом.
– Сведения о настроении парижан превосходные, – сказал он, – народ лишь жалуется на мэров, которые мешают ему защищаться. Еще одна победа – и я наведу должный порядок. Обитатели Парижа знают, что такое честь. Не забудь распорядиться, чтобы на Монмартре были приготовлены пушки для защиты стен Парижа.
– Будет исполнено, – ответил Лефевр. – Разве вы думаете, что возможна осада Парижа, ваше величество?
– Да, все возможно! Но Париж станет защищаться. Парижане не признают авторитетов, не терпят полиции, но питают священный ужас перед нашествием иностранцев. Они не доверяли мне, когда я был могуществен и когда вся Европа склонялась к моим ногам, но теперь они поддержат меня, увидев, что Россия, Пруссия и Австрия двигают свои войска к берегам Сены. Я рассчитываю на патриотизм и силу национальной гвардии в Париже.
– Возбужденные несчастьем, которое грозит стране, они будут драться, как герои! – воскликнул Лефевр. – Я их знаю, я видел их. Ведь я был когда-то лейтенантом национальной гвардии. Правда, это было очень давно! – со вздохом прибавил герцог Данцигский.
– Может быть, ты кончишь тем, чем начал, – заметил император. – Может быть, тебе придется быть сержантом небольшого отряда солдат, отданного под твою команду! А мне, может быть, придется самому прицеливаться из последней пушки в неприятеля, – пошутил Наполеон. – Право, это будет недурной конец для императора и французского маршала. Однако нам еще далеко до этого. У меня есть проект, прекрасный проект, ты потом увидишь. Я уверен, что парижане останутся довольны мной.
– Вы собираетесь, ваше величество, пойти на помощь Парижу? – спросил Лефевр.
– Не совсем так, – ответил Наполеон. – Я хочу спасти Париж, отвернувшись от него.
– Я не понимаю…
– Тебе и нечего понимать, – прервал маршала император, – твоя жена тебе все объяснит, когда мы вернемся победителями. Она умней тебя. Надеюсь, что твоя милая герцогиня Сан-Жень здорова? Вы все еще счастливы в своем супружестве?
– О да, очень! Катрин клялась мне, что разлюбит меня в тот час, когда изменит императору. Это значит никогда! – уверенно ответил Лефевр.
– О, вы оба хорошие, верные солдаты! К сожалению, вокруг вас царит вероломство. Ты знаешь, что этот безумный негодяй Бернадотт приехал в Льеж. Он вступил в сношения с Бенжаменом Констаном – любовником тяжеловесной старухи де Сталь, которая угощает его кнутом между двумя поцелуями. Император Александр уверяет этого Бернадотта, сделавшегося шведским наследным принцем, что при его помощи он может овладеть французским троном. И тот верит; я тебе говорю, что он совершенно сошел с ума. У него в голове безумие, а в душе – измена. Но не один он выказал себя изменником. Все те, кого я вытащил из ничтожества, поставил на самые высокие ступени общественной лестницы, отвернулись от меня; они теперь дают мне коварные советы. Они хотят, чтобы я заключил мир; но разве это возможно? Коленкур сказал им, что я приму то, что будет согласно с моей честью и достоинством Франции. О боже, какая двуличность! И мои маршалы заодно с изменниками.
– Не все, ваше величество! – возразил Лефевр.
– Я знаю, что есть исключения. Но кто бы мог подумать, что Ней, который сражается, как демон, Макдональд и Ожеро, которых я произвел в маршалы, начнут повсюду говорить, что я – единственная причина европейской смуты, что я являюсь препятствием для спокойствия народов? Они хотят заставить меня отказаться от престола; они, может быть, даже надеются довести меня до самоубийства. Но я никогда не сделаю этой глупости. У меня достаточно энергии и силы воли; я им еще покажу себя!
– Ваше величество, вы не должны придавать значения словам, вырвавшимся в минуту неудовольствия. Несомненно, что среди великих полководцев империи существует некоторая неуверенность, колебания, но об измене не может быть и речи.
– Ты ошибаешься. Заговор уже на полном ходу. Изменники хотят захватить императрицу в виде заложницы и провозгласить императором моего сына вместо меня! Глупцы, я больше всего желаю восшествия на престол Наполеона Второго. Это – моя надежда, моя цель, моя мечта! Для царствования моего сына, который будет либеральным и миролюбивым правителем, я в течение трех лет дал двадцать пять сражений; для Наполеона Второго я веду настоящую неравную борьбу, отстаиваю каждый клочок земли, принадлежащей Франции. Но мои недруги слишком торопятся; они нетерпеливее меня. Пусть они предоставят мне свободу действовать. Я должен сначала соорудить трон для моего дорогого маленького Римского короля. Наполеон Второй будет управлять свободными и мирными французами, при нем границы Франции должны простираться до самого Рейна. Я нуждаюсь в твоей помощи, мой старый товарищ, – прибавил император, нервно пожимая руку Лефевра. – Твои гренадеры охраняют меня от враждебных покушений, в их присутствии я совершенно спокоен за свою жизнь; но мне хотелось бы, чтобы в эту минуту ты был в Париже, возле моей жены и сына, которые подвергаются большой опасности.
– Вы желаете, ваше величество, чтобы я передал команду Удино, а сам отправился сейчас же в Париж? – живо спросил Лефевр.
– Нет, твое присутствие возле меня теперь более необходимо, чем когда бы то ни было. Я задумал великий шаг. Может быть, мои враги будут сконфужены, тем, что я собираюсь сделать. Но прежде всего я должен предупредить о своем проекте императрицу и брата Жозефа. Найди мне, Лефевр, человека, очень ловкого и преданного, он должен передать это письмо моему брату. Прочти его, тогда ты поймешь, в чем дело, – прибавил Наполеон, доставая из кармана листок бумаги.
Маршал познакомился с содержанием письма, которое оказало сильное влияние на судьбу Европы и послужило извинением для пагубного бегства императрицы. Письмо гласило следующее:
«Реймс, 10 марта 1814 г.
Дорогой брат! Согласно инструкциям, данным Вам устно и во всех моих письмах, Вы ни в каком случае не должны допустить, чтобы императрица и Римский король попали в руки неприятеля.
В моих дальнейших действиях может случиться так, что Вы в течение нескольких дней не получите от меня никаких известий.
Если неприятель приблизится к Парижу с такой силой, что всякое сопротивление окажется невозможным, отправьте в округ Луары императрицу, моего сына, придворных лиц, министров, барона Бульери и все богатства. Не покидайте моего сына: помните, что я предпочел бы видеть его в Сене, чем в руках врагов Франции. Судьба Астианакса, пленника Греции, казалась мне всегда самой печальной из всех исторических рассказов.
Любящий Вас брат Наполеон».Лефевр был растроган этим письмом, больше похожим на завещание.
– Раз императрица и король Римский должны оставить Париж, значит, дело нешуточное, – пробормотал маршал. – Если Париж возьмут, это будет ужасно!
– Все – дело чувства! – возразил император. – Париж совершенно не укреплен. Его могут защитить лишь мужество обывателей и штыки национальной гвардии. Было бы жестоко и бесполезно подвергать нашу прекрасную столицу всем ужасам бомбардировки. Для того чтобы сохранить за собой такую большую площадь, врагу придется рассеять часть своей армии. В это время я начну действовать с тыла. Если Париж будет взят, это еще не значит, что Франция побеждена. Прусский и испанский короли, а также и русский император не считали себя окончательно покоренными, когда мы были в Берлине, Москве и Мадриде. О, если бы я был уверен, что Париж может сопротивляться! Если он продержится только две недели – Франция будет спасена! Как я сказал, мне придется действовать вдали от Парижа.
– Значит, столица потеряна! – в отчаянии воскликнул Лефевр.
– Одна или две победы отделяют от Парижа неприятеля. У меня есть план, я надеюсь на его успех, но для этого меня не должно мучить беспокойство за участь императрицы и моего сына. Укажи человека верного, на которого я могу вполне положиться, я пошлю его в Париж.
– Я могу назвать вам, ваше величество, полковника Анрио.
– Мужа прелестной Алисы, статс-дамы моей обожаемой жены? Да, этот выбор прекрасен. Позови ко мне полковника Анрио, а сам, мой храбрый товарищ, готовься к смелому выступлению, самому трудному из всех тех, которые мы проделали с тобой до этих пор.
– В этом выступлении мы отдалимся от Парижа; вы, кажется, так сказали, ваше величество?
– Да, мы отвернемся от Парижа и неприятеля; это лучшее средство покорить врага.
– Я ничего не понимаю! – пробормотал Лефевр, широко открывая глаза.
– А разве ты раньше что-нибудь понимал? Но это не мешало тебе одерживать победы! Вернись к своим старым привычкам. А пока пришли скорее полковника Анрио – время не терпит.
Лефевр вышел, а Наполеон приказал своему лакею приготовить ванну. В течение тридцати часов император не отдохнул ни минуты. Вошедший адъютант доложил, что курьер просит дать пакеты, отсылаемые в Париж. Ежедневно в столицу Франции посылался человек с распоряжениями Наполеона, но не всегда ему удавалось благополучно добраться до Парижа. Часто неприятельские аванпосты схватывали курьера, опустошали ему сумку и убивали. Наполеон не хотел доверить обычному курьеру письмо, прочитанное маршалу, и ограничился лишь тем, что прибавил к обычным депешам несколько строк, адресованных Марии‑Луизе.
Нужно было принять меры, чтобы обмануть неприятеля и предупредить возможность ареста Анрио.
Наполеон придумал для этого написать письмо жене, в котором поручал ей просить австрийского императора отнестись благожелательно к переговорам и посодействовать заключению почетного мира. Однако он прекрасно знал, что просьба Марии‑Луизы не приведет ни к чему; он не сомневался в настоящих чувствах тестя к своему зятю. Австрийский император не раз говорил ему, что опыт столетий показывает, что семейные отношения должны уступать государственным интересам. А интересы Австрии были далеки от Наполеона и его супруги в эти дни несчастья!
Поручение, даваемое императрице Наполеоном, должно было ввести в заблуждение неприятеля, если бы его курьер был схвачен и письмо прочитано. В этом письме сообщалось между прочим, что полковник Анрио приедет в Париж за ответом. Содержание именно этого послания Мария‑Луиза и прочла Алисе.
Заклеив конверт и отправив курьера, Наполеон написал Марии‑Луизе секретное письмо, в котором извещал о своем решении и о поручении, данном Жозефу, произвести смелый и неожиданный маневр Ей он сообщил свой план во всех его деталях. Дело касалось похода на Восток. Пусть неприятель подвигается к Парижу, но сам он бросится к Мецу, к Вердену, снимет гарнизоны Майнца, Люксембурга, Тьонвиля, Страсбурга и составит из них тридцатитысячный корпус, к которому присоединит 15 тысяч человек из нидерландского резерва. Наконец Сюше, заменив крайне двусмысленно ведущего себя Ожеро, сможет довольно быстро подвести ему свой корпус в 40 тысяч человек. Встав во главе всех эти соединенных сил, Наполеон энергично поведет защиту отечества, отрежет союзникам отступление и уничтожит их между Эльзасом и Шампанью. Таким образом полем его действий станет Лотарингия. Там, подобно битве на Каталонских равнинах, северные завоеватели будут разбиты, и Франция спасена.
Этот великолепный, отважный план был вполне осуществим, и если бы не измена, дал бы свои результаты.
Покончив с диспозициями и успокоившись за судьбу жены и сына на время проектируемого им восточного похода, Наполеон приказал ввести полковника Анрио.
Вручив ему эти важные и конфиденциальные послания, Наполеон посоветовал ему пробираться в Париж с крайней осторожностью. Лучше было затратить больше времени на выполнение поручения, чем попасть в руки неприятеля.
Анрио поклялся, что во что бы то ни стало доберется до императрицы или умрет.
– Дело не в том, чтобы умереть, а чтобы вручить эти письма моему брату и регентше, пробившись через неприятельские линии, и вернуться обратно в главную квартиру, где вы можете еще понадобиться мне!
Анрио безмолвно поклонился в ответ. Император недолюбливал болтливости в таких делах, где требовалась только преданность.
Затем Наполеон продолжал:
– Бесполезно, а, может быть, даже и опасно пробираться в сам Париж, так как измена кишит в моем дворце и окружает императрицу и Римского короля. Я предупредил императрицу, что вы будете ждать ее в таком месте, где никто ничего не заподозрит, у парижской заставы, около ресторанчика, который содержится неким Лятюйем.
– А, дядюшкой Лятюйем, у заставы Клиши? Знаю, ваше величество.
– Там вы встретите императрицу. Она тайно проберется в этот ресторанчик, где вы сможете на свободе выполнить ваше поручение. Ступайте, полковник, и да хранит вас Бог!
С этими словами Наполеон протянул руку молодому офицеру, и тот с радостью и почтением пожал ее.
Затем Наполеон позвонил лакею и с удовольствием погрузился в приготовленную для него ванну, пробормотав:
– В Эльзасе и Лотарингии я освобожу Францию. А разбив врагов, я явлюсь в Реймс, чтобы короновать там сына!
VI
Совещание, обнаруженное ла Виолеттом в большом кабинете ресторанчика дядюшки Лятюйя, подходило к концу.
Собравшиеся там люди не сходились, быть может, во взглядах и намерениях; но их объединяла общая цель: воспользоваться несчастьем родины, вражеским нашествием, удалением Наполеона, слабостью его брата Жозефа, безразличием Марии‑Луизы, всеобщим равнодушием, усталостью парижан, желанием отдыха, выраженным маршалами, чтобы свергнуть императора и противопоставить ему новый образ правления.
О Бурбонах в то время не было еще и речи, и реставрация их казалась немыслимой; вопрос о возвращении лилии на французское государственное знамя официально возник гораздо позднее, а пока что таился в умах заговорщиков-роялистов.
На этом сборище иуд председательствовал Талей-ран, который с непоколебимым хладнокровием руководил прениями присутствующих.
Среди последних, как совершенно точно ла Виолетт перечислил Екатерине Лефевр, находились: архиепископ Прадт, бывший эмигрант, осыпанный милостями Наполеона и сделанный им императорским духовником; Луи, бывший член парижского парламента, пожалованный Наполеоном баронским титулом и назначенный им государственным казначеем; герцог Дальберг, немецкий барон, осыпанный Наполеоном золотом;. Фуше, плутовством пробившийся в люди и старавшийся в данном случае не прогадать от измены и извлечь как можно больше личной выгоды от перехода на сторону той или другой партии; и наконец – барон де Витролль, побывавший у русского императора и пробравшийся сквозь цепь наполеоновских войск, а потому привезший самые свежие новости о намерениях последнего.
К нему-то и обратился Талейран, спрашивая его мнение.
– Вы настаиваете на том, что Наполеон пропадет, если в столице окажется серьезно организованная партия, готовая лишить его власти?
– Я уверен в этом. Я объехал весь восток, Шампань, Франш-Контэ, Лотарингию. Крестьяне воодушевлены до последних пределов – они повсеместно хватаются за оружие. Если Бонапарту удастся объединить, организовать и направить всю эту массу патриотов в тыл союзной армии, то последним не выбраться из Франции. В Лотарингии или Франш-Контэ их ожидает могила!
– Значит, согласно вашему мнению, следует помешать Наполеону стать во главе партизан этих областей? Но как сделать это?
– Лишить его Парижа!
– Парижане, – сказал архиепископ Прадт, – только и желают, чтобы их избавили от Наполеона, но им надо помочь в исполнении этого желания. Ах, если бы союзники пробрались в долину Сен-Дени!
– Они могут появиться там через несколько дней, – заметил герцог Дальберг, – для этого достаточно, чтобы Наполеону пришлось принять сражение, которое не допустило бы его появления в столице.
– Главное, нужно чтобы столица не защищалась, – заметил Фуше, – а этого нетрудно добиться!
– Можете ли вы сообщить нам, на чем зиждется ваше предложение о возможности лишить Париж желания защищаться? – осведомился Талейран.
– О, в данном случае я пользуюсь простыми сопоставлениями, – уклончиво ответил улыбавшийся Фуше. – Во всяком случае, нетрудно будет найти такое лицо… например, одного из маршалов, который согласится подписать капитуляцию.
– Но его надо сначала найти! – сказал Талейран.
– Мне кажется, что я уже нашел его. Но главное вот что: допустим, что капитуляция подписана. Что же потом? И какую судьбу готовите вы Наполеону? Заставите ли вы его отречься от короны? Но в таком случае кого вы предполагаете сделать его наследником? Будет ли продолжено регентство?
– Я предполагаю, что Наполеон должен отречься в пользу Римского короля. В течение детства нового императора можно будет использовать мирное время и сделать много хорошего для страны.
– Восстановить принцев! – сказал барон Луи.
– И религию тоже! – прибавил архиепископ Прадт.
– Регентство не годится для этой страны, господа, – воскликнул герцог Дальберг. – Империя, достигшая вершины могущества, не может удержаться на ней, если попадет в женские руки. Ребенок не может с достоинством нести корону и меч, брошенные Наполеоном. На этот военный трон, который, благодаря союзникам и нам, скоро станет вакантным, можно посадить только солдата.
– Можете ли вы предложить нам такого военного, кандидатура которого на вакантный престол оказалась бы приемлемой? – кисло-сладким тоном спросил Талейран.
Втайне Талейран был приверженцем регентства, которое должно было быть провозглашено после отречения Наполеона. Вице-президент совета, первый сановник империи, он рассчитывал стать настоящим правителем государства, действуя от имени малолетнего Римского короля. Поэтому он враждебно относился к мысли, в данном случае выраженной герцогом Дальбергом, и хотел заставить герцога высказаться подробнее, чтобы поймать его на деталях и доказать неисполнимость такого плана.
Герцог Дальберг продолжал:
– Я стою на той точке зрения, что только военный может наследовать трон Наполеона, и притом такой военный, который пользуется симпатиями наших освободителей и имеет доступ к монархам-союзникам. В то же время необходимо, чтобы он пользовался славой хорошего воина, чтобы его прошлое не отпугивало старых республиканцев, людей, бредящих равенством, подозрительно относящихся к древней родовой аристократии и способных пойти на вооруженное восстание, только чтобы не допустить реставрации прежней монархии. Господа, в ком же вы встретите такое счастливое сочетание заслуг и качеств, как не в славном князе Понтекорво, ныне наследнике шведского трона, великом воине современности, маршале Бернадотте?
– Не произносите так громко этого имени, дорогой герцог, – поспешно сказал Талейран. – Нас могут услышать!
И он указал пальцем на перегородку, напоминая заговорщикам, что Мария‑Луиза находится поблизости. Фуше, до сих пор пользовавшийся услугами тайных агентов, узнал о появлении императрицы в этом ресторанчике и сообщил об этом заговорщикам, которых несколько обеспокоила близость регентши, так как они не знали истинных чувств императрицы к Наполеону и предполагали, что она привязана к своему супругу.
Тогда заговорил де Витролль:
– То, что вы говорите о шведском принципе, господа, в отношении его воинской славы, – вполне правильно. Но прочить его на французский престол равносильно признанию в полном непонимании момента. Ведь и Наполеон стал невыносим для народа только потому, что последний устал от войн и требует покоя. Ему абсолютно не нужен государь-воин. Маршал, подобный Бернадотту, поставленный во главе французской нации, будет постоянной угрозой миру. Он не преминет пожелать отделаться от европейской опеки. Мирные принцы из рода Бурбонов гораздо более соответствуют идеалу правителя, необходимого для настоящего, далеко не воинственного настроения страны. Кроме того, хотя шведский принц и дал ценные доказательства своей верности и преданности союзникам, за что последние и вознаградили его шведским троном, но князь Понтекорво, несмотря ни на что, все-таки останется Бернадоттом. Он олицетворяет собой по происхождению ту армейскую демократию, которой так боятся все государи. Ведь он тоже является детищем революции. Он только усилит спутанность нравственных понятий, воцарившуюся в народных умах благодаря устранению от трона законных государей; его воцарение будет новым ударом по догме престолонаследия, соблюдать которую всецело в интересах союзных монархов. Бернадотт не дает нам никаких гарантий, не обеспечивает ни малейшей безопасности. Точно так же, как он изменил Наполеону, он изменит и монархам, даровавшим ему трон. Пусть он лучше останется в Швеции, где он никому не опасен. Я имел счастье докладывать все эти соображения его величеству императору Александру, который вполне согласился с моим взглядом на вещи. Из разговора с его величеством я вывел заключение, что союзные монархи, с которыми нам необходимо считаться, так как без них мы ничего не можем сделать, будут косо глядеть на избрание Бернадотта. Господа, нам не остается ничего другого, как обратиться к Бурбонам.
– Белое знамя слишком непопулярно; ведь это было штандартом Вандеи и знаменем эмиграции! – заметил Фуше, вспоминая о своем былом якобинстве.
Совещание грозило перейти в спор. Талейран поспешил вернуть спорящих к действительности.
– Да оставим, господа, в покое кандидатов и цвета знамени, – сказал он, – в настоящий момент нам необходимо заняться регентшей и ее сыном. Что нам с ними делать?
– Присутствие Марии‑Луизы и ее сына вблизи войск и среди солдат национальной гвардии, из которых многие сильно экзальтированны, представляет собой большую опасность, – заметил архиепископ Прадт.
– Пребывание сына Наполеона в Париже является препятствием к принятию решения совместно с союзниками, – прибавил Дальберг.
– Надо во что бы то ни стало избавиться от наследника империи и его матери! Но мирно, без насилия… – сказал Витролль.
Смущенный ропот присутствующих последовал за этим замечанием.
– Раз мы все согласны в необходимости будущего отъезда императрицы и ее сына, – продолжал Талейран, – отъезда, который даст возможность народу свободно высказать свои истинные чувства и пожелания, а нам предоставит свободу действий и переговоров с союзниками в целях наилучшего обеспечения мира и спокойствия в стране, то мне кажется, что мы должны посоветовать ее величеству удалиться из Парижа. Для передачи ей этого совета у нас, к счастью, имеется преданный помощник, пользующийся громадным влиянием на ее величество.
– А кто это? – осведомился Витролль.
– Граф Нейпперг. Я попросил его содействовать нам, и он обещал мне сделать все, что в его власти, чтобы помочь нам в том предприятии, которому сочувствует, между прочим, также и его августейший повелитель, император австрийский.
– А когда можно будет повидать этого Нейпперга? – осведомился архиепископ Прадт.
– Он может сию же минуту очутиться среди нас, если вы желаете этого.
Заговорщики поспешили заверить Талейрана, что они с радостью увидят в своей среде этого неожиданного соучастника.
Через несколько минут появился Нейпперг.
Его посвятили на скорую руку в курс тех совещаний, которые происходили до него, высказали обоснования необходимости удаления Марии‑Луизы под тем предлогом, будто она с сыном подвергается слишком большой опасности, оставаясь в столице во время ужасов осады и, быть может, даже и гражданской войны. Потому его просили использовать все свое влияние на Марию-Луизу, чтобы убедить ее как можно скорее оставить с сыном Париж.
Нейпперг улыбнулся и заявил собравшимся, что более приятной для него миссии не могло бы быть. Он уже говорил с императрицей об этом. Достаточно будет, по всей вероятности, еще раз обратиться к ней с уговорами уехать из Парижа, чтобы она уступила.
Заговорщики рассыпались в комплиментах и любезностях по адресу возлюбленного Марии‑Луизы; ему обещали признательность Франции, которая будет обязана ему своим миром и спокойствием.
Нейпперг поклонился и сказал с выражением жестокой ненависти:
– Не благодарите и не хвалите меня, господа! Не для вас и не для Франции работал я. Я борюсь против человека, я хочу свалить Наполеона. Я уже вижу, что он готов упасть, и хочу всеми своими силами ускорить его падение. Я глубоко ненавижу его и уже двадцать лет подготавливаю его гибель. Я не перестану преследовать его до тех пор, пока не увижу его мертвым или пока его не сошлют и не заключат узником на каком-либо острове, с которого он не будет в силах убеждать.
– На остров! – воскликнул Талейран. – Ей-богу, это такая мысль, о которой мы даже и не подумали. А ведь Наполеону было бы очень недурно окончить таким образом свою карьеру. Он родился островитянином – так почему бы ему и не кончить островитянином, поселившись на каком-нибудь острове вроде Корсики, Капри или Эльбы?