Африканка

В скалах Дингли.

Вечером 27 июля, когда зенитные барабаны ещё стучали и выла сирена воздушной тревоги, лейтенант вызвал к себе рядовую РЕНС Коллини:

— Отдых отменяется. Вместе с петти‑офицером Литтлом будете сопровождать меня на радар в скалах Дингли.

Мария ответила так же официально, как Александр отдал приказ, словно и не ездили они на пикник пару дней назад на север острова:

— Слушаюсь!

Без привычной улыбки. И офицер счёл нужным пояснить:

— Воздушные атаки беспрецедентны по своей мощи и интенсивности. В связи с этим приказ — выяснить сосредоточение сил итальянского флота, возможно, десантных сил, на Сицилии и в Калабрии. Я буду координировать работу радара с разведывательными полётами «Сандерлендов» из Абукира и поиском подводных лодок у итальянских берегов. Ваша задача — детально и тщательно фиксировать доклады и время. Ночь предстоит бессонная, — смягчился Александр, и девушка ему улыбнулась, как прежде.

Через час за ней в кабинет зашёл петти‑офицер среднего роста: лысый, с пышными тёмными усами, большими круглыми глазами и густыми, как у ребёнка, чёрными ресницами. Он показался ей очень старым: в тёмных усах блестела седина, ему, наверное, было за сорок лет!

— Петти‑офицер Литтл, — представился он.

И она пошла за ним по каменным коридорам форта, пока они не вышли через ход в боковую улочку. Трещало горящее дерево, плескалась вода. В трёх метрах стоял пожарный в армейских широких шортах и великоватой рубашке с коротким рукавом, но в плоской армейской каске, и лил из шланга, шедшего к пожарному «Деннису», прямо в горящую кабину грузовика.

— Подлейтенант, — кивнул петти‑офицер.

Тут Мария заметила, что через борт, освещённая бликами пожара, запрокинута неестественно вверх белобрысая голова — словно её подлейтенант, кто под ручку поднял её на борт каменного фрегата «Сент‑Анджело», любовался тёмным звёздным небом.

— Он мёртв?

— Крайний вечерний налёт. Я как раз подъехал. Истребители — прямо на моих глазах. Садитесь, мисс, — словно ничего и не случилось, продолжил Литтл, распахивая перед ней заднюю дверцу «Остина».

Через овальное заднее стекло она смотрела на горящую кабину и изогнутую дугой струю воды. Огонь становился всё меньше и меньше. Марии подумалось, что так жизнь уходила из тела подлейтенанта.

— Не волнуйтесь, мисс, — словно прочитав её мысли, сказал петти‑офицер, — он умер мгновенно. Все трое, кто был в кузове, умерли сразу.

Ей тогда показалось неуместным его замечание, но со временем она узнала, что это были слова утешения — одни из самых нежных, на которые был способен петти‑офицер Литтл.

Раскрылась дверца, и, тяжело, словно он сильно поправился, свалился на сиденье лейтенант Александер. Он сухо сказал:

— Литтл, отправляемся.

Ехали в молчании. Кругом лежала кромешная темнота; только слабое пятно света впереди «Остина» из затемнённых фар рассеивало ночь. Новое и странное чувство, будто болезнь или вирус гриппа, заразило её душу: всепроникающая тоска, о которой она даже не могла помыслить, — от того, что человек, которого она знала, который приглашал её на свидание и с кем она виделась почти каждый день, убит.

Они вошли в небольшую комнату, где их встретил флайт‑лейтенант Джонс, командир радарной станции. Отдав честь, Мария огляделась. На столе находилось несколько чёрных телефонов; рядом с ними стоял сутулый капрал в металлических очках на большом носу — больше похожий на студента, чем на военнослужащего. На соседнем столе располагалось металлическое устройство с длинной металлической трубой, уходившей к стене. Перед устройством сидел сержант, уткнувшись лицом в обшитое кожей начало трубы. Мария видела три серо‑голубые V‑нашивки на его зелёной рубашке, а выше — орла, расправившего крылья, такого же серо‑голубого.

Началась работа. Александр держал у уха телефонную трубку, диктовал данные и поступающие сообщения. Капрал проговаривал вслух поступающую с радара информацию и координаты. Мария всё фиксировала в обширном блокноте.

Когда через пару часов произошла смена наблюдателя, Мария исхитрилась заглянуть в секретный прибор и увидела экранчик невиданного зелёного стекла — круглый, как небольшой иллюминатор. Деля его пополам по горизонтали, изнутри светилась нить, начинавшаяся с зубца, который, как клык, пронзал нижнюю полусферу экрана. Кое‑где были ещё по одной редкой чёрточке — словно травинки росли и вверх, и вниз.

Снова она записывала данные. Только под утро, когда поток информации иссяк (в фургоне без окон, где они находились, на круглых часах над входом стрелка подходила к шести), они с Александром сели пить холодный чай, который им любезно предоставили по распоряжению офицера Джонса посреди ночи.

— Сэр?! — выкрикнул сержант, вновь сидевший за экраном, и резко отклонился. Так что Мария увидела на экране, словно высокая жёлтая трава поросла вниз и вверх посередине «болота» экрана, беспрестанно дрожит и колышется, будто под ветром.

— Коллини, срочно найдите флайт‑лейтенанта Джонса! Затем петти‑офицера Литтла, объявите ему полную готовность. Автомобиль должен быть готов к отъезду.

Следом он обратился к капралу:

— Докладывайте согласно протоколу на главную базу. Немедленно! Сержант, расшифруйте количество. Подлётное время?

— 15 минут, — сержант уже уткнулся лицом в экран.

Лейтенант Александер ходил от двери до радарного стола и обратно, когда капрал выкрикнул:

— Больше двухсот единиц!

— Сколько? — не поверил лейтенант Александер.

— Уверенно больше двухсот самолётов, — уже спокойным голосом сообщил капрал.

Лейтенант вышел из двери и прошёл дальше из неглубокой пещеры, в которой был спрятан фургон, на неровную каменистую площадку под маскировочной сетью, где стояли жилые фургоны на грузовиках, из которых торопливо, но спокойно выходили солдаты. Небо уже посветлело, и был слышен далёкий гул множества самолётных двигателей.

— Началось, — сказал он вслух.

— Господин лейтенант, автомобиль готов, — вытянулся перед ним Литтл.

Рядом стояла Мария. Офицер спросил её:

— Где флайт‑лейтенант?

— Я доложила ему.

— Давайте все за мной в радарную, — распорядился Александер.

Через несколько минут, где‑то далеко стали слышны разрывы, потом совсем близко — несколько взрывов и треск пулемётов. Марию поразило, что капрал, который сменил сержанта, продолжал смотреть в трубу и даже не шевелился, несмотря на близкие взрывы, которые, как казалось Марии, звучали прямо над её головой. Через некоторое время всё стихло. Мария посмотрела на часы и с удивлением увидела, что прошло полчаса или даже больше.

Александр вышел, Мария за ним, и глухие взрывы стали слышнее, сильнее, как и нарастающий гул моторов. Потом внезапно, как большая птица, накрыв их тенью, над ними пронёсся низко огромный трёхмоторный самолёт, за которым на тросе был закреплён небольшой самолётик. Это было так внезапно и неожиданно, что Мария даже ойкнула.

К Александеру подбежал солдат с измазанной щекой. Он пошёл за ним, Мария тоже, словно цыплёнок за курицей, не отставая. Хорошо видные через маскировочную сеть, справа и слева, выше и ниже летели огромные трёхмоторные самолёты с прицепленными к ним самолётиками. И тогда она уткнулась в спину солдата, извинилась, шагнула в сторону и увидела на земле флайт‑лейтенанта Джонса с белым, как мел, лицом; из бока текла кровь прямо на носилки, на которых он лежал.

— Перевязывайте срочно! — приказал Александер и пошёл. Мария шагала следом и слушала, как он ворчит: «Куда полез? Почему в щель не спрятался? Инструкцию забыл? Именно! Растерялся? Именно! Не терять голову!»

Внезапно они поднялись на площадку, и перед ними открылась освещённая ярким утренним солнцем, в дымке тумана, мальтийская равнина. Воздух гудел от сотен моторов, словно они находились в центре пчелиного улья.

Справа на аэродром Халь‑Фар быстро неслись маленькие самолётики; некоторые из них уже катились по взлётной полосе, за которой горел огонь и тянулись низкие густые дымы, закрывая горизонт. Впереди, за жёлтыми скошенными полями и зелёными рощами, там, где расположен аэродром Лука, пересекая небо, с горящим хвостом пикировал самолёт. А ниже и выше него сотни, если не целая тысяча, белых парашютов опускались к земле. Столб пламени взлетел в небо, и до них донёсся грохот взрыва.

Мария увидела в небе чёрные облачка и то, как высокого в голубом небе один и второй самолёт, оставляя за собой дымные хвосты, наискось понеслись к земле сквозь множество парашютных куполов. Некоторые из куполов вспыхивали, как спички, складывались и стремительно падали. Над их головами, иногда накрывая их тенями и оглушая гулом, блестя ребристыми металлическими боками, летели и летели трёхмоторные самолёты со свастикой на хвостовых оперениях.

— Возвращаемся, — приказал лейтенант.

Когда они вошли в радарный узел, Александр первым делом обратился к Марии:

— Сделанные сегодня записи сожгите. Сядьте за стол, допейте чай и поешьте печенье, даже через силу. Это приказ.

Мария набивала рот печеньем и пила холодный чай, пока лейтенант Александер передавал данные о высадке воздушного десанта в штаб. Она и не знала, что он столько всего заметил: «зенитный огонь с аэродрома Халь-Фар не ведётся», «на его взлётной полосе десантные планеры», «аэродром Лука отстреливается», «укрепрайон Лука и казармы в дыму», «с севера подходит четвёрка одномоторных самолётов, предположительно истребители Ме-109», «определённо не менее шести сбитых», «не менее двух тысяч десантников», «транспортные самолёты продолжают подходить со стороны моря». Получив приказ, он отдавал указания сержанту и капралам: жечь книги кодов, техническую документацию, подрывать тротиловыми шашками основания антенн, разбивать лучевые трубки и организовать поджог всех фургонов — в первую очередь радарной станции, фургона-передатчика и передвижной мастерской с запасными частями.

Они спускаются по обочине асфальтовой дороги между голых жёлтых скал длинной цепочкой, стараясь держать расстояние в пятьдесят футов, которое установил лейтенант Александер. Он шагает где‑то впереди. Там же, где несчастный флайт-лейтенант Джонс. Она видит, как ниже по дороге время от времени сменяются солдаты под его носилками. Она шагает и слушает, как с воем по одной пикируют «штуки» и через несколько секунд раздаются взрывы бомб. Одна, вторая, третья, четвёртая. И снова начинается вой пикирующего самолёта, и вновь один, второй, третий, четвёртый взрыв. Всё повторяется снова и снова, будто сумасшедший повторят и повторяет одну и ту же фразу. «Бомбят Рабат или Мдину», — отмечает она про себя. Довольно далеко, и ей не страшно.

Солнце палит невыносимо. Который час они шагают полями, по каменистой дороге с высушенными солнцем сухими травами, между низких каменных стенок, которыми разделены участки. Чёрные шнурки и кожа её форменных оксфордов покрылись пылью, но ботинки, как механизм исправно движутся вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз, всё по классике. Певчие цикады монотонно трещат. И также монотонно, они слышат далёкие глухие разрывы. Иногда, когда они проходят вдоль посадок олив, взрывы заглушает громкое чириканье стаи испанских воробьёв, а потом снова в полях монотонно трещат цикады и глухо ухают далёкие бомбы. Вода во фляге, раздобытой Литтлом, которая висит на плече на ремне, тёплая, с металлическим привкусом. Мария позволяет себе только по маленькому глоточку.

— Привал! — долетел негромкий голос.

Она не сразу поняла, что нужно также сказать. Только сев в тени и привалившись спиной к камням, которые остро кололи в спину, она выкрикнула:

— Привал!

И только потом заметила, что все уже сидят, как она, — упираясь спиной в каменную стенку и вытянув ноги в колючую траву на сухой грунтовой дороге, и остро застеснялась своей несообразительности.

Она закрыла глаза и открыла только на голос:

— Мария, Мария, не спать!

Перед ней, сидя на корточках и выставив голые коленки, все в тёмных волосиках, сидел лейтенант. Он подал ей жестяную коробку с разломанным чем‑то чёрным, мягким, похожим на гуталин. «Растаявший шоколад», — догадалась она и покачала головой.

— Это приказ, — строго сказал Александр и протянул здоровой рукой ей жестянку. Он, словно строгий воспитатель, проследил, как она прожевала кусок, и покачал головой:

— Ещё, ещё. Привалов больше не будет. Положи в рот и аккуратно посмотри туда.

Как хорошая девочка, она засунула большой кусок горького и жирного шоколада в рот и встала.

— Пригнись! — с яростью приказал лейтенант, и она поспешно пригнулась, но уже не отводила от НИХ взгляд.

Сразу, разом, наверное, сто парашютистов или больше, в зеленых комбинезонах и глубоких касках, все с винтовками, шли по террасам жёлтой выгоревшей травы вверх по склону холма. И ужас, просто от движения такого количества врагов с оружием по направлению к ним, охватил её. Они поднимались по склону змейками, по пять‑шесть человек, помогая друг другу карабкаться на выложенные булыжниками стенки террас, огораживающих голые участки, покрытые бледно‑жёлтой колючей стернёй. В этот момент она не воображала, что‑то в будущем — как её хватают, или бьют по лицу, или стреляют и ранят. И даже не думала, что она совершенно безоружна, отбиваться сможет только зелёной армейской флягой. Нет. Но вид впервые в жизни настоящих немецких солдат, которых так много, которые шли на них, ужасал и сковывал, словно парализующий газ был разлит в воздухе. Она не слушала, только вздрогнула, когда лейтенант осторожно взял её ладонь под голый локоть. И она будто вспомнила сон, в котором он несколько раз повторял: «Мария, Мария, Мария». Она дёрнулась, будто её разбудили. Неприятное чувство, словно не человек, а птичья лапка — из мизинца, большого пальца и обрубка безымянного — по‑дружески чуть пожала её локоть. Она усилием воли подавила это ощущение, посмотрев на него с натянутой улыбкой.

— Скоро двинем без остановки. Не отставай, слышишь? Ни в коем случае не теряй место в цепочке, — глаза смотрели на неё и строго, и добро одновременно.

Он пошёл, пригибаясь, вдоль стенки, в хвост отряда. Она смотрела на тёмную полосу пота, протянувшуюся от ворота по его белой рубашке вдоль позвоночника, широкие белые шорты, уже пыльные, и когда-то белые парусиновые туфли и спущенные гольфы, и остро почувствовала вину перед ним: он такой внимательный, а её передёргивает от касания его искалеченной руки и от воспоминаний о том, как он пытался её поцеловать в тесной кабине «Остина». Стыдно, что она могла думать, что он может взять её силой, и привела девушек РЕНС, как свидетелей их поездки.

Она высунулась снова, испытывая то самое детское чувство, когда и страшно, и интересно: зелёные немецкие солдаты поднимались по террасам сухой травы им в тыл, туда, откуда они ушли полчаса назад. Ниже, в долине, за полями, оливковыми рощами и одинокими фермерскими домиками, по длинной гряде тянутся каменные постройки Рабата, а ещё дальше над холмом бастионов блестящий купол собора Мдины, над которым высоко в небо поднимаются чёрные дымы пожаров.

Снова они шагали и шагали, стараясь идти в тени стенки, огораживающей дорогу. Прижимаясь к камням как можно ближе, они смотрели, как в высушенном, без единого облачка, голубом небе с гудением летели самолёты: то длинными вереницами — низко, громоздко; то высоко — большими стаями; то совсем над землёй проносились в стороне двойками и четвёрками.

Облегчением было идти через большую оливковую рощу: густая тень прикрывала их от палящего солнца и самолётов, а крик воробьёв, словно детский смех и веселье, заглушал треск цикад и звуки взрывов и выстрелов. На краю рощи столпились те, кто шагал впереди. Александер и Литтл подходили, хрустя серыми сухими листьями, к флайт-лейтенанту, который, опираясь руками, словно контрфорсами, сидел на носилках. Между деревьями она видела сержанта и капрала с радарной станции, которые шагали вверх по склону, по сухой траве.

Ход эскадры.

Итальянцы не успели полностью перерезать все подводные кабели, соединявшие Мальту с Александрией, так что информация поступала в штаб британского Средиземноморского флота оперативно и быстро. К 18 часам 28 июля доставили сообщения, что радар в скалах Дингли занят нацистами, опустевшая база гидросамолётов в Калафране пала. Аэродромы в Луке и Халь-Фаре под контролем парашютистов и принимают самолёты, как бордель, после прихода победоносной армии в город. Лучом от Халь-Фара до Винды Мальта разрезана нацистами наискось, словно тонкой юнкерской портупеей перетянута. И с каждым часом этот ремень ширится в шотландскую перевязь.

Лондон ещё днём предоставил командующему Средиземноморским флотом адмиралу Андрю Брауну Каннингхему свободу действий в отношении острова. Адмирал, принимая решение, шагал в неизвестность, делал решительный шаг в непроглядном тумане на краю обрыва. Главный вопрос, продержится ли еще сутки Мальта? Стоит ли рисковать флотом? На кораблях людей большей, чем во всём гарнизоне.

«Чтобы построить корабль, требуется три года; чтобы создать традицию, триста лет. Мы не подведем армию». Чёткая фраза была принята с воодушевлением и полетела, как ласточка с корабля на корабль по всему Средиземноморскому флоту Его Величества, короля Георга Шестого, поднимая вслед за собой взоры от рутинных дел к бескрайнему и высокому небу. Однако решительная фраза требовала выверенных действий для сохранения кораблей под немецкими и итальянскими бомбами и торпедами. Как всегда, самым главным противником был не враг, но время. Оно вышло уже несколько часов назад. Войти днём в главную бухту всеми силами флота под прикрытием четырёх устаревших бипланов «Глостер» «Гладиатор» самоубийство. Да и будет ли кого спасать через двое суток опасного перехода? Жёсткие условия задачи определяли решение. Эвакуация через двое суток, скорее всего, будет бесполезна. Достичь Мальты к следующей ночи возможно только двигаясь полным ходом в 30 узлов. Транспорты дать требуемую скорость не могут. Эсминцам не хватит запасов топлива, чтобы вернуться без дозаправки. Произвести заправку на Мальте невозможно, равно как и в открытом море под атаками вражеских самолётов и подводных лодок.

Решение единственное, да и выполнить его должен определённый человек. Каннингхем не колебался, связываясь с подчинённым, но ожидал непростого разговора, потому как его заместитель и командир Седьмой эскадры крейсеров обладал качеством, которое командир Средиземноморского флота у себя считал упорством, совершенно необходимым для достижения поставленной цели, а у вице-адмирала Тови принимал за ослиное упрямство.

Потому АВС, как звали командующего в британском флоте, не желая терять время, да и плана проработанного ещё не существовало, удостоверившись, что флагман 7-ой эскадры крейсеров «Орион» стоит на бочке и к нему протянут плавучий телефонный кабель, затребовал вице-адмирала Джона Тови к телефону и отдал короткий и ясный приказ: – Вице-адмирал, приказываю вам немедленно выйти в море во главе эскадры крейсеров курсом на Мальту. Скорость держать максимальную, в ночь с 29 на 30 июля войти в Великую гавань и принять на борт гарнизон острова. Покинуть гавань до наступления рассвета, двигаясь полным ходом. В пределах первых семидесяти миль от главной базы противолодочный манёвр не осуществлять. Подробные инструкции по ходу движения.

Тови на удивление ответил коротко: – Есть!

Каннингхем ещё услышал, как Тови вслух проворчал своим офицерам, что отказаться от противолодочного манёвра, пусть и в домашних водах, риск, мало сопоставимый с выигрышем во времени, и повесил трубку, предполагая, что это не все посылки в его адрес.

Когда крейсера уже неслись вдоль египетского побережья, Каннингхем отдал подробный приказ, что вице-адмирал Тови должен, двигаясь с максимальной скоростью, не ранее, чтобы избежать бомбежки, но и не позднее 2 часов ночи 30 июля войти в Великую гавань. Крейсерам «Ориону» и «Нептуну» отдать швартовые у причалов Доковой бухты, «Сиднею» и «Глостеру» Французской. «Ливерпуль» и «Кент» держать на бочках на главном судовом ходе, принимая людей с катеров и баркасов. Грузы принимать запрещается. Снимать войска с необорудованного побережья и из иных точек Мальты запрещается. Не позднее пяти часов 30 июля крейсера должны выйти в море и двигаться навстречу главным силам флота на максимальной скорости, с рассветом выстроить ордер ПВО и готовится к отражению воздушных атак.

Сам АВС принял решение выйти в море с основными силами на двух линкорах, авианосце «Игл» в сопровождении эсминцев. Подстраиваясь под оптимальный по скорости и экономичности ход эсминцев, главные силы флота будут двигаться со скоростью в 15 узлов, с тем чтобы прикрыть крейсерское соединение от возможных атак итальянского линейного флота, если он решится на сражение, или принять на себя часть ударов итало-немецкой авиации.