Новая микстура

ЖИЗНЬ СНА

Предисловие.

Во сне перевоплощается жизнь. Во сне события обыденной жизни принимают причудливый облик. И этот загадочный облик, и сам запутанный сюжет сна, есть информация о сущности каждого из нас. Сущности чувств и мировосприятия, что скрываются в тени рассудка.

Вступление

Сновидец. Семейный мужчина средних лет и среднего роста. Служащий среднего звена, средней по размерам компании. Любящий отец единственной дочери. Хороший водитель среднего по цене, но подорожавшего с трудом и потому любимого автомобиля. Со средней школы счастливый друг. Осторожный обладатель незамужней любовницы. Любимое чтение газеты и исторические романы. Любимое зрелище спорт.

Он разделся, покрыв одеждой спинку стула, лёг в кровать, пожелал жене в потолок «спокойной ночи», повернулся к ней спиной, и, усталый, заснул:

«Будильник звенел долго, было видно, как внутри него стальной язычок бьётся о блестящие стенки разбухших гланд. Наконец на вскрике он захрипел, покачнулся, спрыгнул со стола, покатился по солнечному окну на вишнёвом паркете, воткнулся в узкую дверную щель, звякнул, дверь приоткрылась, и скрылся. Я вскочил. Белое одеяло подлетело кверху, повисло на рожке люстры паранджой. Я отпихнул занавес и прошёл босыми ногами по паркету, прохладному в тени и тёплому в окне. Собрав быстро каменные ступени выскочил на улицу.

Будильник резал встречную толпу, что расступалась, словно раскрывались кулисы. В конце человеческих шпалер стояла фигура, которая с дрожью, высушивая дыхание, вырастала в моих глазах. Будильник ударился в рытвину в асфальте, звякнул, полетел, блеснув на солнце стальной спиной, и упал в руку Генерального Директора. Не успел! И не сделал домашнее задание! От разрывающегося в крике и дрожи часового механизма взгляд Генерального Директора стал медленно взбираться по моему телу.

Я продавил телом человеческую стену, что подалась, как дряхлая каменная кладка. Из толпы, обернувшийся мне в след, нырнул в подъезд.

В подъезде, сидя на холодной ступени лестницы, освещённой электрическим светом, отдышался. Взгляд опустился от двери вниз, я увидел, что совершенно гол. Голый в городе, где меня уже ищут. Дома наверняка засада. Жену вскоре возьмут под контроль. Дочь они не тронут. К Степану!

Приняв усталый и независимый вид, я вышел на улицу. Толпа ожила и двигалась, не замечая меня. В квадратном дворе затопленном тенью одинокий мужчина с ростом карлика выгуливал на золотой цепочке синюю собаку. Собака была огромная, мужчина только на голову выше; всадником оседлал бы спину. Карлик повернул голову, я узнал Степана, бывшего профессионального баскетболиста, теперь спортивного агента. Он покачал мне несколько раз головой и скосил глаза на подъезд. В груди оборвалось. Я благодарно моргнул и ускорил шаг. Вдруг двери подъездов со стуком о кирпичную стену стали распахиваться одна за другой, словно стреляли, одиночными и очередями. Во двор выбегали солдаты лейб-гвардии гренадерского полка в парадной чёрной форме с золотыми пуговицами в два ряда, расходившихся к плечам, с киверами, подхватив наперевес мосинские винтовки образца 1891 года с четырёхгранными штыками. Я кинулся бежать и сразу почувствовал, как больно ударяются обнажённые ступни о твёрдый асфальт. Выскочив на улицу, обернул на себя взгляды прохожих. Женщины из бухгалтерии, весь отдел продаж, мои клиенты, дочь видели меня голым. Мой шеф смотрел на меня, злорадно улыбаясь.

«Бежать на стадион, там, среди обнажённых атлетов не буду выделяться». Сквозь толпу я бросился к дороге. Оттолкнул милиционера, который записывал в книжку, перепрыгнул по капоту к водителю, раскрыл дверь и выдернул его за руку на проезжую часть.

Сверху, как с крыши дома, видна милицейская машина, что мчится по пустому Олимпийскому проспекту, сверкая огнями. Рядом, по тротуарам вдоль проспекта, разрезая цветастую толпу, извиваются две чёрные змеи гренадёр. На повороте машину занесло, под свист шин она пошла боком, я вжал педаль газа, она рванулась вперёд и остановилась у распахнутых ворот стадиона.

Стало жгуче стыдно, что так много людей видели меня голым.

По шершавой дорожке стадиона я медленно пошёл в ряду между белыми линиями разметки. Неожиданно, прямо передо мной оказались моя жена и друг Рома. Обнажённые, они стояли боком ко мне. Она наклонилась телом вперёд, упёрлась ладонями в колени. Её плоские длинные груди свисали, потное лицо, с выражением похотливого блаженства было повёрнуто ко мне, волосы клубились растрёпанной причёской. Рома стоял за ней выпрямившись, огромный его орган входил и выходил из её тела. Мы встретились взглядами, он сказал: «Не обращай внимания. Это не должно повлиять на нашу дружбу. Мы же однокашники, друже». Жена громко закричала, он торопливо сказал: «Извини, брат, потом договорим», – и стал толкаться в неё сзади быстрее. Она кричала всё громче, громче, потом замолкла, увидела меня, и перебивая частое дыхание словами сказала: «А ты… так… никогда… не мог».

«Папа!», – на противоположной стороне футбольного поля мою дочь заталкивали в чёрную машину кавказцы. Между нами мелькали футболисты в бело-сине-красной (футболка-трусы-гетры) и красно-чёрной форме. Я побежал к ней через поле. Мимо бежал красно-чёрный игрок с мячом. Я прокатился по скользкой траве в подкате. Мои чёрные бутсы зажали мяч. Я прокинул его вперёд и побежал. Передо мной возник игрок. Я толкнул мяч вправо, в шаге впереди возник второй защитник, я пробросил влево, подставил спину, и меня столкнули в траву. По свистку я мгновенно отдал пас и помчался вперёд. Мяч в одно касание мне вернули на свободное пространство. Подхватив его, на пятнадцати метрах чуть оторвался от игроков, у угла штрафной замедлил бег, шагнул вправо, катнул мяч влево, на движение обойдя последнего защитника, пробил левой со всей силы. Пущенный по дуге мяч перелетел через вратаря и вонзился в дальний верхний угол. Я вскинул в небо руки, с запястьев к локтям стекли белоснежные рукава, обнажая загорелые руки со светлыми волосками. Ко мне бежала, раскрыв объятья, крича раскрытыми ртами наша команда, но я провернул ладонями барабан замены и побежал.

Большой чёрный «Мерседес» медленно двигался вдоль поля по беговым дорожкам. Я бежал и бежал за ним. Пот заливал глаза, мышцы дрожали, дыхание сбилось, но я бежал и бежал. Бег за чёрным автомобилем был наполнен ужасом. Даже не от того, что дочь там в машине. Просто бег был страшен. От отвращения и страха на бегу меня рвало. Спазмы сжимали пустой желудок, вытекал пустой сок, но я бежал и бежал, поскальзываясь шипами на беговой дорожке. Бег за машиной длился и длился, уже несколько минут, пока я не упал. Дорожка обожгла ладони шкуркой царапин. Автомобиль мгновенно оторвался, замигал правым оранжевым поворотником и выехал за ворота.

Я побрёл к выходу. Зашёл в буфет на работе. За квадратным столиком, в углу двух больших окон, откуда открывался вид на крыши центра города, сидели начальник юридического отдела Мюрсепп и мой шеф. Они смеялись, поднимая друг к другу молочные чашечки с присохшими слезами кофе. Голубые глаза Мюрсеппа поверх чашки увидели меня, – лоб его вырос, а белые волосы сдвинулись назад. Шеф оглянулся через плечо. На мгновение на веселом лице проступил испуг, затем черты приняли покойное выражение.

Я схватил его за его любимый сине-гранатовый галстук с надписью FC Barcelona, зная, как это взволнует его. Я сминал скрюченными пальцами галстук, а он кричал: «Только не галстук! Пожалуйста, я уволюсь, садись на моё место, только не галстук!»

«Где моя дочь?», – крикнул я и ударил кулаком ему в кадык. «В нашем кабинете». Со всей силы я дёрнул за кроткий конец его галстука. Лицо его стало гранатовым, пальцами двух рук он схватился за воротник рубашки и повалился на спину, ударившись затылком об окно. Моё отражение лопнуло и пласт стекла рухнул на его горло. Голова отскочила от тела и полетела вниз. Я выглянул в ветреный тёплый воздух и успел увидеть, как голова раскололась на две дольки. Прилетели вороны и стали есть из чаш мозг.

«Опять ты хулиганишь?» – моя школьная классная руководительница стояла передо мной, – «Не хорошо!», – на животе, затянутом в синее шерстяное платье, соединились короткие толстые пальцы, унизанные золотыми кольцами: «Жена и друг тебя уже предали? А о дочери забыл?»

С её слов ужас бежал со мной по ступеням вниз, сталкивая куривших на площадках у урн, блестящие жерла которых были густо обсыпаны пеплом. Трое кавказцев в одинаковых чёрных кожаных куртках и черных лакированных туфлях, но в разноцветных, дынных, арбузных и абрикосовых тренировочных стояли над телом, лежащем на сером блестящем полу кафельной плитки, расчерченном цементными линями. Каждый сжимал в ладони по ножу. Они оглянулись. Я увидел их горбатые носы и загорелые, с иссиня-чёрными бородами лица. Мгновенно они исчезли, а на кафельной плитке оставалась моя дочь в изорванном платье. Её полные руки в длинных красных царапинах тянулись ко мне, лицо заморозила гримаса плача. Я обнял её и поднял на ноги. «Папа, я больше не буду, никогда не буду приходить после двенадцати ночи. И у Гали, и у других девочек не буду оставаться ночевать».

Я вышел из лифта. Настроение было победное: дочь дома, сборная выиграла, я гол забил. Входная дверь была приоткрыта. Я вошёл. Она встретила меня в свадебном платье. Рядом стоял её бывший муж в белом фраке, белой рубашке с чёрной гвоздикой в петлице. Они единогласно громко сказали: «Я возвращаюсь к мужу. Больше не приходи. А жене твоей я всё рассказала. Позвонила по телефону, тебя не было дома, она спросила, кто звонит, я ответила полно».

В распахнутой двери стояли жена и дочь. Перед ними два чемодана, светлой и тёмной кожи, купленные в Германии. «Уходи», – сказала жена. «Папа, как ты мог изменить маме?», – сказала дочь. За ними, переходя из комнаты в комнату, с серьёзными лицами на меня смотрели Рома, Степан, остальные друзья. «Пока», – одновременно крикнули жена и дочь и закрыли дверь.

Я разозлился и злорадно подумал, что теперь заживу в своё удовольствие. С обидой, что я спас свою дочь, а она мне так отплатила, я поднял чемоданы и положил их один на другой на заднее сиденье автомобиля. Потом несколько минут посидел за рулём, прогревая машину и успокаиваясь.

Уеду в маленький город, куплю домик на берегу озера. Квартира и дача останутся жене, а мне машина. Без пробок буду за пятнадцать минут добираться до работы, где-нибудь в городском центре. Буду жить один, раз все предали. Никаких больше обязательств, жён, друзей, детей. Только лёгкие отношения, книги, рыбалка, телевизор. Первая передача вошла чётко, и под тарахтенье дизеля машина мягко тронулась. Полный бак. Доеду до работы уволиться, – после того как Генеральный видел меня голым и поймал будильник, а шефу я смял галстук и отрубил голову, оба они не станут со мной работать. Значит заявление об увольнении подпишут сразу и сегодня же уеду из этого города. Не буду никому звонить, у них есть мой мобильный, если соскучатся, пусть сами звонят.

Утро, но проспект до работы был неожиданно свободен; опасаясь подвоха, я не ехал в крайней левой полосе, устроился в середине дороги. Ехал не быстро, километров шестьдесят. Вдруг наступило предчувствие плохого. Через мгновение сверху увидел, как сзади в правое крыло въехал чёрный бандитский «БМВ». Машину развернуло. В это время чёрный «Мерседес» с сигнальными огнями, мчавшийся навстречу по нашей проезжей части ударил спереди в правое крыло.

Машина, смятая с двух сторон, стояла рядом. Передо мной инспектор ГАИ, друг сразу и бандита и чиновника, чьи машины разбили мою, говорил: «Вы ехали слишком медленно посредине дороги и не уступили транспортному средству, приближавшемуся к вам сзади и транспортному средству, двигавшемуся с проблесковым маячком. Потому виновником дорожно-транспортного происшествия признаётесь вы. Кроме того, из школы нам сообщили, что вы изволили скрываться бегством от нижних чинов и господ офицеров его величества лейб-гвардии гренадерского полка. Кроме того, вы хотели покинуть столицу ради тихой провинции, в то время как должны молить о прощении семью и начальство. Кроме того, вам ещё картошку на даче выкапывать и забор докрашивать».

«Ты думаешь, если ушёл, сможешь не работать на даче и в семье?», – пьяная жена стояла на месте инспектора в окружении мужчин в костюмах. Двое стояли рядом с её телом, опустив за её спину руки. Карлик в белом фраке подбежал к ней, подпрыгнул, она нагнулась и чмокнула его губами: – Ты должен, – карлик, топоча каблуками, вновь пробежал к ней, они поцеловались, – работать на нас, как раньше, – карлик подпрыгнул и повис на её шее, целуя в щёки. За ними стояли ещё мужчины в костюмах, держали на палках опахала страусовых перьев, что крылами шуршали над ними.

Я подошёл к ней и ударил по голове бутылкой пива. Она рухнула к ногам, я наступил на неё и погрузился сапогами в ил. Вода была чёрная от торфа, поросшая у берега редкими стеблями сухой травы, а дальше боковой ветер гнал мелкую рябь вправо, быстро сносил белый поплавок на дуге лески. Низкие тёмные тучи висели над водой, противоположный берег не был виден. Ветер усилился, – я потянул на себя леску, но поплавок относило всё дальше. Вставив конец уды в ил, я потянул её на себя двумя руками, отклоняясь назад телом, как раб рычаг катапульты. Но ветер подул сильнее, пришло ощущение, что рыбалка это борьба, в которой необходимо вытянуть поплавок. Нельзя проиграть! Понимание, что необходимо преодолеть ветер, что это решающие мгновения, подавляло силы, уда вырывалась из сжатых кулаков, но я тянул и тянул, упираясь каблуками сапог в мягкий ил, скользящий под ногами. Я упрямо боролся, но росла обида, что ил скользит, что подошвы не могут упереться в прочную корягу, что жена, друзья, дочь предали, что будильник сам прыгнул в руку Генерального Директора.

Когда уда разлетелась в руках, когда тело моё взмыло в солнечный свет над серой пенкой облаков и полетело, кувыркаясь, я принял поражение.

Шею колол бугорок ниток верхней пуговицы рубашки. В пиджаке потели подмышки, – надо было их в воскресенье побрить. На рабочий стол лёг напечатанный лист, в левом углу косо начертано: «Проверить, доложить». Перед столом надо мной усмехалось красное, в капельках пота лицо шефа. На белой рубашке из наклонённых сине-гранатовых полосок выглаженного галстука сверкали золотым шитьём косые надписи FC Barcelona, а шея была гладкая, белая, даже без прерывистой строчки зажившей царапины. Закричал будильник. Звенел не переставая, прямо в самое правое ухо. Наверное, подкрался Генеральный Директор с моим будильником, чтоб напомнить, как я голым бегал по улице, и показать, что он видел меня в толпе. И стало ясно, что здесь жить и работать до смерти, что пойман я прочно, но может быть, за это мне вернут мою машину. Будильник рвался в самое ухо. Пахло кофе. В бухгалтерии пьют кофе. Генеральный нарочно подкрался с будильником, чтобы…»

Он рано проснулся в выходной, ехать на дачу, пока нет пробок на выезде из города.

РОЗОВАЯ ПОНИ

– За что?

– За розовую пони.

– За розовую пони?!

Больно. Как боль мешает думать.

Какие же они дураки! Я же поняла только сейчас. Какие дураки! Боже мой, они поспешили, поспешили, они думали я сопоставила факты, я же не понимала ничего, я поняла только сейчас, только сейчас.

Папа очень добрый. И строгий. Но никогда злой или жестокий. Потому очень добрый. В детстве мама заметно больше любила младшую сестру, потому, наверно, папа был особенно чуток ко мне.

Папа всегда много читал, так что мой уравновешенный характер в детстве нашёл свою тихую любовь в чтении. До сих пор уютно вспомнить, как мы, он в кресле, я на диване, читаем. Молчим. Но так волшебно. Только иногда отвлечёшься посмотреть, как дождь застучал в окно, или встанешь свет включить.

Папа просил записывать мысли от прочитанного в тетрадки. Потому много лет для меня нет ничего лучше, чем прочитать, а после записать своё впечатление.

Когда училась журналистике, меня интересовали криминальные сюжеты, связанные с интригами, тайными сделками. Папа был мягок, но настойчив в предложении писать о книгах, выставках, искусстве. Он не требовал не работать в изданиях, посвящённых преступному миру. Он, пользуясь своими связями, снова и снова предоставлял юной студентке возможность заработать денег, написав литературный обзор или театральную рецензию в престижной газете. За несколько лет скопилась репутация достаточная для должности постоянного автора детской рубрики солидного издательского дома. Книги, представления, игрушки, путешествия – красочный и тёплый, как бабье лето, детский мир.

Не то чтобы я не чувствовала отцовской направляющей руки (при полной материнской поддержке), но противится ей было ни к чему. Конечно понимала, что папа сформировал мои потребности, а после использовал, как считал лучшим для меня. Но криминальная журналистика не была заветной мечтой, ради которой хотелось идти наперекор родительскому пожеланию и обстоятельствам.

Так же естественно, даже буднично, я вышла замуж. Я долго выбирала, потому что сильной любви не испытала, но любви жениха и моей приязни хватило для свадебной церемонии и рождения двух мальчиков.

Сказать по правде, я не имела представления о работе мужа. Знала, что он юрист, но в отличии от папы работает не в крупной компании, а владеет собственной фирмой и считается одним из лучших специалистов в корпоративном праве. Бар в нашем доме заставлен дорогими бутылками, подаренными клиентами, а на стене в его офисе дипломы, грамоты, благодарности и даже на специальной настенной полочке какой-то престижный приз.

Для меня было важно только то, что им с отцом есть о чем поговорить, и что цена рабочего времени моего мужа позволяет нам жить безбедно.

Всё могло пойти иначе, если бы я чуть больше интересовалась его жизнью!

Но я занималась новым фильмом по Льюису-Кэрроллу, школой ремёсел для детей и родителей, выходом книг «Новые приключения маленького дракона» и «Лев Толстой детям», премьерами мультфильма «Пиноккио» и балета «Щелкунчик», игрушками «Новый дом Барби и Кена» и «Розовая пони».

Моя статья о новом розовом подвиде в мире игрушек была ничем не примечательна. Может тон резче, но неужели действительно нельзя открыть словарь и прочитать, что «пони» мужского рода и не склоняется по родам?! В остальном описала игрушку как типовой тиражируемый продукт, который как черепашки, единороги, хомячки, свинки и обезьянки будет жить долго ли коротко ли, а после канет в небытие, чтобы возродиться, как возрождается снова и снова сюжет успешной фильмы, но с новым привкусом, понятным последующему поколению. Нетипичной была реакция владельца «Розовой пони»: гневное письмо в редакцию с требованием опровержения и извинений.

По поручению главного редактора я приступила к изучению своей же собственной статьи и «Розовой пони».

Поразила глобальность «Розовой пони». Игрушка одновременно вышла на все рынки: от богатейших нефтяных эмиратов до африканских племенных объединений. Сколько стоит такой выход никому ранее не известного имени?

Поразил ассортимент. Обычно с лошадками продавали сёдла, кареты да конюшни с кормушками, иногда наездниц в платьях или вооружённых всадников. Здесь же игрушечной была вся жизнь. Школы для пони и школьная форма для пони, самолёт для пони и автомобиль для пони, салон красоты и фитнесс-клуб, ресторан и мэрия, больница и аптека с волшебными лекарствами.

Вот именно с волшебными лекарствами вышел просчёт: они показались знакомыми. В другой раз показались бы и забыла, но «Розовую пони» я изучала. Потому и нашла витаминную добавку «Здоровушка» в вариантах для детей, подростков, взрослых и пожилых. Никаких пони на упаковке. Но скачет по лугу конь, а его грива вплетается в луговые травы. Точно также вплетаются сильные косы в травы на игрушечной коробочке лекарств. «Здоровушку» производила средних размеров фармацевтическая компания со столетней историей. Не было никакой связи между новообразованной франшизой и старинным фармацевтическим концерном, кроме общего оформления. В конце концов компании могли независимо обратиться к одному художнику. Но угадывалась какая-то внутренняя связь между «Розовой пони» и «Здоровушкой».

Но когда выяснилось, что три года назад фармацевтов, ослабевших от долгов, выкупил неизвестный инвестиционный фонд, зарегистрированный на крохотном острове, почти невидимым булавочным уколом помещённым на карте посреди вод Тихого океана, то уже не сомневалась, что игрушка и лекарство – один бизнес.

Больше просчётов не было. Был упорный труд, чтобы найти: что игрушечный тюбик зубной пасты для пони похож на тубы зубной пасты тех же фармацевтов, велосипеды «Синих пони» (для мальчиков, военно-спортивного образа) так же футуристичны, как велосипеды старинной итальянской мануфактуры, которая два года назад, пережив банкротство и смену собственника, возродилась, начав продавать велосипеды, мотоциклы и мотороллеры всемирно.

Возможно, нашлось бы иное, но вызвал главный редактор:

– Опять на меня выходили по поводу этой «Розовой пони». Оснований для извинений и опровержения я не вижу, но на меня давят с разных сторон, словно эта лошадка олигарх. Позвони им, встреться и постарайся урегулировать всё мирно.

Офис франшизы «Розовая пони» занимал двухэтажных особняк бледно-розового цвета в историческом центре.

В стеклянный куб переговорной ко мне вошли две женщины. Одна, молодая и миловидная, села за стол напротив меня, другая, сухонькая лет пятидесяти в строгом синем брючном костюме, заняла стул в углу.

На мой вопрос, как называется компания, молодой и миловидный директор департамента информационной политики ответил, что компания в процессе переименования, и настоящее техническое название будет заменено на имя материнской «Пони. Игрушки для всех».

На вопрос, не имеет ли их фирма отношения к производству итальянских велосипедов, молодая женщина искренне рассмеялась и сказала, что они занимаются исключительно игрушками. Лицо же дамы в углу меня очень позабавило, потому что оно переменило своё выражение с благодушного на серьёзное, словно я не невинный вопрос задала, а как минимум назвала номер её банковского счёта. С нахмуренными бровями, проложившими две вертикальных складки на переносице, она стала читать мою визитку, словно в ней между строк была записана шифровка для неё.

Уже уходя, я увидела краем глаза на столе копию свидетельства о регистрации Общества с ограниченной ответственностью «У-4. Игрушки».

– Как? – муж переспросил, явно не веря, потому что слышал он прекрасно.

– У-4. Игрушки.

Я произнесла пароль и, видимо, он должен был дать отзыв. Именно так он смотрел на меня.

– А с кем ты общалась?

– Директор департамента информационной политики Лина, молодая приятная женщина. Еще присутствовала дама, говорила с акцентом, но не представилась.

– Худенькая, лет под пятьдесят, волосы ярко-рыжие ёжиком?

– Да.

– Ты оставила им визитку с фамилией?