Перед штурмом

Характер человека есть его судьба

Гераклит

Пролог

Для жителей прибрежных деревень то утро началось с пронзительных криков чаек, вьющихся над мачтами чужих кораблей. Из тумана медленно выползли змееголовые драккары. Их паруса, чернее грозового неба, не сулили ничего кроме смерти. Едва ступив на землю, чужаки принялись жечь и резать.

Начав свой поход вглубь страны, они без труда сокрушали одно за другим собранные ополчения местных жителей. Угроза с севера сплотила разрозненные народы. Короли, чьи предки веками лили кровь друг друга, теперь скрепили союз брачными узами и клятвами на мечах.

Объединённая армия выступила при поддержке трех могущественных орденов: воины-монахи Ордена Заллера, молчаливые братья Пепла с их обгоревшими плащами и рыцари Отцовского Меча с изображением клинка Перворыцаря на развевающихся стягах.

Так родился Союз Западных Земель.

Поле Гаттинса

Сжимая поводья норовистого жеребца, Симон с горечью бросил:

– Все равно я люблю ее!

Скакавший рядом Жак печально покачал головой:

– Я не сомневаюсь в твоих чувствах, – голос его звучал терпеливо, как у друга, объясняющего суровую правду, – но Диана…

– …любит меня! – выкрикнул Симон с такой страстью, что лошадь вздыбилась под ним.

Глаза юноши горели болезненной убежденностью. Сержант, ехавший впереди, строго оглянулся. Симон тут же понял, что говорил слишком громко, и резко замолк.

– Все это по вине злосчастного Тумо Кори… – прошипел он.

Жак с сочувствием взглянул на друга.

Они продолжили путь в тишине. Если можно назвать тишиной цокот копыт, лязг доспехов и приглушенные переговоры пятитысячного войска, марширующего навстречу армии северян.

Неожиданно Жак перегнулся к Симону.

– Слушай, – с заговорщическим видом зашептал он. – Давай, как вернемся, я найду повод и вызову этого Тумо на дуэль

Кровь бросилась Симону в лицо, залив его щеки румянцем гнева и стыда.

– Ты что такое предлагаешь?!

На круглом лице Жака на мгновение промелькнуло что-то уязвимое, но тут же сменилось бравадой.

– Я просто хочу, чтобы ты выкинул эти глупости из головы! – рявкнул он, уже без тени прежнего шепота. – Сегодня нам предстоит битва!

Армия выехала на широкое зеленое поле и их перепалка потеряла всякое значение.

– Отряд, стой! – гаркнул главнокомандующий.

Краткий звук трубы возвестил о приказе.

Огромная масса воинов, подобно единому организму, замерла на месте. Жак выехал вперед, занимая свое место в авангарде.

Повисла тишина, но длилась она недолго – с противоположного края поля донеслись крики. Грубые отрывистые команды на незнакомом языке. Земля задрожала – из рассветного тумана начали вырастать мрачные фигуры северян.

– Оружие к бою! – скомандовал главнокомандующий. Капитаны, как эхо, повторили приказ и воздух наполнился скрежетом тысячи клинков одновременно покинувших ножны.

Симон Розенби сжал рукоять меча. Он с удивлением почувствовал, как руки мелко дрожат, вопреки решимости в груди: впервые он обнажил меч не для тренировки, а для настоящего боя. Прямо перед ним возвышалась закованная в латы спина Жака де Мерэ – вчерашнего оруженосца, получившего наконец золотые шпоры.

Привстав на стременах, Симон выглянул из-за массивного наплечника Жака. В утренней дымке проступали зыбкие силуэты дикарей – высокие, неестественные, увенчанные лесом копий и двойных секир.

Юноша сглотнул, ощутив во рту вкус меди. Все его романтические терзания испарились в то мгновение, как он различил первые ряды – стену из дубленых шкур, стали и ненависти. Наивные фантазии о Диане, о том как мрачный гонец приносит ей весть, что он пал в битве, как в этот же миг девушка осознает свою любовь к нему – теперь казались смехотворно детскими. Только сейчас молодой оруженосец осознал неотвратимость битвы и страшную, животную истину: ему предстоит убить… или быть убитым.

Резким движением он опустил забрало. Мир сузился до узкой прорези перед глазами, и в тесноте шлема его собственное дыхание заглушило внешний шум.

Поле огласилось звуками боевых барабанов – тяжелыми, размеренными ударами под которые столетиями шли в бой. И песня – песня без начала и конца, монотонная и всепроникающая. Древняя, как сами горы.

По рядам оруженосцев прошла дрожь. Кони, чувствуя смятение своих седоков, неровно били копытами и раздували ноздри. Из задних рядов донесся дрожащий шепот молитвы.

Но внезапно пронзительный глас боевой трубы разорвал колдовские чары. Медный звук, чистый и резкий, враз отрезвил воинов.

Ряды доспехов пришли в движение. Сначала нерешительный шаг, затем рысь и вот уже, сотни копыт вздымают землю в бешеном галопе. Почва содрогалась под стальной лавиной, а воздух наполнился грохотом, подобным раскатам грома.

– Вперед, братья!

– Во славу Отца!

Воинственный клич подействовал ободряюще на Симона. Он закричал что есть мочи, но собственный голос утонул в реве мчащейся бури. Меч в руке дрожал от напряжения, а ноги судорожно сжимали бока коня.

Северяне сомкнули щиты, создав живую стену, из которой торчал смертоносный частокол копий. Их наконечники, готовые вкусить кровь, отражали блики света. А стальная лавина – тяжелая, неудержимая – уже накатывалась на эту стену щитов, грозя смести все на своем пути.

Столкновение двух армий было подобно небесному молоту, расколовшему землю. Древки копий ломались, как сухие ветки, щиты прогибались под чудовищным напором.

Вопли раненых смешались со скрежетом железа и ржанием налетевших на копья лошадей. В одно мгновение ряды смешались в начавшейся стальной мясорубке.

От оглушительного рева битвы, яростных криков и звона сотен мечей скакун Симона рванул в сторону. Конь понесся через ряды бьющихся, превращая поле боя в размытое полотно из мелькания стальных вспышек и окровавленных лиц. Юноша изо всех сил сжал коленями бока коня и до боли в пальцах натянул поводья. Но чем отчаяннее он пытался успокоить лошадь, тем яростнее та взбрыкивала, выгибая спину дугой.

Из хаоса боя внезапно вырвался бородатый исполин с занесенной секирой. Свист лезвия – и затем звук мокрого чавканья, вперемешку с хрустом костей. Лошадь истошно заржала, когда секира перерубила ей передние ноги.

Мир перевернулся.

Удар о землю на мгновение выбил из Симона дух, в глазах потемнело.

Сознание вернулось оглушительным гулом битвы в ушах. Сквозь мутную пелену перед глазами он увидел капли алой крови соскальзывающие с зазубренного лезвия секиры, и грязные сапоги, неспешно шагающие к нему. Бородач оскалился, обнажив желтые зубы. Симон судорожно задергал ногой, отчаянно пытаясь извлечь сапог из-под бьющегося в агонии животного. Пальцы лихорадочно царапали землю, но не дотягивались до меча, лежавшего в двух шагах.

Северянин навис над ним, его темная фигура перекрыла солнце.

Страх вжал Симона в землю, холодный пот пробил спину.

«Нет, умоляю, нет!».

И вдруг – мелькнул серый плащ. Стальной гром грянул справа, качнув северянина.

Отбиваясь от неприятеля в волчьей шкуре, Вигго Мартузиус врезался в противника Симона. Взревев, бородач занес секиру, целясь в голову новому врагу, – но Вигго был быстрее. Ловко уклонившись от удара, так что лезвие лишь свистнуло у него над головой, рыцарь рубанул мечом по открывшемуся животу. Теплая кровь северянина брызнула на лицо Симона. Дикарь с искаженным от боли лицом, попытался удержать вываливающиеся из брюха кишки и рухнул наземь перед юношей. А Вигго уже отражал удар волкоподобного врага.

Когда Симон высвободил ногу из-под туши коня, его спаситель уже растворился в гуще боя, оставив за собой двух мертвецов.

Настоящая битва не имела ничего общего с благородными поединками какими в своих грезах рисовал себе юноша. Мешанина людей и лошадиных туш, отрубленные конечности под ногами, не смолкающие истошные крики и бьющий в нос резкий запах крови.

Заметив, как под градом ударов обезумевшего северянина треснул щит лейтенанта Ордена Заллера, Симон, не раздумывая, бросился на помощь. Спасая упавшего офицера, он с размаху всадил меч в спину широкоплечего варвара. Удар был во всю силу, – но враг лишь вздрогнул, будто его ткнули палкой. Медленно развернулся к молодому оруженосцу, уродливое лицо исказила гримаса ярости. Великан занес над головой меч, но движения потеряли уверенность – рана дала о себе знать.

Тело Симона среагировало раньше мысли, с яростным криком он вонзил клинок в грудь северянина. Почувствовав, как меч встретил сопротивление плоти он всем весом налег на рукоять, вгоняя лезвие глубже под ребра. Ударившая из раны теплая кровь заливала руки Симона. Горящие глаза северянина выпучились, жизнь медленно покидала их, изо рта выступила алая пена. Рухнув на спину, он чуть было не увлек легкого оруженосца за собой. Клинок застрял в переломанных ребрах. Руки дрожали, и чтобы вытащить меч пришлось упереться ногой в безжизненное тело. С мерзким хрустом, напоминавшим вырывание зубов, он высвободил лезвие.

Симон подхватил под руку окровавленного лейтенанта и рывком поставил на ноги.

– Держись! – хрипло крикнул он, толкая спасенного к тылам.

Лейтенант, сделав пару шатающихся шагов, бессильно осел на землю.

Симон же отправился туда, где в вихре боя сотни клинков крошили доспехи и плоть, а крики сливались в сплошной животный вой.

Последние часы боя превратились в одно кровавое марево. Вспышки стали. Липкие брызги на лице. Оглушительный звон в ушах. Он рубил, колол, отбивался, чувствуя, как свинцовая усталость наполняет мышцы.

А когда уже готов был пасть от изнеможения, неприятель вдруг дрогнул и отступил.

Редкие всадники и все те, кто мог держаться на ногах, бросились преследовать северян. Колени у Симона подкосились, и дрожащий оруженосец рухнул прямо в грязь. Ему было все равно на толчки и пинки от пробегающих мимо воинов. Он даже не чувствовал полученных ран. Меч выскользнул из разжавшихся пальцев. Запрокинув голову, Симон откинул забрало и потерялся в нестерпимо голубом небе. Каждый вдох отдавался болью в легких, но это не имело значения.

Все было кончено.

Поле превратилось в разворошенное месиво. Повсюду, сколько хватал взгляд, лежали искалеченные человеческие тела вперемешку с лошадиными. Землю покрывали переломанные копья и треснувшие щиты. Медный запах крови, смешанный с вонью разорванных внутренностей, наполнил воздух.

Лишь стоны и мольбы раненых нарушали наступившую тишину. Оставшиеся воины, помогали своим раненым товарищам или же добивали северян. Те на гортанном наречии проклинали своих палачей, плюя им в лицо.

Приближающееся клацанье доспехов возвестило о появлении Жака де Мерэ. Когда-то блестящие латы измялись, покрылись грязью и темными багровыми пятнами. Жак грузно опустился рядом и хлопнул Симона по спине, а его широкое лицо озарила улыбка облегчения. Симон невольно улыбнулся в ответ.

Они вдруг рассмеялись, разорвав гнетущую тишину поля. Смех был хриплым и нервным – в нем слышалось истеричное ликование от того, что прямо сейчас они живы, что смогли обмануть смерть.

Не без хвастовства Жак продемонстрировал Симону собранные трофеи – пригоршню фибул с плащей зарубленных им врагов. Резные украшения отличались размером и качеством работы. Их количество поразило Симона. Жак де Мерэ был настоящим рыцарем, сильным воином, которым Симону хотелось стать. А тот, не замечая светлой зависти друга, подтрунивал над их внешним видом, сетовал на испорченные доспехи и шутил, что меч Симона лишь скромно пригубил красного вина на пиру. Так у меча появилось имя «Скромный».

Пока Жак делился подробностями своих схваток с дикарями, Симон заинтересовался возникшей неподалеку перебранкой. Слушая вполуха описания финтов с мечом, Симон наблюдал, как Вигго заслонил собой отползающего северянина, преградив путь двум солдатам. Те, хотя и опасались открытой конфронтации с воином Ордена Пепла, не смогли скрыть досады. Вскоре к нарастающему спору подтянулись другие командиры.

– В чем дело, сержант? – спросил Анри Бэстам, капитан Отцовского Меча, сапогом придавливая раненого. – Думаете эти твари пощадили бы кого-нибудь из нас?

– Не в этом дело! – Вигго повернулся к Анри, сжимая окровавленный клинок. – Нам нужен толмач! Подумайте сами, убьем всех и не узнаем откуда они, а главное, сколько их там еще? Не говоря уже о том, что нужны живые пленные для обмена на наших людей!

Капитан, переглянувшись с прочими офицерами, убрал ногу с северянина. Ратники, догадавшись, что им не дадут устроить расправу над беззащитным врагом, собрались уйти.

– Стоять! – ударом хлыста стеганул голос Вигго. – Возьмите носилки и отнесите его к палатке лекарей. Осмотреть всех остальных, живых тащите туда же. После свободны!

Ратники, недовольно насупившись, коротко поклонились.

Спасённого от смерти звали Бэвор. Позже воины дадут ему прозвище «Бледный», за цвет кожи, напоминавшей слоновую кость. Этот северянин, с его детской непосредственностью и неожиданно тонким пониманием рыцарской чести, со временем завоюет доверие даже самых скептичных рыцарей.

Анри Бэстам не сдержал смешок:

– Мне нравится ваш энтузиазм, сержант Мартузиус.

Хоть сержант и привел убедительные доводы, Симону показалось, что истинной причиной решения Вигго было простое человеческое милосердие. Это открытие словно глоток свежего воздуха наполнило грудь юноши, прогоняя оцепенение оставшееся после боя. После кровавого кошмара битвы, после всепоглощающей ненависти, он вдруг увидел живое воплощение тех благородных идеалов, о которых прежде читал в пыльных фолиантах.

Книги с теми историями, воспевающие справедливость и доблесть, давно истлели. Теперь их страницы, казалось превратились в ту самую пыль, что оседала на доспехах у стен осажденной Азры…

I

Азра. Десять лет спустя.

Грязная мочалка с плеском упала в ведро. Квентин Бэстам вытер рукавом лоб, оставив темную полосу. Пропитанный запахом конского пота и нагретой кожи, юноша подхватил ведро и двинулся меж блестящих на солнце крупов коней. Воздух тут был густ от терпкого аромата сена и навоза.

– Милорд, закончил? – спросил конюх, лопатой сгребая навоз для компостной кучи.

– Ага, лошадиные задницы блестят, как новенькие монеты, – ответил молодой оруженосец, выплеснув мутную воду в траву, – и все-таки нелегкая у тебя работенка, Марк.

Он потянулся, чувствуя, как хрустит затекшая спина.

– А она должна быть легкой? – весело спросил конюх, не прекращая ловко орудовать лопатой.

Квентин только усмехнулся, – что тут ответить?

– В общем, если увидишь сэра Себастьяна…

– Скажу, что сэр Бэстам с честью выполнил возложенный на него долг, – подмигнул Марк. – И лошади сияют ярче моих залысин под солнцем.

Рассмеявшись, Квентин махну рукой жизнерадостному конюху и направился к белеющим вдали палаткам.

Квентин Бэстам, сын Анри Бэстама – сенешаля Ордена Отцовского Меча, снискал признание людей не знатным именем. Скромный характер и чистое сердце, сделали его своим среди солдат.

Семнадцатилетний Квентин только недавно начал раздаваться в плечах, своей статью напоминая уже не юношу, а мужчину. Упрямый подбородок коснулась первая щетина, а во взгляде читалась, не только юношеская горячность, но и зреющая решимость.

Солнце пекло немилосердно, но лагерь жил своей шумной жизнью: звенели молоты кузнецов, лаяли собаки, а из-за низких тентов доносились смех и брань солдат, коротающих время между сменами караула.

– Эй, парень! Где шлялся? Жан-Люк обыскался тебя! – крикнул один из воинов, проходя мимо с перекинутым через плечо мешком провизии.

Воздух дрожал от смеха, ругани и треска горящих поленьев. Где-то жарили мясо – жир шипел на углях. Густой аромат дразнил юношу, с рассвета не державшего во рту ни крошки. Звенела лютня. Женщины, перекрикивая музыку, заливисто смеялись, подшучивая над уставшими воинами.

Квентин шел сквозь эту шумную сутолоку, легко уклоняясь от толчеи и кивая знакомым. Ему нравилась эта походная жизнь – грубая и простая, но при этом такая настоящая.

Он замедлил шаг у стола, где солдаты особенно яростно кидали кости. Сам азарт игры его не манил – куда интереснее было наблюдать за лицами людей.

Капеллан Отцовского Меча, Готфрид, совершал молитву перед последним броском. Воины давно приняли священника как своего и прозвали Толстяк Готфри за добродушную полноту и мягкий нрав.

– Не подведите, родимые! – Толстяк Готфри, одним залпом осушив кружку пива, швырнул игральные кости.

Глухой стук, прыжки по неровным доскам стола… И вот – мгновенная тишина.

Кубики замерли.

Половина стола взорвалась ревом – кто-то стучал кулаками, кто-то хватал выигрыш. Проигравшие лишь опустили руки, еще секунду назад сложенные в мольбе к удаче.

– Всевышний не устает преподавать мне урок о греховности азартных игр, – философски заметил краснолицый от выпивки капеллан, с усилием поднимаясь из-за стола.

Вновь прибывший занял его место и тут же воскликнул:

– Кто выпил мое пиво?!

«Кости одинаковые для всех. Все видят один и тот же узор. И одновременно в них содержатся разные чувства – горе и радость. Странно. Как такое возможно? Надо будет поделиться этой мыслью с отцом» – думал Квентин, отходя от стола.

И неожиданно налетел на Ульриха Касса. Ровесник Квентина, он был худым и долговязым, с вытянутой вперед шеей и торчащим кадыком. Впалые щеки и синеватые тени под глазами придавали ему болезненный вид, а яркий лиловый кровоподтек на скуле дополнял этот жалкий образ.

– Бэстам, – произнес Ульрих, сделав манерный полупоклон. – Я как раз хотел поговорить с тобой.

– Привет, Ульрих.

Тощий как жердь оруженосец откашлялся, прежде чем выдать тщательно подготовленные слова:

– Прими мои извинения за то, что тебе пришлось отдуваться, из-за меня с Жан-Люком де Мерэ. Я нахожу твое наказание, в высшей мере несправедливым.

Речь шла о вспыхнувшей драке между Ульрихом и Жан-Люком, которую Квентин бросился разнимать. Тут-то Черный Себастьян, налетевший как ворон, мгновенно растащил драчунов. И тем же вечером он назначил Квентину наказание – чистить коней весь следующий день, проигнорировав все его доводы о том, что тот лишь пытался остановить потасовку, а не участвовал в ней.

– Не переживай, – Квентин изобразил беззаботную улыбку. – Мне все равно пришлось бы чистить лошадей. Черный Себастьян нашел бы другой предлог.

Ульрих позволил себе согласный кивок:

– Сэр Себастьян… бывает чрезмерно строгим сеньором.

Квентин испытывал какую-то неловкость в обществе своего чопорного ровесника, будто заражаясь его скованностью при каждом их общении.

Он вспомнил, как однажды застал Ульриха в пустой палатке его сеньора – тот повторял перед зеркалом придворные реверансы, с болезненной точностью выверяя каждый градус наклона.

В странном чувстве к нескладному оруженосцу смешались одновременно и досада от излишней манерности, и жалость к юноше, заковавшему себя в доспехи безупречности.

– А твой сеньор?.. – Квентин спросил не из любопытства, ему хотелось разорвать гнетущее молчание. – Что сделал Яго, узнав о драке?

– Мой сеньор посоветовал мне не снимать шлем, если я намерен драться с каждым, кто станет смеяться над моим происхождением, – Ульрих пытался напустить на себя безмятежный вид, но его выдал дрогнувший голос, когда он добавил. – Можно сказать, что мне повезло… сэр Слайн, не утруждает себя моим воспитанием.

Квентин растерялся. Он колебался: подыграть буквальному смыслу слов или отвечать на дрожащие нотки, что выдавали сдерживаемые эмоции? Так и не решив, ограничился формальным кивком и ничего не значащим:

– Понимаю.

Очередное тягостное молчание повисло между ними. Квентин поймал себя на том, что считает нервные подергивания пальцев Ульриха, бесцельно поправляющих складки рукавов. Юноша решил более не мучить себя и Ульриха, и завершить общение:

– Ну…

– Рад был пообщаться, Бэстам. Удачи на турнире! – стремительно бросил Ульрих, отмерив прощальный поклон, и поспешно ретировался. Казалось, он наконец осознал всю неловкость их беседы – и этот неуклюжий уход был его последней попыткой сохранить хотя бы видимость достоинства.

Квентин был так рад избежать натужного разговора, что последние слова Ульриха не долетели до его сознания. Видя, как долговязый силуэт растворяется в лагерной суете, он испытал облегчение, как после долгой и нудной церемонии в отцовском замке.

Вновь вернулись звуки лагеря – веселый гам, лай, звук железа. Юноша выдохнул полной грудью, шагая навстречу простому и понятному миру.

Эдикт о «Допущении простолюдинов к дворянскому воспитанию» разрешил набор в оруженосцы лиц неблагородного происхождения и тем самым расколол общество. С одной стороны – золото состоятельных мещан помогло снарядить невиданную армию. С другой – презрение старых родов к «золоченым выскочкам». Ульрих Касс, сын мясника в Кассе, был живым воплощением подобного конфликта. Жан-Люк, потомок древнего рода де Мерэ, не упускал напомнить Ульриху его место – отсюда их вечные стычки.

«А ведь за всей этой напускной официальностью, Ульрих пытается скрыть ранимое сердце,» – с горечью подумал Квентин, «Тяжело ему быть жертвой амбиций своего отца». Образ всплыл с неожиданной четкостью: Ульрих, сразу после драки – сжатые челюсти и предательски блестящие глаза.

«Почему же, я словно каменею, когда надо протянуть руку, сказать доброе слово? Страх показаться нелепым… Он сковал меня не слабее, чем тебя, Ульрих.»

Желудок громко заурчал, напоминая Квентину, что последний раз он ел еще до рассвета. И образ несчастного Ульриха вылетел из памяти, как пробка из бутылки.

До тренировки с отцом, оставалось еще несколько часов. Сейчас тот, конечно же, в палатке коннетабля – склонился над потрепанными картами. При тусклом свете свечей обсуждает ход кампании с другими сенешалями.

Значит самое время утолить наконец этот зверский голод.

Квентин решил навестить Пьера Анри. Время обеда уже давно прошло, но он знал: верный друг наверняка припрятал для него что-нибудь съестное. Хоть краюху хлеба, хоть обжаренную до хруста требушину. Да и Жан-Люк, скорее всего, уже там. Занял свое привычное место – растянулся на траве, с соломинкой в зубах и рассказывает терпеливому Пьеру о любимой Вайолет.

Как Квентин и думал, он нашел Пьера Анри у палатки его сеньора Симона Розенби. Темноволосый и меланхоличный, с вечной грустью в глазах, он сидел на земле, задумчиво крутя колки лютни. Перед ним на костре, висел котелок с аппетитным содержимым. Аромат тушеной баранины с чесноком, наполнил рот юноши слюной.

Внезапно что-то тяжелое врезалось в его бок.

– Слышь, Пьер, у нас появился новый конюх! – Жан-Люк, чья широкая кость и бугристая мускулатура выдавала в нем племянника самого Жака Де Мерэ, по медвежьи обхватил Квентина за шею, но тут же отпрянул, зажимая нос. – Ты чего, Бэстам, в навозе кувыркался?

Квентин ткнул его локтем.

– Нет, с твоей мамашей!

Вес трое грянули таким смехом, что где-то в кустах вспорхнула перепуганная куропатка. Квентин с размахом плюхнулся на траву и ловко поймал деревянную миску, брошенную Пьером. Густое варево так и булькало, когда он зачерпнул его из котелка.

– Эй, Пьер, негоже заставлять сэра Бэстама трапезничать в тишине! – сказал Жан-Люк, откусывая огромный кусок от булки хлеба, которую держал в руке.

– Лютня не в духе, – отозвался тихий Пьер, поочередно натягивая и ослабляя струны.

Жан-Люк развалился возле котелка. Отламывая куски хлеба, он закидывал их в рот, будто кормящийся голубь.

– Видок у тебя, будь здоров… – сказал он, окидывая Квентина сочувствующим взглядом – Будто пешком сюда от самой Боргии дотопал!

– И у тебя не лучше был бы, проведи ты весь день драя этих коней, вместо того чтобы с Вайолет смущаться, да вздыхать… – шумно хлебнув из миски, ответил Квентин.

Пьер Анри криво усмехнулся, не отрываясь от настройки лютни. Видно, Квентин правильно догадался – Жан-Люк уже успел ему все уши прожужжать о грации своей избранницы.

– Ээ, да ты несправедлив, братец! – тоном оскорбленной добродетели, ответил Жан-Люк – Мне дядя Жак тоже взбучку устроил. Да еще и заставил натаскать воды для всех караулов. Представляешь? Спина под конец просто отваливалась…

Щуря глаза от едкого дыма костра, он пытался сохранить жалобное лицо, но от внимательного взгляда друга, оно тут же расползлось в глуповатую улыбку.

– Уверен, ты и тут время даром не терял, а? И не забывал между переходами навестить подружку? – Пьер Анри фыркнул, извлекая из лютни жалобный стон.

– Само собой!

Юный музыкант обреченно покачал головой:

– Ни капли стыда…

Жан-Люк макнул черствую корку в котелок и с наслаждением отправил в рот.