- -
- 100%
- +
– Стыда? Нет, вы неправильно поняли! Послушайте, я знаю, что часто увлекаюсь милым личиком… Но в этот раз, все иначе. Совсем по-другому.
Встретившись взглядом с Квентином, Пьер извлёк еще один дисгармоничный аккорд.
– Эх, да что вы оба понимаете!..
Жан-Люк откинулся на траву, заложив руки за голову. Его глаза, устремленные в небо, светились мечтательным счастьем.
– Нам, грубым мужланам, не дано понять столь тонкую душевную организацию, – с чрезмерно серьёзным видом согласился Пьер Анри, а его пальцы уже мягко перебирали струны, извлекая тихую, грустную мелодию.
Жан-Люк лишь величественно отмахнулся, давая понять, что подобное ерничанье не достойно его ответа.
– Кстати, а где Вайолет? – Квентин поставил на землю пустую тарелку, с любопытством наблюдая за приятелем – Почему вы не вместе?
– С Ребеккой сидит. Та прихворнула. – Из груди Жан-Люка вырвался щемящий вздох. – Бросила все дела, чтобы за больной подругой ухаживать… Какое у нее сердце, у моей Виолы…
Его слова прозвучали с такой нежностью, что Квентин задумался, – а вдруг все-таки это не очередная мимолетная интрижка?
– Вот черт! Жан-Люк, я не узнаю тебя… – в голосе Пьера Анри прозвучало неподдельное изумление. Мелодия под его пальцами зазвучала пронзительнее, вторя этой неожиданной перемене.
Влюбленный ничего не ответил. Он смотрел в небо, где в каждом завитке проплывающего облака ему виделись белоснежные локоны Виолы.
– Пропал наш Жан-Люк, – заметил Квентин.
Тишину нарушал только плавный плач лютни, обнажая то, что Жан-Люк не решался сказать вслух.
– Я же говорил вам… – тихо сказал он.
Друзья сидели у потрескивающего костра, завороженные грустной мелодией. Казалось, время замедлилось – они наблюдали за кипящей вокруг жизнью словно сквозь толщу воды. Их молчание было комфортным – таким какое бывает только между близкими людьми.
– Влип ты, дружище… – Пьер Анри внезапно оборвал мелодию, резко приглушив струны ладонью. Тоскливое наваждение рассеялось, словно дым от костра.
Влюбиться без памяти в такую, как Вайолет маркитантку и бывшую «дочь любви» – для юноши благородного рода значило потерять все. Опозорить семью, отречься от наследства, вычеркнуть себя из своего же мира.
Он и сам понимал глубину пропасти. Дядя Жак де Мерэ – его же собственный сеньор – скорее бы собственноручно убил племянника, чем позволил тому опорочить древнюю фамилию.
Жан-Люк лишь провел рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и грубо швырнул в костер горсть сухой травы. Искры взметнулись вверх, освещая его нахмуренные брови.
Квентин без слов протянул ему бутылку сидра.
Костер потрескивал, огонь отражался в трех парах глаз, рисуя на молодых лицах трепещущие тени.
– Знаете, что сделаю, когда эта война окончится? – Жан-Люк вскинул подбородок. – Посажу Виолу впереди себя на седло и ускачу. На юг. Так далеко, как только смогу. Подальше от всего этого! – Он широко обвел рукой вокруг, будто хотел охватить не только лагерь, но и весь мир. – От церемоний, чинопочитаний, всего....
Квентин замер с поднесенной к губам бутылкой. Он помнил, как еще мальчишкой Жан-Люк размахивал палкой-мечом, клянясь стать достойным рыцарем.
– А как же твоя мечта? – спросил Квентин. – Получить звание рыцаря. Защищать слабых и биться за справедливость?
– Я буду биться… – ответил Жан-Люк, делая глоток. – За свою любовь…
Пьер Анри поднял бровь, бросив на Квентина красноречивый взгляд: «Опять он драматизирует». Квентин ответил легким пожатием плеч. Пьер тяжело вздохнул и вдруг, неожиданно для всех, вздернул верх свою бутылку, провозгласив:
– Значит, за любовь!
Жан-Люк недоверчиво покосился на друга – уж не издевается ли он опять? Но встретил серьезный взгляд, в котором было понимание.
– За любовь… – пробормотал Жан-Люк. В голосе вновь зазвучала знакомая дурашливость, словно он сам испугался только что проявленной искренности.
Бутылки звонко столкнулись.
На мгновение – ровно столько, сколько нужно для глотка – все замерло. Потом Пьер громко крякнул, Квентин довольно цокнул языком, а Жан-Люк вытер рот рукавом, расплываясь в ухмылке.
Как ни в чем не бывало, снова воцарилась дружеская атмосфера.
– Знаешь, Жан-Люк, что меня поражает? – спросил лукаво Квентин.
– А?
– Вот ты говоришь, что сыт по горло всем этим чинопоклонством, так?
– Ну, говорю, – ответил оруженосец, инстинктивно чувствуя ловушку, но не в силах ее пока разглядеть.
– Тошно от высокомерия маркизов и графов, будто они какие-то небожители, а не такие же смертные, как и все остальные?
Квентин подмигнул Пьеру Анри, который уже начал ухмыляться, поняв направление мысли.
– Ты к чему, клонишь? – насупился Жан-Люк.
– Просто ответь.
Но Жан-Люк, вдруг громко рассмеялся, запрокинув голову:
– Ааа… Я понял! Ну, нет, Квентин, в твой капкан я не попадусь!
– Ты о чем? – спросил Квентин, напуская на себя самый невинный вид, но тут же невольно улыбнулся.
– Хотел выставить меня пустозвоном, намекая на стычки с «ходячей бутафорией»? Признавайся!
«Ходячей бутафорией» Жан-Люк именовал Ульриха Касса за его вычурную манерность.
– А это разве не так? – подыграл Квентину Пьер Анри.
– Нет! Я не противоречу себе. Мне противен Касс, не потому что он сын свинопаса…
– Мясника… – поправил Пьер Анри.
– …А потому что он трус! Своей искусственностью пытается выслужиться в глазах тех, кто презирает таких как он. Рвется в мир лицемерия и притворств. И это лучше всего показывает, каков Ульрих Касс на самом деле!
Квентин промолчал, в словах друга была горькая правда, но перед глазами встал снова нескладный оруженосец с синяком под глазом – и в груди что-то сжалось.
– Ты слишком строго его судишь, Жан-Люк. В отличие от нас, он не рос за высокими стенами замка, не обучался этикету, который мы впитали с молоком матери! Ульриха пугает, весь этот свалившийся на него мир и.. по-своему, он пытается приспособиться к нему.
В этот раз пришел черед Жан-Люка задуматься.
– И даже если он такой как ты сказал, – Пьер Анри снова взялся за лютню, – Зачем ты цепляешься к нему?
– Точно! – Квентин поддержал Пьера. – Разве это не показывает, что на самом деле ты хочешь помочь ему? Предостеречь от ошибок?
– Ну ошибку, он совершил – плюнув в меня! – возмутился Жан-Люк – Пусть считает эти тумаки уроком хорошего тона.
– Ты назвал его мать свиньей… – невозмутимо напомнил Квентин, приподняв бровь.
– Я же просто шутил!
Пьер только вздохнул.
Уже слышались первые трели сверчков, дозорный крикнул смену – жизнь лагеря текла своим неспешным вечерним руслом.
Жан-Люк с театральным вздохом распрямился и направился к палатке. У ее входа стояла дубовая бочка с ледяной водой, где покачивались бутылки яблочного сидра.
Квентин машинально взял протянутую ему бутылку, но опомнившись вернул ее.
– Засиделся я с вами! У отца, наверное, уже закончился совет, а я хотел еще потренироваться с ним.
– Ага, готовишься к турниру, – понимающе кивнул Жан-Люк.
Сделав шаг, Квентин застыл на месте.
– Что?
– Жан-Люк, мне кажется наш Квентин не в курсе последних событий, – загадочно заметил Пьер.
– А как мне быть в курсе? Я же весь день в конюшне торчал… – проворчал Квентин.
Друзья лишь переглянулись, явно наслаждаясь его недоумением.
– Ну хватит томить, гады! Что за турнир?! – не выдержал Квентин.
– Оо… Тебе это понравится! – У Жан-Люка горели глаза. – Утром герольд объявил: через три дня состоится турнир… оруженосцев! Победитель получит рыцарские шпоры!
У Квентина перехватило от волнения дыхание, а сердце застучало так сильно, что казалось вырвется наружу:
– И вы… вы МОЛЧАЛИ?!
– Мы думали ты знаешь! – развел руками Жан-Люк.
– Черт возьми… Как же это здорово! – Квентин вскинул кулаки к багровеющему небу.
Жан-Люк, запрокинув голову, раскатисто захохотал, разделяя восторг друга. Пьер Анри, не спешил присоединяться к общему торжеству – он предпочитал игру на лютне, маханию мечом.
– Что за гвалт? – из-за палатки появилась внушительная фигура Жака де Мерэ – Решииты прорвались?!
В его бороде пряталась улыбка.
– Дядя!..– Жан-Люк осёкся увидев, как улыбка исчезла с лица рыцаря, – То есть… сеньор де Мерэ, мы обсуждали предстоящий турнир.
– А голосили так, будто уже выиграли. – Тут Жак де Мерэ заметил Квентина. – Бэстам! Опять отдувался за этого болвана?
Усталый оруженосец ответил скромной улыбкой.
– Смотрю, не щадит тебя Себастьян, – сказал Жак, с сочувствием разглядывая перепачканный в грязи камзол.
– Это было не так уж и трудно! – отмахнулся Квентин, стараясь не обращать внимания на ноющие плечи.
– Мне-то не рассказывай! – хмыкнул Жак, хлопнув его по спине так, что юноша едва устоял. – Я еще не стар и прекрасно помню, каково это быть на побегушках у сварливого господина… – Рыцарь с сочувственной усмешкой покачал головой, затем обернулся к Пьеру Анри. – Кузен в палатке?
Тот, не отрываясь от игры, кивнул в сторону горного склона:
– Сеньор Симон вышел с мечом. Сказал, что ушел потренироваться.
– Ага, знаю, где он – фыркнул Жак де Мерэ и решительно зашагал в сгущающуюся мглу.
– И мне пора… – Квентин кивнул друзьям.
– До завтра! – крикнул ему вдогонку Жан-Люк.
Уходя Квентин слышал, как Жан-Люк уговаривает Пьера Анри:
– Бросай тренькать, менестрель! Идем к стенам – сейчас как раз начнут палить требушеты.
В наступающих сумерках лагерь постепенно затихал. Лишь отдельные островки света теплились у палаток, где солдаты перешептывались у потрескивающих костров. Где-то завели заунывную песню – о доме, о любви.
Квентин шел, погруженный в мечты. Перед глазами вставал образ торжественной церемонии: он стоит на одном колене, холодная сталь меча касается плеча, восторженный ропот толпы…
Грезы развеялись, когда его обогнали двое: рыцарь Демайр и его оруженосец Скарт, чье исполинское плечо едва не задело Квентина. Сын деревенского кузнеца, он на целую голову возвышался над своим стройным господином. Один вид это возможного будущего соперника отрезвил Квентина.
«Рано празднуешь, Бэстам! Сейчас, важна только тренировка».
Он ускорил шаг, торопясь на встречу с отцом, но резкий оклик остановил его:
– Постой, парень!
Квентин вздрогнул. В тени палатки Яго Слайна сидели две угрюмые фигуры. Себастьян Лорейн, прозванный Черным за свои траурные одеяния, восседал на обрубке бревна. У его сапог, сливаясь с тенью, лежал огромный пес – угольно-черная шерсть сливалась с плащом хозяина. Яго Слайн, развалившись в походном кресле, очищал ножом яблоко, срезая длинные спирали зеленой кожуры.
Рядом с затухающим костром, Ульрих Касс отрабатывал стойки с деревянным мечом. Лицо его блестело от пота, губы были сжаты в белую тонкую полосу.
– Ногу отставляй дальше! Дальше! – командовал Яго, отправляя в рот кусок яблока. – Это тебе не деревенские пляски! Тут нужна четкость в движениях!
Ульрих резко поправил стойку и взгляд его – быстрый, как вспугнутый заяц, – скользнул по Квентину. В нем было столько стыда и муки, что Квентин опустил глаза.
Черный Себастьян трепал пса по лохматой холке, не сводя холодных глаз со своего оруженосца. Пес довольно заворчал под тяжелой рукой хозяина.
– Кони чисты?
– Да, сэр.
Квентин выпрямился, бросая быстрый взгляд на Ульриха. В этом взгляде был немой ответ на страдание последнего – молчаливое признание, что унижения достаются всем оруженосцам, вне зависимости от происхождения.
– Сбегай к оружейнику. Он должен был закончить новые ножны для «Клятвы». После можешь быть свободен.
Квентин подавил вздох разочарования.
– Сэр Лорейн, – как можно спокойнее произнес Квентин, не выдавая в голосе негодования. – Сенешаль ждет меня.
Его отчаянная попытка, апеллировать к авторитету отца разбилась о ледяное молчание.
Из тени раздался едкий смешок Яго Слайна.
– Как тебе? – через плечо бросил Черный Себастьян своему другу. – Парнишка, по-моему, торопится поиграть в рыцаря с высокопоставленным папочкой. А тут какой-то заштатный вояка, осмеливается отвлекать его милость.
Кровь ударила Квентину в виски, щеки вспыхнули позорным румянцем.
Глаза черного рыцаря, холодные и мутные, как зимнее небо, уставились на юношу:
– Мессир Бэстам… Скажите, я задерживаю вас?
В уголке губ Себастьяна Лорейна дрогнул едва заметный мускул – признак того, что эта пытка доставляет ему удовольствие.
Чтобы совладать с собой, Квентин отвел взгляд от ненавистного лица своего сеньора. Он уставился на щит, висевший над входом в палатку – герб Яго Слайна. На нем был изображен рыцарь, преграждавший узкий мост. Внизу чернел девиз: «Лишь грешник встретит меня».
– К оружейнику, – отрезал Черный Себастьян. – Живо.
– Господин.
Квентин как можно короче поклонился. Он уже сделал несколько шагов, обдумывая, как объясниться с отцом, когда:
– Бэстам!
Квентин развернулся на каблуках. С языка чуть не сорвалось яростное: «Что еще?!»
Черный рыцарь не спеша указал пальцем в противоположную сторону.
– Оружейник… в другом конце лагеря – тихим, полным яда, голосом произнес Себастьян – Не заблудись.
Ульрих Касс замер в полустойке, деревянный меч дрожал в его потных ладонях. На потемневшей от пота рукояти выделялись влажные отпечатки пальцев. Его взгляд мельком встретился с Квентиным, полный сострадания и собственной боли.
Когда Квентин вышел за пределы видимости, он с дикой яростью пнул придорожный камень, отправив его кувыркаться в пыль. За спиной еще слышался издевательский смех Яго Слайна, напоминающий треск ломающихся костей.
От хорошего настроения не осталось и следа. Горячая волна ярости подкатывала к горлу, сдавливая дыхание.
«Я выиграю этот чертов турнир! Обязательно выиграю! И тогда… тогда мне больше не придется прислуживать этому ублюдку!»
I
I
Симон Розенби сидел на краю обрыва. “Скромный” в ножнах мирно покоился у его плеча.
Лучи солнца, клонящегося к горизонту, залили дальние горы в золотой цвет. Созерцая тихую красоту природы, молодой рыцарь вздохнул: начинающийся закат наводил на него непонятную грусть.
Озорной ветер сбивал волосы на лицо, мешая взгляду. Но Симон не замечал его проказы. Серо-голубые глаза бесцельно блуждали по горным склонам. Взгляд соскользнул с гор, к Азре – городу, зажатому в кольцо высоких, почти сияющих стен. У его подножия раскинулся осадный лагерь. Объединенная армия западных королевств, уже как два месяца держала город в железной хватке.
Легкое шуршание травы, бескрайнее небо и исчезающее за горизонтом солнце – тоска его постепенно таяла, уступая место созерцательному умиротворению.
Рыцарь присел отдохнуть после тренировки с мечом и не заметил, как спокойствие природы захватило его. Как хорошо сидеть в тени листвы могучего дерева, на еще теплой земле и бесцельно смотреть на все, что предстает перед взором. Смотреть, не оценивая хороша ли эта позиция для боя, не гадать притаились ли в тех черных расщелинах отряды вражеских лучников, не высматривать на земле следы копыт разведчиков.
Он потянулся, чувствуя приятную боль в мышцах после отработки выпадов и рубящих ударов.
Прошло уже более двух лет, с тех пор как Союз Западных Земель перешел границы Лунной Империи. Три крупных торговых города захвачено, шесть крепостей пало. Войска решиитов отступают вглубь своих земель. Скоро падет Азра – последний оплот перед сердцем Империи, древней столице Ирашив.
Но чем глубже продвигалась армия в засушливые степи, где солнце выжигало последние силы, тем сильнее угасал боевой дух. Теперь даже самые стойкие ветераны в тайне задавались вопросом – когда же закончится этот бесконечный поход?
Симон прилег на траву еще хранившую тепло дня. Вечернюю тишину разорвал крик ястреба. Окружающая природа погружалась в темноту, но свет еще не уступил позиции. Небо стало темно багровым, напоминая пролитую кровь.
Рядом с рыцарем муравьи двигались стройными колоннами. Их суетливая возня ненадолго отвлекла Симона от мыслей о тянущейся войне. Но и в мире насекомых не долго царил мир. Путь колонны пересек жук. Проходя, он задел одного из муравьев. Его собратья реорганизовались и стремительно атаковали неприятеля. Вскоре несчастного жука не стало видно под шелестящей грудой тел.
«В самих законах природы Всевышний Отец повелел своим детям сражаться. Прожить жизнь в битвах, чтобы в конце концов разделить участь проигравших – смерть.»
Приглушенные раскаты грома пронеслись над долиной – город обстреливали из камнеметов. Огромные валуны, отсюда казавшиеся черными точками, мчались по небу выпущенные исполинскими пращами. Врезаясь в высокие стены, сотрясали их, производя грохот и облака пыли, а залетая за них несли с собой разрушение и смерть.
Гром обстрела странным образом не нарушал спокойствия вечера. В траве ведут скрытый бой насекомые, среди облаков – птицы, а там внизу, в долине – люди.
«Если все идет так, как завещал Творец, то почему я не могу принять Его волю? Неужели это гордыня – жалеть нас, смертных, приговоренных к вечной войне?”
– Так и знал, что найду тебя здесь.
Симон сразу узнал голос своего друга – Жака Де Мерэ. Тяжелые шаги сминали траву, сливаясь со звуком падающих камней.
Жак остановился у края обрыва и окинул взглядом открывшуюся картину.
– Как тебе вид? – спросил Симон.
– Величественное зрелище, – друг с силой встряхнул огромный бурдюк, тыча им в сторону далеких гор. Или, быть может, в сторону самой Азры, затянутой клубами каменной пыли.
Жак Де Мерэ был на пару лет старше Симона, но из-за курчавой бороды казался старее на добрый десяток. В отличие от высокого и стройного Симона, он был шире в плечах и плотен. А в полном доспехе выглядел и вовсе ожившим воплощением рыцарства.
Наблюдая за разрушением города, Жак сделал большой глоток из бурдюка и утерев усы сказал:
– Отсюда – с высоты, вся эта война не кажется такой уж грязной.
Симон не ожидал подобной реплики от всегда неунывающего Жака. Он с удивлением посмотрел на друга. Тот присел рядом и протянул Симону бурдюк, судя по весу уже наполовину опорожненный. Вино на вкус было кислым и противно отдавало уксусом, но ждать иного в осадном лагере не приходилось.
Симон хотел задать вопрос. Тот самый, что когда-то уже звучал из ухмыляющихся уст Яго Слайна: «Ради чего ты сражаешься, Жак?». Но Жак опередил его:
– Я рассказывал тебе про возничего Черного Себастьяна?
– Себастьян что, теперь разъезжает в карете? – усмехнулся Симон.
Приятель вытянул шею к обрыву и плюнул в пропасть.
– Не-а. Заткнись-ка и послушай. В юности, служа оруженосцем, наш Себастьян частенько проделывал путь из замка сеньора через окрестную деревушку. И почти всегда, проезжая мимо деревни, встречал повозку фермера. Телега старая, скрипящие колеса. И их встреча происходила каждый вечер. Старик заискивающе кивал и поскорее старался увести телегу, давая проехать молодцу знатных кровей. Если бы только он мог знать мысли, тогда еще не Черного, Себастьяна, то избрал бы себе другую дорогу. Себастьян поначалу терпимо относился к встречам, но узнавание крестьянина и его приветливая улыбка наполняла злобой сердце нашего гордеца. С каждой встречей он все больше ненавидел это лицо. Подъезжая к месту и слыша знакомый скрип колес, он чувствовал, как в нем пробуждается гнев… даже не гнев. Свирепая ненависть.
– Чувствую, крестьянина не ждет ничего хорошего в этой истории.
– Однажды вечером он ехал домой, после беседы со своим братцем Полем – разговора, который, кстати, побудил Себастьяна дать обет безбрачия…
– Ну-ка! – брови Симона изумленно взлетели вверх.
– Это уже история для другого раза, – отмахнулся Жак, – Так вот, подъезжая к опушке леса, он снова слышит знакомый скрип колес и видит телегу. Себастьян не в духе, а тут снова этот злосчастный возничий. Тогда он приблизился к старому хрычу и нанес удар мечом в его улыбающееся лицо. Нос вдавил в череп, верхняя губа отлетела в сторону. Ты знаешь, как это бывает… В общем, изрубил он в мясо несчастного старика, а заодно и его лошадь. Но самое интересное здесь не смерть бедолаги. Себастьян так и не убил старика. Тот все также ездит на своей старой телеге.
– Что? Он стал призраком?
Жак криво усмехнулся.
– Призрак? Ха-хах! Ну, можно сказать и так. Себастьян продолжил ездить по той дороге. Теперь там была тишина. Вечер, лес, пение птиц. Представил тихую идиллию? Но Себастьян слышит скрип колес, – Жак постучал пальцем по виску, – Вот здесь. Стоит ему приблизиться к тому самому месту, как сразу всплывает ненавистный скрип и лицо старика. Сама пустота этого места кажется ему не реальной, этот лесок и дорога заполнены стариком и его чертовой телегой! Каждый вечер он прибывает в его мыслях, на этом участке дороги.
– Звучит, как проклятие.
– И не говори.
Немного помолчав, Жак сделал еще глоток и продолжил:
– Но смешное тут другое! Раз Черный Себастьян, напившись рассказывает о нем, не означает ли это, что старик покинул ту дорогу? Теперь он путешествует с самим Себастьяном. Куда бы тот ни отправился.
Тяжелое молчание повисло в воздухе. Тишина давила на виски. В ушах снова зазвенели те крики. Предсмертные хрипы, мольбы на непонятном языке, сливающиеся в жуткий хор. «Все это часть меня?»
– Знаешь, какой я сделал для себя вывод? – Жак ткнул себя в грудь. – Надо убивать здесь! В самом сердце. Если ты не можешь этого сделать, то будешь обречен на проклятие.
Ледяной вечерний ветер налетел на друзей, заставив трепетать плащи.
– Черный Себастьян в своем репертуаре, – поежился Симон, плотнее кутаясь в сине-белый плащ.
С последним залпом камнеметов, над горами повисла глухая тишина, в котором теперь были слышны редкие птичьи трели.
– Ты умеешь так убивать? – выпалил Симон.
Ответа не последовало. Окружающий пейзаж постепенно терялся в темноте сгущающихся сумерек.
– Тебе надо поговорить с Вигго, – наконец подал голос Жак. – Он тот, чья душа свободна от призраков.
– Ты про Мартузиуса? – Симон не поверил ушам. – Предлагаешь советоваться с отступником?!
Друг лишь пожал плечами – мол, мое дело предложить. Жак запрокинул бурдюк над головой, но в нем ни осталось ни капли вина. Пробурчав прощание под нос, он поднялся на ноги и пьяной походкой растворился в наступающей тьме, оставив молодого рыцаря наедине с его мыслями.
Симон спустился к лагерю, когда последние отблески заката растворились в ночи. Еще несколько часов назад осадный лагерь кипел жизнью – лязг доспехов, ругань солдат, скрип повозок. Теперь же мертвая тишина тяжелым плащом укрыла собой спящее войско. Капитан Ордена Меча, не спешил в палатку. Ему нравился ночной покой, нарушаемый лишь потрескиванием углей, да редкими перекличками дозорных. Их факелы, как блуждающие огоньки, мерцали в проходах между палатками. У догоравших костров, словно заблудшие души, сидели одинокие воины.
Прохаживаясь меж черных шатров, Симон заметил яркий огонек. Из палатки отца Бертрама, капеллана ордена Заллера, струился теплый, желтый свет. Старый капеллан был одержим знаниями – его можно было застать за чтением и в глухую ночь, и на заре. Видимо и сейчас, позабыв о времени, Бертрам засиделся за пожелтевшими страницами древнего фолианта.
Симону нравился этот немного чудной, но неизменно добрый старик. Он и Толстяк Готфри, вели себя с войнами по-человечески. Совсем не так, как напыщенные иерархи из столичных храмов, мнившие себя толкователями Божьей воли.
Симон подошел ближе, слегка помедлив, он постучал костяшками пальцев по деревяному столбу, поддерживающему тент.
– Да? – донесся рассеянный голос Бертрама – Входите…
– Не помешал? – Симон приоткрыл полог, но остался снаружи, давая старику возможность отказать.
– Нет. – в дрожащем свете свечей мелькнул приветливый взгляд – Симон Розенби? Входи.
Палатка Бертрама всегда напоминала Симону крошечную библиотеку, а не походное жилище. Под низками сводами шатра, едва не доставая потолка, высились неровные колонны книг. Обширная библиотека капеллана с трудом умещалась в двух массивных телегах, неотступно следовавших за армией.
Седовласый старик сидел за гигантским дубовым столом, заваленным древними манускриптами и свернутыми свитками. Рядом, в опасной близости от бумаг, горели оплывшие свечи, отбрасывая танцующие тени на стены из грубого полотна.
В тишине капелланской палатки, Симон почувствовал, как отступают тяжелые мысли. В этом светлом, тихом убежище, рядом с невозмутимым стариком, его тревога странным образом растворялась. Словно с головы сняли стальной шлем, сдавливающий весь вечер мысли.
– У вас так уютно горел свет… – пробормотал рыцарь, пытаясь как-то оправдать свой поздний визит.