- -
- 100%
- +
Глаза Бертрама с любопытством изучали капитана, но без какого-либо давления. С той мягкой внимательностью, с какой опытный лекарь осматривает давнего больного.
– Почему не спишь? – спросил капеллан.
Казалось, простой вопрос, но рот Симона вдруг наполнил горькая слюна. Вместо ответа он смог лишь обреченно покачать головой.
Как рассказать о всех кошмарах, о криках мертвых, что он слышит, едва голова коснется подушки?
Бертрам вернулся к чтению пожелтевшего от времени пергамента – он не был против присутствия молчаливого гостя. Симон же медленно двигался вдоль рядов книг, его пальцы мягко скользили по корешкам. Здесь были сложены фолианты всех размеров и эпох: ветхие и совсем новые, написанные знакомым западным диалектом, рунами северян, изящной решиитской вязью и витиеватыми письменами неведомых языков.
Симона привлек внимание алый переплет одного из томов. Рука сама потянулась к книге, на обложке которой выцветшей позолотой было вытеснено: «Разговор существ небесных».
– Можно? – его голос прозвучал неожиданно громко в тишине палатки.
Бертрам отложил ветхий пергамент. Прищурив подслеповатые глаза, он долго всматривался в книгу в руках гостя.
– Как духовный наставник при армии, – начал капеллан с подчеркнутой важностью, – я обязан воспрепятствовать чтению еретических сочинений… – но уголки его глаз вдруг собрались в паутинку морщинок, – Однако, закаленный в науках разум будет способен выдержать истины, излагаемые в этой книге. Читай на свой страх и риск.
Симон медленно перевернул книгу в руках, будто ожидая найти клеймо запретного знания. Не обнаружив ничего, кроме потертой кожи переплета, он уже собрался раскрыть фолиант…
– Постой.
Симон замер, с невысказанным вопросом во взгляде.
– Ты чем-то озабочен, Симон, – внезапно смягчившись, произнес Бертрам. – Не так ли?
– Наверное, – молодой рыцарь неопределённо пожал плечами.
– Давай поступим так, – капеллан поднялся, его ряса зашумела словно крылья ночной птицы. Обогнув исполинский стол, он приблизился к Симону. – Открой наугад. Первая строка, бросившаяся в глаза и будет тебе посланием от небесных духов.
Костлявый палец, похожий на иссохшую ветвь, постучал по золоченному тиснению.
– Любопытно… – прошептал Симон, ощущая в груди смесь тревоги и азарта.
– В конечном счете, лишь мы сами решаем, что для нас знак, а что… просто случайность.
– А если… – пальцы сжали переплет, – я всей душой попросив знамения, прочту описание адских мук?
В глазах старца потухли последние искорки веселья, уступив место сосредоточенной серьезности.
– Будет ли дорога назад? Это ты хочешь знать?
– Да.
– Я не знаю – признался Бертрам – Но скажи: если, ища знак, ты сможешь его отвергнуть – разве можно сказать, что искал всей душой? В таком сердце не было доверия. – Старик сделал паузу и на мгновение его морщины стали глубже. – А если не сможешь отвергнуть… то обретешь нечто, что позволит пройти через самую глубокую преисподнюю.
Мысль озарила Симона:
– Истинную веру в Отца…
В лице Бертрама было одобрение – молодой рыцарь понял суть его слов. Старый капеллан вернулся к своему столу, оставив Симона наедине с книгой.
Не колеблясь ни мгновения, Симон раскрыл фолиант. Тот был испещрен плотными строчками, лишенными абзацев и отступов. Взгляд сам упал на середину правой страницы:
«Для разума, растворенного в Абсолюте, страдание невозможно. Как тьма – это отсутствие света, так и этот мир – тень неведения. Единственно эта истина исцеляет все болезни, как свет развеивает тьму.»
Симон продолжил читать, но дальнейший текст был не менее загадочен. Он еще раз перечитал отрывок, стараясь запомнить написанное, и закрыл книгу.
– Ну? – испытывающие глаза пронзили Симона за горами бумаги – Там были адские муки?
– Нет… Даже, наоборот… – Симон все еще был озадачен прочитанным.
– Оо! – в голосе Бертрама звучал неподдельный интерес, – Понимаю.
– А я – нет.
Старик хрипло рассмеялся.
– Отлично! Если бы ты сказал, что понимаешь, я… был бы страшно разочарован.
Симон тяжело опустился на скамью в дальнем конце стола.
– О чем эта книга?
– О чем? – Капеллан уставился на потолок палатки, собираясь с мыслями – Хм… Я бы сказал, эта книга проводник к полной жизни.
– К вечной жизни? – уточнил Симон, вспоминая проповеди клириков.
Бертрам поморщился.
– Мне не нравится этот термин – слишком расплывчат, дает большой простор для толкований. Хотя… – он сделал многозначительную паузу, – если брать слово «вечность» в буквальном смысле… Определенно, да. Будь добр, передай-ка вон тот свиток слева. Да, этот. Благодарю.
Некоторое время в палатке царила тишина, которую прорезал лишь сухой шелест бумаги. Капеллан, задумчиво сдвинув брови, сравнивал два пожелтевших свитка, время от времени проводя пальцем по выцветшим строчкам.
Симон же, сидел, безуспешно пытаясь поймать крутящуюся в голове мысль. Та кружила где-то на задворках сознания, отравляя недолгое спокойствие.
– А? Ты что-то сказал? – рассеяно спросил Бертрам, не поднимая глаз от древних пергаментов.
– Нет… – ответил Симон и неожиданно для себя добавил – Хотя…
Капеллан оторвался от свитков, бросив на них последний оценивающий взгляд, и отложил их в сторону. Всем своим видом – мягкий наклон головы, внимательный взгляд, – старик выражал готовность сосредоточиться на словах молодого рыцаря.
– Вы ведь, верите в то, что написано здесь… и в книге Эола? – спросил Симон, медленно подбирая слова.
– Симон, я – священник. – Бертрам, смиренным жестом, расправил складки своей черной рясы.
Молодой капитан Меча осекся, осознав всю нелепость своего вопроса.
– Конечно… простите… Но как… – он сделал паузу, пытаясь сформулировать, – хм… как вы сохраняете эту веру? Откуда…
Капеллан мягко улыбнулся, остановив мучения рыцаря:
– Мне понятен твой вопрос.
Наступила тишина. Бертрам погрузился в раздумья, его взгляд ушел куда-то вглубь себя. Симон же, завороженно наблюдая за танцем свечного пламени, заговорил как во сне:
– Откуда в вас вера в лучшее, когда вокруг только боль и страдания? Как написанные буквы могут победить отчаяние, рожденное нищетой, людскими муками, насилием, что творится повсюду… этого я не в силах понять…
Старик кивал словам рыцаря, ощущая стоящую за ними боль. Когда тот прервал свою речь, капеллан ответил:
– Я мог бы привести цитаты из Писания Эола, но полагаю, ты спрашиваешь о моем личном опыте?
Симон кивнул.
– Что ж… – осторожно начал Бертрам, сложив руки перед собой. – Я чувствую удары судьбы так же остро, как и ты. И в отчаяние они меня не приводит, по одной причине – я прежде этого мира, ставлю более тонкий мир, что показал нам Эол Избавитель. Земля может уйти из-под ног, но, когда ты устремлен к небу, сердце обретает покой. Покой, что сохраняется даже когда ты дрожишь перед падением.
Симон нахмурился, не находя в словах священника ответа на главный вопрос. «Как обрести искреннюю веру в мир, который никогда не видел?»
– Этот тонкий мир, есть только в пыльных книгах, – темная тень легла на лицо рыцаря.
– Книги – всего лишь указатель. – Бертрам вздохнул, и в этом вздохе чувствовалась многовековая усталость. – Ощутить тот мир каждый должен в себе сам. Будь иначе, Эол давно бы сделал всю работу за нас, перенесся в небесные чертоги.
– Почему же он не перенесёт? – вырвалось у Симона. – Потому что его нет!
– Потому что мы сами не позволяем, – неотрывно глядя на рыцаря, произнес старик. – Закрыв свое сердце от веры, упорно называем это свободой.
«Если проповеди и книжные страницы – лишь указатели на мир небесный, то я застрял на пороге, не в силах сделать даже первый шаг – довериться им», – пронеслось в голове у Симона.
– Простите, за мой поздний визит, отец Бертрам, – рыцарь поднялся, его плащ зацепил край стола, опрокинув чернильницу. – Благодарю за уделенное время. Ваши слова… дали мне многое обдумать.
Старик молча наблюдал, как чернильная лужа растекается по пергаментам. В его потухшем взгляде читалась не просто грусть – горькое понимание того, что он не смог достучаться до сердца рыцаря.
Когда пришел час Волка – тот самый мрак меж полночью и рассветом, когда нечистая сила наполняет тени, – Симон брел к своей палатке, освещая путь дрожащим светом факела. Усталость гнула плечи, но сон бежал от него. Он рухнул у потухшего костра. Лагерь спал мертвым сном, лишь где-то захрипел на привязи боевой конь.
В палатке капеллана Симон еще чувствовал успокаивающее присутствие старого священника, но стоило остаться одному – и ночь сразу наполнялась призраками прошлого. Ожившие воспоминания наполнялись забытыми, но не ушедшими чувствами.
Первый бой с безжалостными северными воинами – пережитый ужас того дня въелся в память подобно раскалённому клейму.
Поцелуй Дианы – страстный и трепетный, оставивший на губах привкус меда.
Дуэль с Тумо Кори – позорное дрожание рук и горький привкус стыда.
Штурм Нэйрии – Пламя, пожирающее дома. Леденящий душу визг детей, молящие рыдания женщин.
Сидя в ночной тиши, Симон отчетливо услышал слова Жака де Мерэ:
«Тебе надо поговорить с Вигго. Он тот, чья душа свободна от призраков».
III
Первые лучи солнца осветили просыпающийся лагерь. Симон, не сомкнувший глаз всю долгую ночь, уже пробирался через воинов, еще не очнувшихся после пьянки. Многие храпели прямо на земле, разостлавшись среди пустых бурдюков и липких луж вина.
Вдалеке на западе собирались черные тучи. Ветер гнал их в сторону Азры, предвещая грозу.
Начинающийся рассвет или тяжесть бессонницы – что-то наконец ослабило стальные клещи терзающих мыслей.
«Не вера, и не памятование о Творце… Лишь забвение себя и сердечная пустота – исцеление от страданий. В этом – вся правда.» – прошептал Симон, подводя итог своему ночному бдению.
Рыцарь держал путь к клеткам. Именно там, за продовольственными складами, по соседству с палатками «походных жен» – вечных спутниц любой армии, – содержался рыцарь-отступник.
Ночное бдение помогло Симону решиться последовать совету друга и встретится с Вигго Мартузиусом – с рыцарем, кто некогда был для него образцом добродетели.
Когда капитан Отцовского Меча приблизился к клеткам, стражники, до этого лениво потягивавшие вино, разом вытянулись.
– Я хочу видеть Мартузиуса.
– Следуйте за мной, – один из стражников вышел вперед.
Симон двинулся за ним, а позади уже снова раздавался приглушенный смех – стражники вернулись к своему расслабленному времяпрепровождению.
Проходя мимо клеток Симон, не мог не смотреть на плененных решиитов. Здесь были не только мужчины, но и женщины, и даже дряхлые старики. Любой местный житель легко мог угодить сюда за отказ в «сотрудничестве».
Сквозь ржавые прутья воины-решииты внимательно отслеживали каждый шаг проходящих. Рыцарь ощущал на себе их черные глаза, прожигающие сквозь решетку. Ни страха, ни мольбы – только вызов. Но большинство узников уже были сломлены – и телом, и духом. Обессилевшие, они лежали, где придется, безвольные и равнодушные, словно живые трупы.
Клетка рыцаря-отступника стояла самой последней.
Бывший капитан ордена Пепла сидел, прислонившись спиной к стальным прутьям. На руках оковы. Голова с копной светлых грязных волос низко опущена.
Отперев замок, стражник некоторое время нерешительно встал на входе, но, поймав взгляд молодого капитана, заторопился отойти.
Вигго не поднял головы. Симон лишь сейчас осознал, нелепость решения послушать совета пьяного друга и прийти к преступнику в поисках… чего? Утешения? Наставления? Нелепость! Ему захотелось немедленно выйти. Но представив недоуменный взгляд стражников, Симон решил хотя бы ненадолго задержаться. Рыцарь подошел к решетке и взглянул на далекие тучи, предрекавшие редкую в этой пустыне грозу.
«Способен ли дождь смыть всю ту липкую грязь, в которой вязнет моя душа?»
Сначала Симон почувствовал, как по спине побежал холод. Лишь потом увидел синие, как лед, глаза, сверлящие его.
– Страшная гроза идет сюда, – кивнул Симон в сторону темного неба.
Попытка развеять молчание лишь уплотнила тишину. Сжав кулаки Симон опустился на одно колено, сравнявшись лицом с узником.
– Вигго, – светло-серые глаза молодого воина встретили безжизненные глаза отступника, – за что ты убил отца Ингмара?
Вигго Мартузиус – бывший капитан ордена Пепла, подававший большие надежды, сын благородного рода, а ныне предатель и убийца – не отводил взгляда.
Симон сразу же понял, что ошибся с началом разговора. Он обратился к Вигго с интонацией судьи, палача на допросе, но на деле являлся просителем.
«Если я хочу честный ответ, то не имею права надевать маску».
Опустив взгляд, Симон начал снова, и теперь его голос звучал по-иному – тише, сдержаннее:
– Та ночь, когда ты… когда мы взяли Нэйрию, – он с трудом подбирал слова. – Может она… изменила что-то во мне. Жестокость, огонь, крики, будто в один миг вся преисподняя изверглась на землю. Вокруг я видел не людей, а каких-то демонов. За свою жизнь, не встречал подобной свирепости…
Голос его сорвался. Он замолчал, сжав веки, будто пытаясь стереть въевшиеся образы. А потом заговорил снова, потому что молчать было невозможно:
– Мы сражались бок о бок против нашествия северян. Я помню, как ты читал молитву над каждым павшим врагом, говоря, что даже они заслужили прощение Эола, – в голосе Симона слышалось отчаяние. – Ты спас мне тогда жизнь! Я боготворил тебя, Вигго. Ты был воин, на которого я хотел походить. Что сломалось в тебе той ночью?
Вигго сжал руки, кандалы отозвались легким позвякиванием.
– Не понимаю, зачем ты пришел ко мне… – сиплым от долго молчания голосом отозвался узник.
– Жак говорит, что ты свободен от призраков, что способен убивать души своих врагов…
Симон оборвал себя. Молодой капитан понял, что не знает в чем именно был вопрос. Разве только в том, как жить с кровью на руках? Ответ на него легко найти. Достаточно пройтись по лагерю. Понаблюдать, как рыцари смеются, пьют, играют в карты в ожидании нового штурма. Заботливые мужья и отцы – дома, убийцы и насильники на чужбине. Там – возводят храмы. Здесь – сжигают их.
Два года боевого братства. Десятки сражений. Они бились спинами друг к другу в кольце врагов, делили последний глоток воды, хоронили общих друзей. Но сейчас между ними целая пропасть. Нэйрия обрушила мост, что соединял их.
И теперь Симона охватил страх: если Вигго Мартузиус – с его репутацией милосерднейшего из братьев Пепла – пал, превратившись в хладнокровного убийцу…
Он сглотнул ком в горле.
«Может единственный способ сохранить душу в аду, это потерять ее?»
Тишину прервал сиплый голос:
– Вот значит, что ты хочешь знать, – Вигго лениво откинулся на решетку, окинув собеседника насмешливым взглядом. – Могут ли у палачей быть чистые сердца?
Капитан кивнул скорее своим мыслям, чем словам Вигго. Он поднялся, собираясь уходить.
– Я почему-то думал ты сможешь понять… помочь.
– Я не твой духовник, – криво усмехнулся Вигго, – а захочешь поплакаться, в следующий раз приходи с вином.
«А на что ты рассчитывал? На исцеляющую беседу? Ты смешон.»
Уже у двери клетки до него донесся голос Вигго:
– Хочешь знать, что случилось в ту ночь – спроси у телохранителя Ингмара. Слышал, тот выжил… – внезапно его тон переменился, вся насмешка исчезла, уступив место холодной стали. – Я не помню, за что убил старика. Помню только, то, что убить ублюдка было важнее всего!
Не оборачиваясь, Симон вышел из клетки.
«Тут ты ошибся, Вигго» – мрачно подумал рыцарь.
Телохранителем капеллана был человек разлучивший Симона с Дианой Атиньзе – его первой и единственной любовью. И он скорее шагнул бы с обрыва, чем пришел к тому с расспросами.
«Тумо Кори умер десять лет назад.»
Лагерь заворочался словно пробуждающийся ото сна зверь. Уже слышались смешки и ворчание воинов, ржание лошадей, далекие звуки лютни. Воины, потягиваясь шли к сортирным ямам, умывались в бочках и раздували тлеющие угли костров. Оруженосцы бегали между палаток по поручениям своих господ, таскали воды из реки, подкладывали сено лошадям.
– Первая и вторая рота – к стенам, сменить ночной дозор! Третья рота на заготовку фашин! – доносились крики с утреннего построения.
Симон прогуливался вдоль крайних палаток, где ютились наемные воины, маркитанты и конечно, «дочери любви». Здесь было особенно грязно, земля утоптана в липкое месиво, пропитанное мочой и потом. В нос бил запах готовящегося завтрака – подгорелая конина и жаренный лук. Из одной палатки доносились сдавленные вздохи и грубые шлепки плоти. Облезлая дворняга с ввалившимися боками, трусливо обнюхав сапог рыцаря шарахнулась прочь, затерявшись в лабиринте гнилых тряпок и пустых бочек.
Еще недавно подобное зрелище, подействовало бы удручающе на выросшего в замковой чистоте Симона. Однако сейчас, окружающий смрад гармонировал с мерзким чувством, появившимся от брошенных в спину слов Мартузиуса.
«Как же ты утратил рыцарскую честь, Вигго? Что это за враг, способный сокрушить ее?»
Перед глазами, поверх грязи и суеты, всплыло то утро после падения Нэйрии.
Рассвет только занялся. Но густой дым, повисший над развалинами города, превратил день в подобие сумерек. Их компания из шести друзей расположилась в одной из немногих уцелевших таверн. Разговор сразу зашел о событии, перекрывшем радость от победы – убийство капеллана Ордена Пепла собственным капитаном.
– Демайр, ты точно что-то утаиваешь, – Яго знаком показал своему оруженосцу Ульриху, как тень всюду следовавшим за хозяином, наполнить опустевший кубок. – Вигго, наш «рыцарь без страха и упрека» и вдруг – вероломный убийца! Отступник! Здесь должно быть что-то еще…
Хоть Демайр и был моложе остальных, но ни умом, ни в боевых качествах не уступал никому из присутствующих. Темноволосый юноша стоял, скрестив руки на груди и облокотившись на перекошенный прилавок. Как всегда, молчаливый и спокойный, сейчас он хмурился, уловив знакомое злорадство Яго, скрытое под маской простого любопытства.
– Я сказал, что знал, – отрезал Демайр, его пальцы впились в собственные локти.
В таверне стало тихо. Где-то за несколько улиц слышалось пение пьяных солдат, закончивших с грабежом.
Жак де Мерэ напряженно всматривался в кружку, словно хотел найти в ней ответы. Напротив погруженного в раздумье Жака сидел Бэвор Бледный. Он методично водил ножом между треснувших досок стола, выскребая оттуда засохшую грязь. Симон сидел, откинувшись на стуле и обхватив тонкий стан черноволосой Ребекки. Та устроилась на его коленях с профессиональной грациозностью и легкими пальцами перебирала каштановые волосы рыцаря. Но Симон не замечал ни мягкости ее веса, ни ласковых касаний, его остекленевший взгляд был прикован к ножу Бэвора ритмично ковыряющим дерево. Яго с видом хозяина таверны устроился у стены, закинув грязные сапоги на стол. А в самом темном углу, словно ночной мрак принял человеческую фигуру, неподвижно сидел Черный Себастьян.
Бэвор замер, нож застыл в его руке. Взгляд уперся в Демайра.
– Может там был кто-то еще?.. – даже грубый акцент не смог скрыть надежду, дрогнувшую в голосе.
Он не забыл кто спас его жизнь в тот день на поле Гаттинса. Когда северян считали врагами, а коверкающего простые слова Бэвора «полоумным дикарем», Вигго Мартузиус был один из редких людей, кто видел в нем человека. Лишь спустя годы, – после того, как Бэвор Бледный верной службой заслужит звание рыцаря и татуировки клана скроют латные наплечники, он перестанет ощущать себя изгоем. Но смог бы он дойти до этого, без поддержки Вигго?
И теперь, когда на руках друга была кровь капеллана, Бэвор Бледный впервые за долгие годы почувствовал себя изгоем – чужеземцем с севера.
Демайр с сочувствием взглянул на растерянного Бэвора и покачал головой:
– Нет.
Ему стало жаль северянина, и он решил повторить рассказ:
– Я торопился найти кого-то разумного в окружающем безумии. Знал, что вы друзья, как и всегда, не желая участвовать в бесчинствах, заняли какую-то таверну и празднуете победу, – при этих словах Жак мрачно поднял кружку в немом салюте, – Я старался идти задворками, чтобы не видеть насилия, что с таким упоением творили наши люди…
Юный рыцарь замолчал. Челюсть сжалась при воспоминании о криках, пожарах и женщинах, которых хохочущие воины тащили за волосы.
Как и Бэвор Бледный, Демайр носил черный с белой звездой плащ Ордена Заллера. Из трех крупных рыцарских орденов, лишь заллерцы жили по строгому уставу напоминавший монашеский. Вступая в него рыцарь передавал все имущество в собственность Ордена, отрекался от дворянского титула, заменяя свой герб на четырехконечную звезду и давал клятву спасать жизни. И самое поразительное: для Демайра это не было простой условностью. Жизнь в отречении и молитвах, сделала юношу чувствительным, к той радости, что находили для себя простые ратники.
Симон ощутил жар стыда, вспомнив, как тогда напустил на себя безразличный вид, презирая слабость Демайра. Он демонстративно позволил отвлечь себя ласкам Ребекки.
Демайр продолжил рассказ. Голос его звучал тише обычного. Даже неподвижный силуэт в темном углу – Черный Себастьян – заерзал, подавшись вперед.
– Тогда-то я и увидел его бредущим мне навстречу. Серые цвета ордена покрыты пятнами засохшей крови, я подумал – обычное дело для Вигго после такой битвы. Он шел, волоча меч за собой. Лезвие скрежетало по брусчатке, высекая искры, а он… и не замечал. Но насторожиться заставило меня другое… Его мертвые глаза. Стеклянные, как у утопленника.
– Милый, мне больно, – прошептала Ребекка на ухо Симону, который только теперь заметил, как сильно сжал рукой девичью талию.
– Спросил в порядке ли он. Никакой реакции. Даже не услышал меня, так и продолжал брести. Я заметил рану у него на плече и перегородил ему дорогу. Только теперь его голова поднялась, медленно, как у безжизненной марионетки. Пустые глаза уставились куда-то сквозь меня. «А? Демайр. Рад тебя видеть», пробормотал он и продолжил свой путь в никуда. Тут-то я и увидел на земле два тела. Я сразу узнал их. Отец Ингмар и Тумо Кори. А еще кровь. Она была повсюду – покрывала землю и даже стены домов.
Демайр замолк.
Снаружи раздался смех. Грубый и жизнерадостный, он резко контрастировал с царившей в таверне атмосферой. Дверь скрипнула. Серый свет ворвался в помещение, выхватывая из сумрака лица собравшихся.
– После такой ночки самое-то промочить горло… – голос мужчины плавно сошел на нет, когда он заметил мрачную компанию.
Пятеро ратников застыли в дверном проеме. Их лица, покрытые слоем сажи и грязи выражали тупое недоумение. За их спинами висели туго набитые мешки.
– Мы думали тут пусто, – сказал самый рослый из них и едва успел пригнуться – в пяди от его головы вдребезги разлетелась глиняная кружка Жака.
Звон удара и посыпавшиеся на солдата осколки, послужили предупреждением нежданным гостям. Ратники, пятясь и спотыкаясь о собственные мешки, поспешили покинуть жуткую таверну. Дверь захлопнулась, снова погрузив компанию в полумрак.
– Простите, – сказал Жак, поднимаясь.
Он направился к прилавку, достал себе целый кубок и бурдюк с вином, затем кивнул Демайру.
– Продолжай.
– Я сразу понял – это сделал Вигго. Приказал ему остановиться… И вот так, – Демайр щелкнул пальцами. – В одно мгновение с ним произошла перемена – он набросился на меня, рубил бездумно, как сумасшедший. Каким-то чудом мне удалось выбить у него из рук меч. А потом… Я ударил. Врезал рукоятью в висок. Он вырубился, а я первым делом проверил тела. Капеллан был мертв, на лице маска удивления – будто не верил собственной смерти. Тумо был еще жив. Лежал, издавая булькающие звуки, рукой зажимая шею, а кровь все просачивалась сквозь пальцы. Само провидение тогда послало в переулок праздно шатающихся болванов, на подобии этих, – кивок на дверь таверны, – крикнул одному бежать за лекарем, а другому приказал давить на рану Тумо. Больше мне там делать было нечего. Поднял с земли приходящего в сознание Вигго и поволок прочь. Потом встретил Симона. Ну а дальнейшее, вы уже тысячу раз слышали…
В таверне повисла мертвая тишина. Даже Ребекка замерла на коленях у Симона.
– Безумие какое-то, – сказал Жак, делая глоток из бурдюка.
– Когда я уходил от лекаря, Тумо еще держался за жизнь, – подал голос Симон. – Может, чем черт не шутит, и сдюжит…
Тогда, стоя в душной палатке лазарета над ложем Тумо Кори, Симон силился понять, что чувствует. Тот лежал неподвижно – только слабое дрожание грудной клетки выдавало борьбу за жизнь. В этом бледном лице с синевой под глазами уже не было ни дерзкого соперника за руку Дианы Атиньзе, непреклонного воина, скрестившего с ним клинки, ни друга юности, чей смех когда-то радовал душу. Теперь перед ним была лишь бледная маска смерти.